Сквозь время

Разрушенная магическая Британия обновлялась с завидной быстротой: приказы о ремонте школы были изданы, установки поймать и подвергнуть судебному следствию каждого, кто так или иначе содействовал Темному Лорду в его начинаниях, ярко выделялись на каждом фонарном столбе. За одну ночь из скорбящего и разрушенного Лондон превратился в организованный и восстанавливающийся в кратчайшие сроки. Особо опасные преступники, среди которых Беллатрикс и Рабастан Лестрейндж, Антонин Долохов и даже Фенрир Сивый, несмотря на своё происхождение были приговорены к строжайшей мере наказания — поцелую дементора — единогласным решением суда. Семейству Малфоев с помощью весомых доказательств удалось вернуть себе формальный нейтралитет, а многие другие лишь ожидали вердикта в изоляторах. Северус Снейп был также единогласно оправдан и представлен к награде Орденом Мерлина первой степени посмертно. Гарри даже прислушался к совету Нарциссы — прийти на слушание, ибо его свидетельствования могли дать едва ли не больше, чем воспоминания Дамблдора и слова всех выживших членов Ордена Феникса вместе взятые. Но это не понадобилось, в его пользу было действительно много доказательств. Гарри отправился на суд вовсе не из жажды всеобщей справедливости или необходимости в связи с положением в минувшей войне. Больше всего он желал вернуть Северусу его доброе имя. Этот человек сделал слишком много для магического мира, чтобы быть забытым. Он, чёрт возьми, умер ради этого мира. Но где-то внутри Гарри понимал: Северус умер ради него, и весь мир здесь совершенно ни при чем. Он не мог связать его смерть с остальными событиями, не мог понять её необходимости, как бы ни старался напрягать все свои мыслительные способности. Тем не менее поведать обществу правду было необходимым, поэтому, напившись всевозможных зелий, делающих его чуть ли не равнодушным ко всему окружающему миру, он оделся, сделал глубокий вдох, выдох, и вошёл в зал суда на единственное из слушаний. «Какая честь, мистер Поттер, я ожидал, что вы почтите нас своим присутствием», — всплыло в его голове улыбающееся лицо министра магии. Естественно, он знал, об их отношениях с Северусом знали все без исключения, и никто ни разу не сказал им дурного слова. Все видели влияние взрослого сильного мужчины на подростка, которому предстоит трудная миссия, и молчали — кто-то с явным непониманием, кто-то с натянутой улыбкой, а некоторые — с искренней радостью за обоих. Они боялись его. Это чувствовалось во всем: в обращении, в покорном взгляде министра, в его приторно-приветливом выражении лица, в смиренном тоне и вежливом предложении занять любое свободное место в зале. О да, все там считали, что после странной победы над Лордом он стал обладать необъятным магическим потенциалом, и может щелчком пальцев превратить в пыль половину министерства. Оправдываться он не стал — не потому что хотел выгодного положения, просто ему было откровенно наплевать, кто и что будет думать. Они слишком много жили для других, это вредная привычка. На самом же деле он стал намного слабее, и даже перемещение по каминной сети вызвало определенные трудности, потому что шаткая психика сильно влияет на устойчивость магического ядра. Но главная цель была достигнута, пусть и без его помощи, и это было единственным, что имело значение. Несколько свободных часов Гарри провел там же, где и минувшую ночь — в поместье Малфоев, погруженный в безрадостные мысли. Где-то внутри, в самой глубине души таился крошечный клубок надежды, что мадам Помфри все перепутала или чего-то недоглядела, что это не смерть, а очень глубокая кома, что ситуация не настолько безнадежна и еще ничего не закончено. Ситуация в мире не волновала Гарри, равно как и его нынешний статус героя. Кому нужен какой-то орден, когда не с кем разделить радость победы и обсудить ошибки, и для чего, спрашивается, ему отвечать на сотни вопросов, если делать это нужно в одиночку. Люциуса и Драко Гарри практически не видел, но заботливая Нарцисса не отходила от него ни на шаг, безмолвно угадывая все, что нужно сделать. Откуда столько любви к нему, он не знал, да это и не имело никакого значения. Гарри ни о чем не просил, даже еда, которую ему приносили, вот уже второй день оставалась нетронутой. Большим усилием женщине удалось уговорить его выпить немного молока, но на этом все закончилось: он вновь отвернулся к камину и притянул колени к груди, устремляя взгляд пронзительно-зеленых глаз на мигающие язычки пламени. В его сердце не было пустоты или отрешенности, наоборот, эмоции били через край, но среди них — ни одного намека на что-то положительное. Боль, ярость, ненависть, отчаяние — все смешалось в адский клубок, раздирающий изнутри, и Гарри бы крушил все, что видел, если бы не понимал, что это бессмысленно. Смысл потеряло ровным счетом всё — от общения с друзьями до необходимости делать очередной вдох и выдох, потому что это больше никому не нужно. Северус любил повторять Гарри, насколько он ему нужен, говорил это каждое утро, вечером, в радостные или грустные моменты — и он поверил, запомнил и больше никогда не беспокоился о том, что живет понапрасну, потому что в нем нуждался лучший из людей этого мира. А теперь его нет, значит, смысла тоже нет. Но он дышал, хоть и через силу, потому что знал — впереди еще одна встреча с любимым человеком. Пусть это будет самый сложный эпизод в его жизни, пусть он будет даже последним, упустить возможность попрощаться значило бы совершить невероятную глупость. * * * Было больно. Очень много боли, она проникала под кожу, продирала себе путь к сердцу острыми, как кинжалы, когтями и пульсировала во всем теле настолько, что Гарри отчётливо слышал свое учащенное сердцебиение, будто кто-то выстукивал в его мозгу этот частый ритм. Боль отнюдь не физическая, которую можно было бы утолить зельями. И ещё ужас — остаться одному, быть непонятым, жить без цели, без любви, без Северуса. Самый большой страх жизни вмиг воплотился в реальность, заставляя Гарри то и дело надрывисто вздыхать, боясь, что в следующую секунду воздуха не хватит, и изо всех сил сжимать ладонь Нарциссы. Он давно оставил ей следы от ногтей на нежной коже, но подумать об этом был не в состоянии. А она стояла, обнимая его за плечо, и никто, кроме них двоих, не видел, что поддержку она оказывает не только моральную, но и физическую, не то Гарри давно бы потерял равновесие от головокружения и помутнения сознания. Неприметно ей удавалось поддерживать его стоящим ровно, хоть это стоило усилий. Гарри проклинал того, кто придумал ритуальные традиции и непременные минуты скорби, молчания, последние слова, проводы в последний путь — все это было пыткой, вышибающей из него остатки здравого рассудка. Он молчал, когда гроб Северуса накрывали крышкой. Молчал, стиснув зубы, сжав до побелевших костяшек кулаки, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами появились пятна. Главное — понимать, что все это необходимо сделать, и мертвому человеку все равно, в открытом или закрытом гробу он станет лежать. Молчал, когда этот злосчастный продолговатый сундук с телом его родного Северуса опускали в вырытую яму на глубину почти человеческого роста. Он повернулся к Нарциссе, бросился на её шею, содрогаясь от беззвучных рыданий, но молчал. Потому что все так, как нужно, потому что так хоронили и Люпина, и Тонкс, и Фреда, потому что нужно соблюсти традиции. Но когда сверху на чёрный обитый бархатом гроб стали сыпать первые горсти земли, удержать его не удалось. Гарри бросился к яме, падая на колени у самого её края, что заставило половину присутствующих испуганно охнуть. — Нельзя! Нельзя! — надрывно выкрикнул он, будто впечатать смысл этого слова было жизненно необходимо в каждого присутствующего. Он сжал руками горсть земли и медленно, не сдерживая рыданий, занес руку над крышкой гроба. Мгновение раздумий — и эта земля с яростью полетела в первого попавшегося под руку волшебника, а Гарри, набирая новые и новые горсти, швырял их куда попало — в людей, в пустоту, на землю, то только не на Северуса. — Родной мой, — сзади медленно приблизился Сириус с распростертыми руками, готовый в любой момент крепко сжать крестника в объятиях. — Стой там, — прорычал Гарри сквозь всхлипы, прожигая его убийственным взглядом. Но тот не послушался и сделал ещё шаг. В этот же момент с яростным рёвом хищника, охраняющего свою территорию, Гарри запустил в него огромный ком сырой земли — первое, что попалось под руку. — Не подходи-и-и ко мне! Никто не посмеет, никто! — закричал он, но внезапно голос сорвался, оставляя возможность только хрипло шептать. Гарри захлебывался, кашлял и снова пытался кричать, оглядываясь раненым львом по сторонам, ожидая в любой момент отразить нападение, откуда бы оно ни последовало. Но больше ни одной попытки подступиться к нему не последовало, и ярость в его голосе постепенно сменилась обреченностью. Его Северус мёртв, его необходимо похоронить, вот только мысль об этом вновь прожгла внутренности яркой болью, заставляя скорчиться прямо там, в сантиметре от ямы. Ему было очень больно, и это единственная боль, усмирить которую не представлялось возможным ни сейчас, ни завтра, никогда. Он сидел на краю, спустив ноги вниз, и затравленно обводил взглядом всех пришедших. Только часть из них — друзья, причём наименьшая. Некоторые пришли из чувства солидарности, иные от скуки, а третьи в надежде обзавестись неплохими знакомствами. Как до первых, вторых, так и до третьих ему не было никакого дела. Его столько раз выставляли сумасшедшим все, кому не лень, так что с того, если публике представится возможность еще раз понаблюдать за метаниями Золотого мальчика, непонятными другим людям. Он не говорил почти ничего связного в присутствии других, бездумно нашептывал только привычное «нет, не надо, нельзя», и желал одного — чтобы все растворились в воздухе и никогда больше не появлялись рядом с этим местом. Пусть строят свои скорбные лица где угодно, только не рядом с Северусом. Он заслужил хотя бы сейчас побыть один в тишине и покое, и, если это понадобилось бы, Гарри сам бы начал разгонять всех и каждого, чего бы ему это не стоило. Но в этом не было нужды: после соблюдения церемонии захоронения люди один за другим трансгрессировали либо просто уходили, и он был был безумно рад этому. Ушла даже Нарцисса — погладила его по плечу, дала портключ в менор и ушла, не донимая лишними банальными утешениями. Он остался наедине. Вдвоем с Северусом, о чем только и мечтал последние несколько часов — спокойно поговорить, высказаться и просто побыть рядом с ним. Разделяющие полтора метра и насыпь земли — отнюдь не препятствие для желающего быть услышанным и понятым. Конечно, Северус его слышит, убеждал он сам себя, иначе и быть не может, он всегда его выслушивал и помогал, и смерть — не причина становиться глухим. Он сидел не рядом с могилой, как должно, а прямо сверху на ней, тем самым деформируя красивую ровную насыпь, которую постарались сделать волшебники. Поводил подушечками пальцев по холодному каменному надгробию, ощущая рельефную выделку красивого шрифта. «Северус Снейп». Большой палец очерчивает неровный контур изогнутых заглавных букв, и Гарри не может не подметить, как они похожи на грациозных змей, готовящихся к броску. Истинная принадлежность к факультету у него выражена даже в инициалах, искусно выгравированных на черном мраморе. Настоящий змей, хитрый, сильный, ловкий — такой, каким и подобает быть лучшему из людей. — Северус… я долго ждал момента, когда мы сможем побыть одни… — слова твердыми комьями застревают в горле и ненадолго отступившая дрожь возвращается с первой же фразой, но он не замолкает, а только с сильным нажимом продолжает прослеживать пальцами контур букв, — надеюсь, ты не обидишься, что я молчал, когда все они говорили… Он отказался от прощального слова, хотя ему первому предоставили такую возможность. Сказать, как много значил этот человек в его жизни, а потом улавливать сплетни и собственные исковерканные слова на заголовках «Пророка» ближайшие пару месяцев? Ему наплевать, но порочить Северуса, учитывая, какими способностями к переворачиванию слов наделены журналисты, хотелось меньше всего на свете. Ни одно лишнее слово, ни один компрометирующий факт не должен быть оглашен публике, и без того знающей слишком много. Только ленивый не был в курсе их отношений еще с начала пятого курса. Но одно дело знать это по слухам, а другое — записать и полностью изменить слова самого Гарри, который бы обязательно не сдержался и сказал что-то похожее бы на сенсацию. — Представляешь заголовки «Гарри Поттер ненавидит Северуса Снейпа за его быстрый уход»? Потом в руках других журналистов это превратилось бы в «У Золотого мальчика есть свои причины ненавидеть бывшего любовника» и, в конце концов, в руках Скитер новость бы звучала как «Поттер и Снейп: ничего, кроме ненависти», — он нервно усмехнулся, — я ведь обязательно сказал бы, что ненавижу тебя. Я бы закричал это во всю округу, и ни у кого не осталось бы никаких сомнений… Ты мне обещал не уходить, если в том не будет острой необходимости. Какая необходимость заставила тебя покорно ждать смерти? Он многого не понимал. Почему Темный Лорд решил убить Северуса, почему тот позволил это сделать, но главное — он не понимал, как жить дальше, потому что в их дальнейшей жизни был выстроен четкий облюбованный план — вначале победа, потом путешествия, любовь, жизнь, счастье и только после этого — гробовая доска, одна на двоих. А теперь все решили за него, причем не волей случая, а вполне осознанным выбором самого Северуса, и этого Гарри понять не мог. — Мы с тобой могли бы быть на той поляне вместе… — всхлипнул он, прижимаясь грудью к холодной земле, в которую снова вцепился пальцами, — мы могли бы убить его вдвоем, как и хотели, помнишь? Две палочки, две Авады, одно преступление на двоих, а потом… сво-бо-да… Он не мог больше говорить, его душили слезы, а вместе с ними в душе поднималась неописуемая ярость, которой не чувствовал он, ни стоя напротив Лорда, ни в схватке с Пожирателями. Он бросил его! Оставил на произвол судьбы, осознанно лишил счастья в жизни, да и самой жизни тоже лишил. Уж не думал ли он, что Гарри поплачет, потом поднимется, отряхнет коленки от земли и поведет под венец младшую Уизли? Или Малфоя, да хоть Филча! Раз он его оставил, значит, ему было все равно, с кем проведет остаток своих серых дней тот, кому он клялся всегда быть рядом. — Северус Снейп, ты самая последняя сволочь во всем мире! — он с размаху ударил кулаком по мягкой земле, и та рассыпалась, образовывая небольшую ямку. А Гарри продолжал колотить — ладонями, кулаками, локтями, всем, чем мог, все больше разворачивая и разрывая насыпанный бугор, желая выместить на этой земле все, что не мог сказать и объяснить. — Как! Ты! Посмел! — последний яростный удар кулаком пришелся точно по центру камня, где красовалась надгробная надпись. Влетев костяшками в рельефную выделку букв, Гарри зашипел от боли, а тыльная сторона его ладони частично испачкалась кровью. Это немного остудило его пыл, и он принялся бездумно стирать отметки крови с памятника подушечками пальцев, чтобы не осталось ни одного, даже крошечного следа. Он не должен был, просто не имеет права замарать памятник, пусть хотя бы это место останется нетронутым следами мирской жестокости. Гарри тряхнул головой, заодно сметая с подбородка соленые капли слез. Полувысохшие дорожки на щеках неприятно раздражали кожу, а потяжелевшие припухшие веки заставляли прикладывать больше усилий к тому, чтобы держать глаза широко открытыми. Внезапно захотелось уснуть. Здесь, рядом с Северусом, а потом утром выслушивать долгие-долгие лекции о пренебрежении собственным здоровьем и пить Перечное литрами под чутким руководством строжайшего из профессоров Хогвартса. Он бы даже не спорил, как делал это обычно, а поспешно выполнял бы все, что ему скажут… если бы только это было возможно. Он поднял глаза вверх впервые за долгое время — закатное небо медленно заволакивало черными массивными тучами, а последние намеки на яркие солнечные лучи безнадежно исчезали. Очевидно, вскоре должен был пойти дождь, если не сказать ливень, и Северус бы потянул его в дом, закрыл все окна и двери и не давал бы даже носа высунуть на улицу до окончания такой мерзкой погоды. — Ты же сам решил меня бросить! — мстительно прошептал Гарри, устраиваясь чуть ли не клубочком под мраморным камнем, — вот и не обижайся теперь, слушаться мне больше некого! Еще много разных мыслей мелькнуло в его голове, множество раз он смаргивал слезы, стиснув зубы, чтобы не поддаться слабости в очередной раз, и, в конце концов, не заметил, как погрузился в сон — такой же тяжелый и безрадостный, как и последние несколько часов здесь. Ночью действительно пошел дождь: сильный, холодный, он продолжался несколько часов, заливая все вокруг, в том числе и Гарри, притянувшего к груди колени и уложившего на них голову. Он не мог не проснуться, и был этому даже рад — видеть во сне раз за разом, как шею Северуса рассекает мгновенный порез, и он падает на пол, отчаянно хватая губами воздух, — это слишком. Он предпочел бы умереть, забыться, потеряться где-нибудь, только бы не видеть этого вновь и вновь, иначе его рассудок не выдержит. Ночь прошла сумбурно, им овладевали противоположные чувства, разрывали его на две стороны, и без того мечущегося то к одной, то к другой мысли, вновь и вновь прокручивающего произошедшее с разных сторон. — Я не уйду… я ник-куда н-не денусь… — шептал он, продрогший под холодными каплями, которые, похоже, и не думали прекращать падать на залитую землю. — Я б-буду здесь… — повторял он самому себе, сильнее запахивал свою мантию и прятал голову от дождя, но даже не сдвинулся с места. Он пообещал ему, что будет рядом этой ночью, значит, останется, даже если природе вздумается запустить в него огромную молнию. Возможно, думал Гарри, он простудится тут, а потом заболеет и умрет — и это был один из лучших вариантов развития событий. Ведь что ждет его в дальнейшем? Пустота, одинокие холодные вечера и один бокал коньяка у камина. Это не то будущее, о котором мечтали они вдвоем в лучшие времена, не то, чего им хотелось получить от жизни, а значит, и происходить этому незачем. Утро облегчения не принесло. А возможно, это был уже день, Гарри не знал, который час, и его это не интересовало. Лежащий на промокшей земле всю ночь и нервно мечущийся из стороны в сторону под влиянием очередного кошмара он сильно испачкался, и теперь было похоже, что он провел здесь не меньше недели. Мокрая, грязная мантия, следы подсохшей земли на лице и руках, почти черная рубашка, некогда бывшая белой — все было в ужасном состоянии и нисколько не волновало Гарри. Ему больше не для кого было стараться выглядеть красивым и желанным, все это было в прошлом — и стремление понравиться, и долгие часы пребывания перед зеркалом, чтобы хоть один раз Северус не напомнил ему о вечно растрепанных волосах, долгий выбор рубашки, которая бы хорошо смотрелась с джинсами, и прочих бесконечных мелочей. Это никому больше не нужно. За последние два дня он только выпил немного молока, поэтому неприятные ощущения в животе появились довольно скоро. Однако подняться отсюда, пойти поесть — это все было так бессмысленно, что воплощать это в реальность он не стал. Бросить Северуса, чтобы закинуть в себя пару бутербродов? Об этом смешно было и подумать, люди неделями живут без еды. Намного важнее было быть здесь, рядом с ним, знать, что хотя бы сейчас им не смогут помешать или отвлечь. Серебристую сову-патронуса, приземлившуюся в сотне метров, он заметить не мог — слишком большим было расстояние, и слишком маленькой сама птица, однако она неотлучно сидела там и наблюдала за ним с тех самых пор, когда закончились похороны. Гарри сидел, прислонившись спиной к камню, с запрокинутой головой и прикрытыми глазами, когда сбоку раздались щелчки аппарации. — Кем бы вы ни были — проваливайте, — прохрипел он, не открывая глаз, но горсть земли в руках сжал, готовый, если понадобится, прогнать незваных гостей силой. — Гарри, дорогой, что ты, — послышался голос Сириуса, и пришлось устало открыть глаза. Он очень любил крестного, чтобы снова запустить в него землей, но ему было слишком плохо, чтобы вступать с кем-либо в беседу. — Мы беспокоимся о тебе, — тихо сказала Гермиона, ступая по пятам за Сириусом. На лицах обоих было действительно неподдельное волнение, у крестного Гарри даже заметил нервное подергивание века, а Гермиона была как никогда бледной и перепуганной. И, тем не менее, разговаривать не хотелось. Это их с Северусом место, зачем пришли эти двое, они нарушили ту обстановку и атмосферу, которую он старался создать за последние два дня — доверия и взаимопонимания. Он понимал, что это странно, но не мог ничего с собой поделать, отойти от могилы оказалось непосильной задачей. — Уходите. Я жив, видите? Теперь уходите, — твердо попросил он, снова подтягивая к груди колени, чтобы спрятать в них лицо. Видеть жалость друзей ему не хотелось, еще только утешений и сочувствия не хватало. Сириус между делом бросил на него очищающие и осушающие чары, но Гарри даже бровью не повел — пусть делает что хочет, ему-то какая разница, главное, чтобы не прикасались и не трогали его Северуса. — Мы очень сожалеем о твоей потере, правда, — подала голос Гермиона, подходя на шаг ближе, но, увидев, как судорожно сжимает он землю в руках, поспешно отошла, — это огромное горе, но ты должен жить дальше! Мы все готовы помочь тебе, пойдем… Гарри еще сильнее от нее отвернулся. Как она не понимает, что дальнейшей жизни просто не существует в этом огромном мире, опустевшем без одного только человека. Что она сказала бы, если бы вдруг кто-то чрезвычайно близкий ей умер точно так же, не оставив никакой надежды, никаких, в конце концов, указаний, что нужно делать, чтобы не подохнуть от отчаяния. — Слушай, ты должен понимать, что не вернешь его, даже если поселишься на этом кладбище, — Сириус всегда был человеком прямым и не любил доносить свои мысли завуалированно, хотя сейчас Гарри был бы ему за это благодарен: правдивые слова полоснули будто ножом по сердцу. Да, он не сможет его вернуть, никогда больше не услышит его голос, не оценит саркастических конструкций, выстроенных в его адрес, не будет больше ничего, но, по крайней мере, он будет рядом. Это единственное, что у него осталось, и терять это, потому что кто-то сказал «нет, дружок, ты так не должен», он не собирался. — Гарри, пойми… — Не понимаю, Гермиона! Я не понимаю! Ваш друг ударился головой, крыша поехала, рехнулся, сошел с ума! Он хочет жить и спать здесь, рядом со своим любимым человеком, и вы не имеете никакого права помешать мне в этом, даже если на все тысячу процентов уверены в своей правоте! — он сорвался. Пусть лучше на него обидятся, забудут и больше никогда в жизни не приходят сюда, потому что это — не их место. — Ты пойдешь с нами… — Нет! Нет, нет, нет! — прокричал он как пес, яростно охраняющий свою территорию и личное пространство. Он не пойдет с ними даже под угрозой смерти, более того, с удовольствием согласился бы именно на нее. Пусть только его положат именно здесь, рядом с Северусом, чтобы ничто и никогда, даже самые сильные темные волшебники, не посмели их друг у друга отнять. — Нет, ты пойдешь… — Нет, он не пойдет, — прозвучало сзади, и Гермиона с Сириусом, синхронно обернувшись, увидели Нарциссу, одетую в черное платье и с вуалью, прикрывающей половину лица — дань трауру по погибшим. На ее плечах покоилась легкая накидка, защищающая от ветра, а в руках — теплая мужская мантия. — Гарри имеет право быть там, где считает нужным, и столько, сколько потребуется, — она подошла к нему и, склонившись, набросила на его плечи эту самую мантию. Не объясняя ничего, не донимая своими поучениями, просто укрыла — и все, а потом, достав немного печенья, тоже протянула его Гарри. — Северус любит его, ты должен помнить. Он кивнул, пробормотав сдавленное «спасибо», но взгляда на Нарциссу так и не поднял. Это печенье постоянно было у них с Северусом дома, стояло в большой стеклянной вазе посреди журнального столика, и они оба в течение дня эту вазу опустошали. Обычное, круглое, с шоколадной крошкой и привкусом корицы, эльфы готовили его каждый день и приносили еще горячим, с не до конца застывшим шоколадом. Воспоминания нахлынули обжигающей волной. Он сидит в кресле рядом с Северусом, читающим очередной выпуск какого-то из журналов по зельям, а в следующую секунду хитро тянется за печеньем, уже точно зная, что не даст ему дочитать до конца. Тот замечает коварный взгляд и заранее откладывает журнал, притягивая Гарри к себе на колени. «Ну давай, корми», — усмехается он, приоткрывая рот, и тут же откусывает кусочек печенья. А потом они еще долго сидят в этом кресле, обсуждают многое, от мастерства эльфов в приготовлении печенья до последних новостей магического мира, и Гарри чувствует себя счастливым, будто никакие проблемы людей, находящихся за пределами их дома, его не касаются. Он крепко зажмурился и с трудом пришел в себя: все то же кладбище, холодный могильный камень, тяжесть мантии на плечах и тарелка свежего печенья. Пересилив себя, протянул руку к одному и поднес его ко рту — воспоминания вновь накатили, и бороться с ними Гарри уже не смог. Весь день прошел точно так же, он даже не заметил, когда Нарцисса, схватив обоих незваных гостей за плечи, вместе с ними исчезла, и больше никто не нарушал его покоя. Вторая ночь оказалась не такой холодной, как предыдущая, хотя мелкий дождик и сменился сильным ветром, но мантия надежно спасала от холодных потоков воздуха. Гарри не мог спать, он то скользил ладонями по камню в полубреду, то шептал что-то, склонившись к влажной земле, то вновь возвращался к мрамору и выписывал пальцами все те же полюбившиеся буквы поверх гравировки. — Почему именно ты… — шептал он, кусая губы почти до крови, — я не хочу здесь без тебя! Не хочу и не буду! Эта мысль посещала его все чаще, но ближе к утру овладела полностью, лишая рассудка, и единственным сильным желанием было увидеть Северуса вновь живым и невредимым любой ценой, даже если для этого нужно умереть. Особенно если нужно умереть! Однажды он рассказывал ему, что есть яд, который действует мгновенно, и жертва сразу засыпает, не успев понять, что с ней случилось. Северус даже показывал этот пузырек — багровая жидкость плескалась внутри и расходилась пузырьками. Гарри знал только одно: он должен быть в Хогвартсе. Это было то единственное, что могло заставить его подняться с места и ненадолго оставить Северуса одного — только для того, чтобы вскоре присоединиться к нему навечно. Он встал на ноги впервые за два дня, когда рассвет полностью вступил в свои права. Утренний свет солнца даже радовал, но только потому что был последним. Не придется больше выслушивать чьи-то утешения, сочувствия, видеть беспокойство на лицах друзей — поплачут да перестанут. По нему некому убиваться так, как он по Северусу.