За чертой

      Девушка в форме горничной неловко переминается с ноги на ногу. Я запахиваю пиджак и выхожу в коридор следом за Вульфом, представляя, как кровь под кожей у меня застывает и леденеет. Холод захватывает руки, добирается до груди — и меня должно охватить блаженное спокойствие.       Вульф идет впереди, чуть склонившись к девице. Что-то ей шепчет, и та тихо хихикает, и даже мне легко представить, как она заливается румянцем, как какая-нибудь кисейная барышня из романа. Так и хочется заорать: беги, глупая, это тебе не Дарси и даже не чертов Хитклифф. Натуральный Дракула.       — Пожалуйста, следуйте за мной, — как-то неуклюже вставляет девушка, при этом поворачиваясь к вампиру и лишь мельком — оглянувшись на меня.       Мир вокруг — обилие тяжелых тканей и блестящих статуэток. Из многочисленных ваз льется сладкий цветочный аромат, почти дурманящий и вызывающий ассоциации с чем-то вязким и темным.       На языке собирается горечь, пальцы немного немеют, и я напоминаю себе, что нельзя бояться. Я больше ничего не буду бояться. Никогда — в любом случае, разве мне есть, что терять? Эта мысль странно отрезвляет, ведь теперь, по сути, я совершенно одна.       Мы проходим насквозь несколько просторным залов и многочисленные коридоры. Каждый зал — словно отдельный музей со своей атмосферой. И звуки постепенно заполняют все вокруг, словно я только сейчас обретаю способность их улавливать: тиканье часов, шорохи изысканных штор, наши собственные шаги.       Вульф молчит и то и дело склоняется ближе к сопровождающей, а девчонка смотрит на него все с большим восторгом, который быстро вызывает у меня чувство тошноты. Что ж, это не мое дело, что он с ней сделает. Меня это не касается. Только пальцы сами сжимаются в кулаки, как будто я обязательно должна, просто обязана спасти эту дурочку.       Шум становится громче: слышится чей-то смех, ловкие пальцы перебирают клавиши пианино. Горничная замирает и поворачивается боком, немного наклоняя голову, а мы с Вульфом оказываемся на пороге просторного зала, большую часть которого занимает длинный обеденный стол. Во главе сидит бледная женщина с тяжелым взглядом серебристых глаз и короной седых волос. Она первая замечает меня с Вульфом, и разговоры обрываются мгновенно. Незнакомки и незнакомцы поднимаются, оборачиваются ко мне, и я замечаю, что стол пока пуст, а на лицах всех присутствующих горит одно и то же выражение удивления. Кто-то ахает, звук пианино обрывается.       Я тоже замираю, чувствуя себя игрушкой на магазинной витрине, и чтобы успокоиться, лихорадочно осматриваю сам зал: Панели темного дерева на стенах с узорами позолоты, горящая свечами люстра под потолком, камин у правой стены, в котором потрескивает пламя, не дающее никакого тепла. Слева пространство занято огромным черным пианино и несколькими креслами с кофейного цвета обивкой. На угловых изящных столиках яркими всполохами — цветы и статуэтки.       — Лора, — произносит женщина во главе стола, и я резко перевожу взгляд на нее. Она не поднимается, потому что не может: я замечаю, что она сидит в кресле, похожем на инвалидное, только представляющем настоящее произведение искусства. Резные деревянные поручни, мягкая спинка, расшитая золотыми нитями в узоре осенних листьев.       — Добрый вечер, — отзываюсь я, потому что так бы сказала героиня какого-нибудь старомодного романа, и приседаю в неловком подобии реверанса.       Из всех в этом зале я узнаю лишь Орнеллу и ее мужа, Кристиана. На обоих одежды похожего оттенка, идеально подходящие друг другу. У пианино стоит высокая женщина с суровым лицом: сухие складки у губ и бровей, неуклюжие мазки краски на веках.       — Я очень рада встретиться с тобой, — продолжает хозяйка дома, а в том, что это она, я уже не сомневаюсь. Кресло отодвигается от стола и плывет в мою сторону — действительно плывет, паря в нескольких дюймах над полом.       — И я рада с вами познакомиться, — отзываюсь я и добавляю, — со всеми вами.       Мир разбивается на тихие нервные смешки, серьезность куда-то девается, и незнакомцы улыбаются, словно оттаивают. Я успеваю уловить, как ледяные пальцы вампира пытаются ухватить меня за запястье, но исчезают. Ко мне подходят, обступают со всех сторон, позволяя забыть о неловкости и сдержанности. Я пытаюсь запоминать лица и имена.       Леди Селия с улыбкой наблюдает за происходящим, а я внутренне поражаюсь ее красоте и выдержке. Темное платье оттеняет ее бледность, кружева охватывают тонкие запястья лежащих на подлокотниках кресла рук.       Кристиан Нери представляет меня своей семье: сестре Франческе, той самой женщине, что играла на пианино, и ее мужу Орсино, называя при этом с десяток других имен. Я не могу запомнить всех сразу, а потому пытаюсь сконцентрироваться на тех, кого узнаю. Знакомлюсь с дочерью Орнеллы — Магдалиной, высокой и стройной девушкой примерно моих лет, затянутой в футляр сливочного платья и с длинными темными волосами, убранными наверх так, что только несколько локонов падают на лицо. Словно фарфоровая куколка, чем-то похожая на меня, она приветливо улыбается и тянется заключить меня в объятия, пока я смущаюсь.       — Удивительно похожа на Софи, — вдруг слышу я и резко оборачиваюсь, чтобы встретиться со взглядом Кристиана. Рядом с ним сестра тихо смеется, словно над какой-то только им понятной шуткой. Молодой человек с печальным лицом стоит рядом с ними и нарочито не смотрит в мою сторону.       Наконец голоса рассыпаются, люди возвращаются за стол, и я присоединяюсь к ним вместе со своим спутником, о котором почти успела забыть. Кристиан отодвигает для меня стул, чтобы я села рядом с ним, с другой стороны от меня садится Вульф. Вампир кажется спокойным и расслабленным, но я замечаю, как пальцы его дрожат, как он стискивает зубы, оглядываясь, настороженный и серьезный. Меня колет осознание: а ведь ему может быть так же непросто, как мне. Среди чужаков, когда единственное знакомое лицо принадлежит врагу…       — Так ты училась в Хогвартсе, я правильно поняла? — окликает меня Франческа. У нее светлые волосы и странная улыбка.       — Да, — откликаюсь я, — летом как раз сдавала СОВ.       — Ах, СОВ… британская система такая… — она усмехается, но беззлобно, как человек, привыкший к определенной модели поведения, — в нашей семье мы обычно учим детей дома либо в частных школах. Вот Фабиан, — она кивает на того самого печального юношу, который так и не смотрит в мою сторону, вместо этого уставившись в пустую чашку перед собой, — выпускник колледжа магии имени Святого Сальваторе, это в Вене. Потрясающая программа!       — Франческа, — обрывает ее вдруг хозяйка дома, и та послушно замолкает, не прекращая улыбаться. Леди Селия смотрит на меня ободряюще, — мы очень много слышали о твоей школе. Хогвартс не зря считается одним из лучших учебных заведений в мире. Мистер Вульф… вы тоже ученик?       — Учился в Рейвенкло, — отзывается вампир, и я мысленно усмехаюсь. Да, учился, если не уточнять, что всего пару лет, после чего бежал, чтобы примкнуть к армии зла. Чудесный послужной список.       — Это впечатляет. Лора, ты тоже с Рейвенкло?       — Нет, Слизерин, — отзываюсь я. Хозяйка меж тем подает какой-то сигнал, и слуги начинают приносить еду.       — О, Слизерин, — повторяет кто-то за столом, и мне кажется, что я слышу нотки удовлетворения. Конечно, вспоминаю я, ведь на гербе этой семьи змеи.       Блюд так много, что на миг мне кажется, будто я и не уезжала из школы, разве что тыквенного пирога нет. Вместо него многочисленные виды запеченного мяса, овощное рагу, крем-суп… Напитков тоже много, я вижу несколько сортов чая, фруктовые соки и вино.       — А чем ты увлекаешься, Лора? — снова окликает меня хозяйка, пока я как завороженная смотрю, как в мой бокал льется вино.       — Я… много читаю, — отзываюсь я и мысленно добавляю, что Эйприл читает больше. Горло сжимается. — А еще рисую, но ничего особенного.       — Зейн тоже рисует, — добавляет откуда-то сбоку знакомый голос Орнеллы.       — О, это чудесно!       — Я уже выбрал комнату, из которой сделаю мастерскую. Надеюсь, вы не против? — улыбается вампир, ловко пряча дрожащие руки у края стола.       — Разумеется, нет. Наша семья всегда поощряет искусство, — замечает еще более дружелюбно леди Селия.       Мир вокруг — шорох десятка голосов, звон столовых приборов и крепнущий смех. Я постепенно успокаиваюсь и тоже принимаюсь за еду, в перерывах отвечая на все новые вопросы. Мой любимый предмет — очевидно, история магии и факультатив по литературе. Нет, я не особенно хорошо знакома с директором. У меня много друзей, с которыми я не забуду поддерживать связь. В будущем мне хотелось бы путешествовать по миру, я уже бывала в Германии, но только там.       — Я слышал, пару лет назад в Хогвартсе погибли двое учеников? — вдруг припоминает кто-то за столом, и я замираю, не донеся вилку до рта.       — Несчастный случай, — быстро отзывается вампир рядом со мной. Я вижу, как тонкие обожженные пальцы цепляются за край стола.       — О боже, а что произошло?       — Нападение сторонников Сами-Знаете-Кого, — все так же ладно продолжает Вульф. — Акт террора, к счастью, Министерство быстро отреагировало.       — Какой кошмар! — выдыхает Франческа и морщится, опрокидывая в себя фужер вина, — как я рада, что до нас не добрались эти варвары. Мы столько натерпелись еще во времена Гриндевальда, подумать только…       — Между прочим, это весьма интересно! — встрял средних лет мужчина, сидящий подле болезненной блондинки, — когда Сам-Знаете-Кто только собирал силы, многие пророчили ему славу второго Гриндевальда, но его власть так и не вышла за пределы острова. Фабиан, — мужчина повернулся в сторону юноши, — кажется, ты посвятил свою курсовую поиску сходств и отличий вышеназванных магов?       — Это было просто… для развлечения, — протянул юноша, не отвлекаясь от тарелки, — мне хотелось провести исследование, я не планировал его публиковать.       — Публикации! — встряла уже раскрасневшаяся от вина Франческа, — целых шесть, между прочим. В «Вестнике молодого мага», «Наследии Мерлина»…       — Бабушка, не надо.       — Он такой скромник, — отмахнулась женщина, — кстати, я давно не слышала, чтобы у выпускников Хогвартса имелись какие-то научные достижения…       — Франческа, — леди Селия вздохнула и красноречиво взглянула на соседа говорившей женщины. Тот поднялся из-за стола и потянул Франческу за собой.       — Пойдем, мама, ты очень устала.       — Ты так думаешь, дорогой? — отозвалась та как-то отрешенно и позволила себя увести.       Разговор продлился, но уже не касаясь опасных тем. Я заставила себя забыть о том всколыхнувшемся волнении после вопроса о смертях в школе, но какая-то далекая фоновая тревога все равно ощущалась. Ужин завершился, и беседа плавно перетекла в соседний зал, более просторный и оформленный в смешении серых и багряных тонов. Я заметила, как скоро присутствующие раскололись на несколько групп, очевидно, поглощенные вспыхнувшими разговорами. Молодые люди примерно моего возраста образовали свой тесный кружок возле пышущего жаром камина, и я то и дело поглядывала на них не без зависти. То были две девушки: Магдалина и светловолосая Нери, имени которой я не запомнила; и тот самый Фабиан, который в кругу знакомых уже не казался таким печальным.       Вульф не отходил от меня и активно участвовал в беседе с леди Селией, Кристианом и парой, состоящей из болезненной блондинки и лысеющего уже волшебника с подкрученными усами и подергивающимся глазом.       В какой-то момент я уже потеряла нить разговора и только механически кивала и улыбалась в ответ на реплики и замечания. Вечер закончился тем, что светловолосую женщину попросили спеть. Та, краснея и кусая губы, согласилась, утверждая, что это не повредит ей в болезни.       Она пела на итальянском очень красиво и тонко, но я не понимала слов. Все слушали с молчаливым вниманием, а потом группки говоривших стали рассасываться. Уставшие гости расходились по спальням, кто-то предложил переместиться в библиотеку.       — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросила леди Селия, и я выдавила улыбку.       — Немного устала, — призналась я, и женщина кивнула, словно такого ответа и ожидала.       Попрощавшись с теми, кто еще оставался в зале, мы с Вульфом ушли. Поздний вечер окрасил коридоры в темные тона, немногочисленные подсвечники на стенах заставляли статуэтки или даже вазы с цветами отбрасывать странные изломанные тени. Вульф молчал, пока мы шли, да и мне не хотелось что-то говорить.       Я остановилась только перед дверью своей комнаты и обернулась, уверенная, что сейчас-то вампир нарушит молчание, но он даже не взглянул на меня и молча скрылся в своей спальне. Это оказалось… странно неприятно.       Только теперь я осознала, как сильно устала — по-настоящему выбилась из сил, так что упала на кровать прямо как была в платье. Только выпуталась из пиджака, и свернулась клубком. Невероятно, думала я, этот день теперь казался мне просто бесконечным. С прошлой ночи, казалось, минуло несколько сотен лет.       С прошлой ночи…       Я вдруг поняла, что осталась совершенно одна. Это было то холодное, остро режущее понимание, от которого я отмахивалась при свете солнца. Одна — действительно одна, и меня пробила дрожь. Глаза защипало, и я зажмурилась, сдерживая слезы. Не стану плакать, ни за что не заплачу.       Но в темноте, когда мир вокруг очертился лишь неразличимыми силуэтами, нахлынуло все, от чего днем удавалось отстраниться. Ужас новой обстановки, тревога неизвестности, боль от связей, которые должны разорваться… я почти ощущала, как тяжелые тросы тянутся от моего сердца вдаль — к людям, которых я больше не должна была увидеть. Ко всем, с кем попрощалась навсегда.       К тому, кому обещала, что это навсегда. Что я больше не вернусь.       И теперь последнее воспоминание жгло изнутри, словно чужие прикосновения впитались в самую кожу. Губы саднило, по спине побежали мурашки, очерчивая тающий след чужих колких пальцев. Запах трав — полыни и мяты, запах книжной пыли и мужского тела, тесно прижатого к моему… они заполнили мир вокруг так, словно вовсе не были лишь иллюзией.       Я зашарила рукой по одеялу и подтянула к себе то, что попалось: чужой пиджак и плюшевую игрушку. Что-то такое реальное. Прижала обе вещи к груди и тихо молча заревела, как последняя идиотка.       А что, если это не пройдет? — вдруг подумала я и испугалась. Если эта боль никогда не утихнет? Что, если своим последним вымоленным желанием я обрекла себя на вечность безумия и пытки? Если это последнее такое сладкое воспоминание сведет меня с ума?       Мне вдруг захотелось не быть одной. Чтобы пришел хоть кто-то, кто угодно. Пусть даже это будет Вульф, чтобы смеяться надо мной. Мне просто захотелось ухватиться за кого-то, чтобы не чувствовать себя тонущей в этой пустоте.       Но никого не было. Только чертов зеленый Йода в моих объятиях.

***

Кристина

      Кровь смешалась с водой, тоненькой струйкой утекающей в водосток. Девушка замерла над ржавеющей раковиной, вглядываясь в отражение: вот капля крови набухает на губах, крупнеет и алеет, вот срывается вниз, скользит по подбородку и замирает надолго перед тем, как капнуть в воду.       Дотрагивается до губы — немного больно, на скуле уже расцветает темное. Неожиданно, думает Кристина, все это довольно неожиданно. Вот она протягивает дурацкое письмо, а в следующий миг рыдающая девчонка бросается на нее с кулаками. Кристина засмеялась и прижала холодеющую ладонь к губе. Мордред, вот это да.       Где-то под кожей точно так же набухает веселье, слепое и безжалостное.       Она сбрызгивает лицо водой, расчесывает волосы, поправляет мантию. И совсем не больно. По колдорадио взволнованный диктор вещает о нападении неизвестных на группу маглорожденных, отдыхающих в Европе. Конспирологи обсуждают тайный заговор магического правительства и возможность того, что наследники двух величайших черных магов в любой момент могут всколыхнуть спокойную воду Британии.       Кристина выуживает из-под подушки фляжку и делает глоток. Жидкость уже давно не обжигает горло, на языке будто битое стекло.       Даже в коридоре слышны чужие сдавленные рыдания. Должно быть, Уилсон все пытается успокоить подругу. Может, посоветовать сходить к Помфри? Что-нибудь успокоительное — и никакой больше истерики. Или можно предложить хлебнуть из своей фляжки… нет, обойдутся.       Она скатывается по лестнице в темную, освещенную одним лишь камином, гостиную факультета и замирает: мальчишка сидит на диване совершенно открыто, будто за одно лишь его здесь присутствие не может получить в спину десяток Ступефаев. Кристина подходит ближе: парень не двигается, вертит в руках клочок бумаги и молчит, уставившись в пламя.       — Не боишься так сидеть? В открытую? — самым равнодушным тоном интересуется Лоуренс и, перемахивая через спинку дивана, бухается рядом.       — Буду только рад, — отзывается гриффиндорец, не поворачивая головы. Кристина усмехается и откидывается назад. Взмахивает палочкой, и из колдорадио на столе рвется писклявый голос Селестины Уорлок. Парень морщится, но не просит выключить или сделать потише. Девушка крутит палочкой, перебирая редкие станции, пока не ловит выступление Ведуний. Мужские голоса режут тишину, и Лоуренс начинает кивать головой в такт.       В песнях ни грамма нежности, только искушающий шепот о соблазнительной грязной крови. Не зря все чопорные чистокровные мамаши презрительно кривят губы от одного упоминания этой группы.       — И если завтра я умру, если я умру, подкошенный зелеными лучами, я заберу с собой, заберу с собой все воспоминания о твоей грязной крови и пытливом рте… — воет Лоуренс, закрыв глаза и двигая всем телом в ритме музыки.       — Прекрати, — не выдерживает парень рядом, и девушка смеется в голос, но не замолкает. Кажется, она чувствует, как под чужой кожей так близко пульсирует злость, как набухает ярость, словно капля крови из разбитой губы.       Гриффиндорец молча поднимается, и Лоуренс резко распахивает глаза. Это кажется таким неправильным, что он просто собирается уйти.       — Она вас бросила, — резко замечает Кристина и облизывает губы. Сама точно не знает, зачем это делает, но продолжает, — видимо, не такие уж вы были хорошие друзья? Или… или из нее такая себе подруга.       Он щурится, замирает, и Лоуренс улыбается, понимая, что попала в цель. От этого свербящая острая боль внутри становится слабее.       — Зачем ты это делаешь? — вдруг спрашивает Джексон, и она моргает.       — Что делаю? — переспрашивает девушка и извивается под музыку. Гриффиндорец зачем-то садится рядом и тянется к ее лицу. Мягкие теплые пальцы касаются поврежденной скулы, задевают разбитую губу, и девушка отворачивается.       — Ты как открытая рана, — добавляет парень, — так и сочишься гноем и кровью.       — Ты несешь бред.       — Ты все ждешь, когда тебя спасут? — ласково добавляет парень, и девушка чувствует непрошеное жжение в уголках глаз. — Ждешь, когда кто-нибудь заметит, как тебе больно, и захочет помочь.       Она стискивает зубы, голос из приемника начинает казаться каким-то издевательством, а чужие руки резко пропадают.       — Никто тебе не поможет, — жестко колет юноша, — потому что в тебе уже нечего спасать.       И уходит.       Кристина слышит, как шаги удаляются, как с шорохом стена пропускает чужака наружу, а потом резко взмахивает палочкой, заставляя радио замолкнуть. Рыдания рвутся наружу, но звучат какими-то хрипами. Глаза сухие, их просто жжет. Лоуренс закусывает собственную ладонь и терпеливо ждет, когда боль успокоится, схлынет, как волна после бури.       Ее всю жжет изнутри, как будто кто-то вылил настой бадьяна на открытые раны. Все горит от какой-то ослепляющей ненависти, одуряющей. Равнодушие лопается, как мыльный пузырь.       Девчонка подрывается и бежит обратно в спальню. Вместо рыдания из горла вырываются задушенные выдохи. Слез нет, может, именно поэтому так больно. Лоуренс залетает в холодную ванную и корчится в углу душевой кабины. Жмурится и прижимает пальцы к горлу, в котором так сухо и больно, которое непослушно сжимается и исторгает жалкий писк. Впивается ногтями в кожу и тянет вниз, снова и снова пытаясь унять нестерпимый зуд под кожей, пока не понимает, что под ногтями уже красно от крови.

***

      В дверь стучат. Вульф поднимается, соскальзывает с кровати, не потрудившись натянуть брюки. Голова пульсирует, в дрожащих пальцах так и замирает догорающая сигарета. Девушка на пороге смущенно моргает, взгляд скользит по его голому торсу, добирается до верха трусов-боксеров, и недавняя горничная нервно хихикает.       — Ты что-то хотела? — как ни в чем ни бывало интересуется вампир, с удовольствием замечая, что девушка распустила светлые волосы и накрасила глаза. Хорошенькая.       — Я заметила, что вы ничего не ели за ужином, — взволнованно выдавливает девушка и приподнимает повыше поднос, который держит в руках. На нем тарелка с фруктами и бутылка вина.       — Это так мило с твоей стороны, — улыбается Вульф, сжимая догоревшую сигарету в спрятанной за спиной руке. Девушка сглатывает, глаза ее темнеют предвкушением.       — Тебя ведь зовут Виктория? — припоминает вампир, и она кивает. Юноша отступает в сторону, давая ей пройти, а потом закрывает дверь.

***

      …Я задыхаюсь.       В темноте его лицо — бледное, сосредоточенное, глаза закрыты, с бескровных губ не срывается даже звука. Каждое прикосновение, каждое движение — словно раскаленным прутом по коже, и я кричу, хватаюсь за его плечи, прижимаясь еще ближе. Еще теснее. Его волосы под пальцами неожиданно мягкие, кожа на вкус горьковатая, как полынь. Еще одно движение. Еще один колкий поцелуй — и я вот-вот умру, растворюсь в нем без остатка…       — Сев, — выдыхаю я.       Острая боль пронзает шею, в горле замирает крик, и страх быстро вползает в каждую клеточку тела. Клыки терзают мою кожу, неровные все в ожогах пальцы обвиваются вокруг моих запястий, не давая пошевелиться. Я пытаюсь кричать, но звука нет. Только тишина-тишина-тишина…       Я сажусь на кровати, прижимая руки к шее. Меня мутит, глаза жжет от слез. Боже. Отпихиваю дурацкую игрушку подальше от себя, а потом поднимаюсь на ноги. Платье неприятно липнет к вспотевшей коже, голова кружится.       Дверь за моей спиной резко хлопает, и я вздрагиваю.       — Вульф? — окликаю я, но ответа нет. Это была дверь ванной, вдруг осознаю я, и чувствую, как табун ледяных мурашек проносится вдоль позвоночника.       Сквозняк. Но… дверь же была закрыта?       Наверное, мне послышалось.       Я трясу головой и отхожу к окну. Все этот дурацкий сон. Хотя… в самом начале он был хорошим. Даже очень хорошим. Я отодвигаю штору в сторону…       — А-а-а…       Крик обрывается. Показалось. На балкончике никого нет, просто дурацкая игра лунного света.       За спиной снова что-то хлопает, и я подпрыгиваю на месте. Это точно была дверь, мне не показалось. Страх колет под кожей, стискивает грудную клетку.       — Вульф? — зову я, надеясь, что это его шутка. Или издевка. Никто не отзывается, и я медленно иду к двери в ванную, отчаянно прислушиваясь. Ни звука. Мои шаги тонут в мягком толстом ковре.       Я подхожу к двери, берусь за ручку и поворачиваю. Все еще ни звука, даже когда я осторожно приоткрываю дверь. В ванной темно, полоска света медленно ширится, ползет к огромной утопающей в полу ванне…       Визг рвется из горла сам собой, я резко отшатываюсь назад, а дверь открывается шире. Ванна заполнена темным, и в ней кто-то есть. Кто-то шевелится, поднимается. Светлая сорочка заляпана темным, с длинных волос капает… Женщина медленно оборачивается, с рук ее льется вязкий багрянец. Она оборачивается…

***

      Виктория стонет и извивается, ее горячие руки шарят по его телу, куда только могут дотянуться, царапая короткими ноготками. Вампир движется быстрее, закусив губы, по лбу скатываются капельки пота… Девчонка вскрикивает и прижимается к нему, впивается зубами в его плечо…       Из-за стены раздается визг — и тут же обрывается.       Он скатывается с кровати, на ходу натягивая трусы. Виктория приподнимается, глядя на него темным потерянным взором. Он хватает с пола какую-то тряпку и кидает ей.       — Одевайся и уходи.       Девушка что-то обиженно отвечает, но ему все равно. Он понимает, что неоправданно груб, голод делает его еще злее. Вампир вырывается в коридор, приближается к соседней двери и стучит. Никто не отвечает, но Вульф различает какие-то другие звуки. Он толкает дверь и врывается внутрь.       — Грей, что…       Он не сразу понимает, где она. Скорчилась в дальнем углу, зажимая руками рот, из которого рвутся крики. Парень подлетает ближе, опускается к ней и трясет за плечи. Слышит, как в коридоре удаляются шаги.       — Грей, — зовет он.       Девчонка отмирает, распахивает глаза и смотрит на него слепо и ошарашенно. Ее трясет, губы искусаны до крови, бледная кожа под его пальцами совсем холодная. И вдруг визжит, отпихивает его руки, зажмурившись, слепо бьет наугад. Вампир почти чувствует, как у нее под кожей плещется страх, слышит, как заходится сердце, а кровь пульсирует у самых висков, отдаваясь эхом его собственного кошмара.       — Стой, стой, — шепчет он, перехватывая руки, притягивая девчонку к себе, обнимая ее тесно-тесно, — это просто сон, всего лишь дурацкий сон. Все в порядке, Грей, все хорошо.       Она рвется, дрожит в его руках, а потом обмякает. Ее волосы пахнут медовым шампунем, кожа под его пальцами — неровная, а сердце шарахает, словно барабан. Крики обрываются, перерастают в тихий тревожный вой. Магия неровными всплесками оседает на них обоих.