смертоносный гедонизм

38, Гарольд.

♬ Marilyn Manson — Saturnalia.

Если бы я знал, что то было последнее наше взаимодействие на долгие годы, я вел бы себя иначе. Но из песни слов не выкинешь, невозможно предугадать цепочку дальнейших событий, мы отдаёмся эмоциям, а потом жалеем о своём поведении, не имея возможности ничего изменить. В один момент София просто исчезла — перестала появляться в офисе матери, перешла на домашнее обучение, а потом, как много позже мне стало известно, уехала учиться в другую страну. Спрашивать о ней у Николь казалось сущим сюрреализмом и за последствия я не мог отвечать. Говоря честно и откровенно, тогда я боялся за свою задницу. Знал же — если родители Софи узнают о нашей связи, ни о какой работе в журнале не может идти и речи. Что хуже, её отец с удовольствием откромсает мои гениталии, а мать под предводительством бабушки засадит в тюрьму. Каждый из предлагаемых вариантов не мог удовлетворить, я в любом случае выходил виноватым, а Софи — трудный ребенок, невинный младенец, совращенный взрослым. Я был счастлив, что она свалила из моей жизни и перестала отравлять мои будни гадким влечением. Но прошёл год. Два. Три. Пять. Семь. Ни разу она не появилась в городе, даже намека не подала на своё существование. Никто из наших общих когда-то друзей не знал, жива она или нет, Николь тоже никогда не заикалась о дочери, будто у неё вовсе не было детей. Бернадет на дух меня не переносила, спросить у бабушки о внучке я не посмел, упоминать о ней было бы бестактно. Однако, траур никто не объявлял, что дарило мне надежду. Сначала я радовался, что избавился от тяжести в голове и в штанах, полностью посвятил себя практике и впоследствии работе. Потом до стиснутых кулаков злился, что София превратилась в эгоцентричную суку и даже не задумывалась о том, чтобы приехать домой хотя бы на несколько дней, как делали все нормальные люди. С течением времени моя злость трансформировалась в отчаяние и тоску. А следом в жгучее раздражение. Именно в тот момент, когда я балансировал между алкоголизмом и хронической занятостью, она вернулась. Жаль повод был далеко не приятный — её привела ко мне смерть отца. «Ко мне» громко сказано, скорее, к семье и друзьям, от меня она держалась вдали. К моему собственному удивлению, это не выглядело, словно Лимонже пыталась уколоть или доказать что-то, она действительно перестала замечать моё присутствие рядом и погрузилась в скорбь по близкому человеку. На фоне разгульной жизни матери, верный и любящий отец выглядел в разы выгоднее, София доверяла ему и, почему-то я был уверен в этом, общалась куда теснее и чаще. Представлять, какой ущерб событие принесёт в жизнь девушки, не приходилось — я впервые увидел её слезы, все сразу стало понятно. Взросление сказалось на ней положительно, в двадцать четыре года Лимонже выглядела — кто бы мог подумать — женственной, носила платья и укладывала непослушные волосы в замысловатые причёски. Это подтолкнуло меня использовать интернет, чтобы разузнать о её жизни детальнее. Закрывшись в своём кабинете, я чувствовал себя подростком, скрывающим от родителей взрослые журналы под подушкой. Мониторинг всемирной паутины принёс вести о том, что у Софи трое детей. На мгновение я обомлел, потому как вообразить эту оторву в роли матери никогда не смог бы даже в самых диких фантазиях. Чему она в состоянии научить? Как курить и совращать? Чему научит тот, кому самому требуется хорошенькая порка за отвратительное поведение, порчу чужого имущества и игру на нервах? Но это правда — Софи стала работающей матерью, ловко маневрируя между семейной и публичной жизнью. С тех самых пор я превратился в шпиона, втихомолку отслеживающего жизнь Лимонже — послужной список вырисовывался приличный, тогда как я был нацелен исключительно на «Бомонд» и всё свое время, силы, идеи отдал журналу. Её карьера началась в венгерском рекламном агентстве, где она стажировалась в качестве медиабайера — сотрудника, занимающегося переговорами о покупке рекламных мест и эфирного времени. Промотавшись в нервной обстановке год, закончила обучение в университете на заочном и перешла в ранг копирайтера, заработав доверие у начальства. Спустя еще полтора года стала колумнистом, ведущим постоянную колонку в малоизвестном издании в Будапеште. Следом её перекинуло на телевидение на должность руководителя отдела внеэфирного промо, которой она отдала пять лет жизни, но и с ней пришлось распрощаться, когда у одной из дочерей развилась астма. По временным рамкам это был как раз период адаптации после смерти отца, поэтому неудивительно, что Лимонже не стала бороться, а отпустила ситуацию и переехала с детьми в Швейцарию, поближе к свежему воздуху. Два года и десять месяцев проработала обозревателем женской хроники в интернет-магазине, а после перебралась в солнечную Португалию, поселившись на побережье Атлантического океана, где жила последние несколько лет и трудилась литературным агентом. Созерцая за подъемами и спусками, удары были столь сильными, что я дивился, как только у неё хватает эмоционального заряда начинать все сначала снова и снова. Справедливости ради следует отметить, с трудностями она справлялась достойно, сильно пыталась стать лучшей — не могла себе позволить быть хуже. В одном из номеров «Glossy», за развитием которого я активно следил и заказывал ежемесячный выпуск по почте, София выступила в качестве интервьюируемого и рассказала подробнее о своей семье и детях, что помогло мне хоть немного осознать феномен её материнства, который никак не укладывался в моей голове. Когда она была беременна, ощущала, что «интересное положение» дается намного сложнее, чем её готовили врачи и книги. Очень страдала от токсикоза, головной боли, а после УЗИ стало понятно, в чем же дело — Лимонже вынашивала под сердцем тройняшек. Беременность, хоть и была достаточно тяжелой, протекала без осложнений, и все обследования показывали, что дети абсолютно здоровы. А на 31 неделе внезапно начались схватки, доктора больше суток боролись за жизнь малышей и победили — вскоре на свет появились две девочки и мальчик. Сына назвали Ридом, дочерей Розет и Патрис — Софи не изменяла своим корням и, несмотря на то, что уехала из Франции, имена своим детям дала французские. Часть меня казалась уязвленной, как от удара в солнечное сплетение, ведь всё это мог иметь и я, приходя домой после работы каждый день, если бы не обстоятельства, другая же искренне радовалась, что хотя бы у кого-то из нас жизнь удалась. Жаловаться мне было решительно не на что, если судить по обложке: холост, успешен, привлекателен для потенциальных клиентов — предложений по работе уйма. Положение моё было прочно, я достиг желанных высот на должности главного редактора журнала и к тридцати восьми годам показал себя во всем блеске: недурно стрелял, прекрасно играл в теннис, щедро жертвовал на добрые дела. Нутро же в отличие от внешней оболочки давно прогнило, от одиночества я схлопотал пристрастие к алкоголю, дошло до того, что даже утро не мог нормально встретить без стакана джина. Ради собственного престижа, как считали многие, выкупил поместье на окраине и переехал из шумного центра ближе к природе. Хотя если бы кто-то захотел поинтересоваться моим личным мнением, переезд был спровоцирован усталостью от однообразной жизни и постоянного надзора. В моем доме с тех пор все окна скрыты за тяжелыми темно-зелеными шторами.

♬ Finneas — I Lost a Friend.

Ранней весной, в начале очередного календарного марта, Николь ощутила жжение в грудной клетке, а уже вечером её везли в больницу, где она скончалась от сердечного приступа через несколько часов. Весь город впал в ступор от разлетевшейся новости — казалось, эта женщина существовала всегда, и заменить её кем-то не предоставлялось постижимым. Софи пришлось взять отпуск на несколько недель за свой счёт, чтобы вместе с детьми вернуться домой и помочь Бернадет организовать похороны и поминки. Пусть и на один день, но все же на городок опустилась чернеющая тьма смерти, холод и морось задержались в воздухе чуть дольше положенного, провожая женщину, живущую столь ярко и молниеносно. Мои нервы, натянутые до предела, болели так, словно их скребли лезвием. Наблюдать за бесконечно долгой процессией прощания было невыносимо. Я склонил голову набок, прикипая взглядом к Софи: слева от меня сидели мои родители, справа — чета Лимонже, включающая как младшее, так и старшее поколение. Стайлсы пользовались уважением в обществе, а так как все кругом считали нас ближайшими друзьями семейства Лимонже, всегда выделяли места поблизости друг от друга. Для меня это был способ насиловать внутренности без проникновения, технически — никакого наказания преступник не получит. Проклятие разливалось по венам, искрило к самому сердцу, билось сильнее, быстрее, ярче. А потом стихало осторожно, давая ощутить нагнетание, как будто ураган приближается в который раз, сделав внушительный круг. Такое близкое присутствие этой женщины ощущалось адски непроглядной бездной, мгновенно поглотившей меня под волной обостренного психоза. На лице Софи присутствовал минимальный макияж: тональный крем и консилер выровняли тон кожи, но не сумели скрыть усталость от спешной подготовки к похоронам и поминкам, женские плечи поникли от тяжести. Черная кожаная юбка до колена, чёрная блузка с бантом на груди, почти полностью скрывающий ключицы и шею, скромные серьги со свисающими к скулам жемчужинками. Горевала она больше не от потери, а потому, что пришлось приехать и снова быть в окружении людей, знающих её подноготную. Розет, Патрис и Рид покорно сидели рядом, и, пожалуй, дети — единственные на этом событии, чья печаль выглядит искренней, а слезы не выдавлены нарочно. София тихо вздохнула, переводя глаза на приоткрытое окно, наши взгляды неожиданно столкнулись. Лимонже до того истощена, что никак не реагирует — каждая мышца на лице застыла без движения. Только глаза взъерошенной птицей кидаются в сторону бабушки, ныне пристально следящей, чтобы никто не приставал с лишними вопросами к правнукам. Рука Бернадет лежит в руке Рида, который крепко сжимает её пальцами. Девочки тоже сидят в обнимку, боясь издать лишний звук в священной тишине и привлечь к себе постороннее внимание. Я понимаю, что она хочет сказать. Моя ладонь медленно опускается на её подлокотник, приземляясь рядом с изящными длинными пальчиками с выкрашенными в чёрный цвет ногтями. Она всегда предпочитает тёмные оттенки даже самых светлых цветов: бордовый, глубокий темно-синий, ягодный фиолетовый, малахитовый зелёный. Ребро ладони втискивается в чужое пространство и теперь разделяет его на двоих. Облегченно выдыхаю, свободно поднимая голову. Дышать стало проще, воздух перестал быть таким плотным. Помещение церкви тоже играло свою роль — свечи и ладан раздражали мои рецепторы. Её мизинец обогнул и подцепил мой, переплетая пальцы между собой. Раньше так делал я, когда Николь кричала на неё — это придавало уверенности, что ребёнок в комнате не один и успокаивало. Теперь же я сам чувствовал себя мальчишкой сродни Риду, рядом с взрослой женщиной, коей она стала вдали от меня. Уверенной и сдержанной. Николь считала себя француженкой, но в ее жилах текла валлийская кровь — Софи была потомком древнего рода, восходящего к Черному принцу. Вернуть её назад всегда способна лишь смерть: сначала отец, теперь мать. Ждать следующих похорон я был не намерен, поэтому осмелился поговорить лично, чтобы высказать свои идеи насчёт совместного сотрудничества. Она находилась в утробе матери, когда журнал переходил в её руки от бабушки; росла, когда Николь управляла и ставила его на ноги среди затерявшегося глянца; взрослела с разговорами о каждом новом номере, знаковых событиях и правилах, которыми женщины руководствовались, возрождая из пепла снова и снова. Никто не мог знать журнал лучше, чем Софи. Она открыла дверь сама, дворецкий обхаживал сидящую в гостиной Бернадет, поднося ей выпивку и фотоальбомы. Белый кашемировый свитер, светло-синие джинсы, заплаканные глаза — всё, что я успел выхватить из общей картины, прежде чем услышать и обернуться на стон её бабушки. София захлопнула дверь за моей спиной, тенью проходя мимо. — Она ведёт себя так уже второй день, скоро выдохнется и уйдёт к себе. Иди в кабинет отца. Я уложу её в постель и приду. Внутри произошёл незапланированный обвал всех моральных устоев и принципов — на похоронной церемонии чувства были притупленными, запотевшими, смазанными. Все нечетко и расплывчато, как во сне. Сразу после кладбища я вернулся домой и запер себя от мира на несколько дней, утопая в алкоголе и самоуничижении. Каким бы человеком ни была Николь, она сыграла важную, если не главную, роль в становлении моего характера и личности. Я вспоминал наши близкие отношения в подростковом возрасте, рабочие — годами позже. Она стала первой, кого я полюбил беззаветно, как только может любить неопытный мальчишка ту, кто подарил ему океан новых эмоций и ощущений. С Софи все было по-другому — она прожевала меня и выплюнула.

♬ John Newman — The Hardest Word Is Goodbye.

Снимаю пальто и остаюсь в черной рубашке, вдоль которой деловито расхаживают розовые фламинго. В спешке выезжая из офиса, я забыл расчесать волосы, из-за чего вынужден был долго приводить их хоть в малейший порядок после ветра. Уселся на диван из красного бархата напротив массивного стола из дуба, в голове продумывая, с чего бы начать разговор. — Я отвлек тебя от важных забот? — учтиво интересуюсь, отслеживая глазами передвижение Софи по кабинету. — Нет, только что приехала с массажа. Мне необходимо было расшевелиться и размяться, иначе энергия застаивается и давит на тело изнутри. Она открыла папин стол, достала бутылку початого бренди, наливая жидкость в стакан. Толкнула его ко мне, позвякивая льдом, по ровной поверхности стола. Я промолчал, что на сегодня это уже четвертый прием алкоголя. — Как дела в доме обстоят? Справляешься? Я был уверен, что София держит всё под контролем и наверняка присматривает сейчас за всеми, даже за бабушкой. Она сильно изменилась за последние несколько лет. Можно было бы оправдать это появлением детей и ответственности, однако, на мой взгляд, они не имеют к её взрослению никакого отношения. — Да. Только гнетущая атмосфера от завешенных чёрным поверхностей наводит на мрачные мысли. Хочется их сорвать и сжечь. Я должна хранить траур и не улыбаться не меньше года, а это не то, что я хочу чувствовать сейчас. Я спросила у бабушки насчёт вечеров поэзии — обычно ребята из местных школ искусства собираются в маленькие группки и читают не только классические, но и собственные произведения. Так она мне сказала, мол, ближайшие месяцы я не могу посещать подобные мероприятия. Я стремлюсь жить, я жива, а это место насильно погребает меня под землю. Не хочу здесь находиться. Все родственники активизировались, вспомнили о моем существовании и снабжают порцией учтивого сочувствия, каждый день напоминая об утрате. Уже то, что она говорила со мной, пускало по моим венам разряды электричества. Её энергия вновь захлестывала целиком в бурлящий поток. Я вдруг опомнился: — Поэтому твой телефон отключен? — Я устала слушать и отвечать одно и то же, — просто и вместе с тем искренне отвечает Лимонже, откинувшись в кожаное кресло и прижав одно колено к грудной клетке. Нарочито небрежная поза не принесла ей нужного расслабления: жилки на шее по-прежнему хаотично пульсировали. — Не думала вернуться домой? — Нет. Ни под каким предлогом, — спокойно кивает головой без заминки, медленно потягивая бренди. Я замолчал, поймав на себе тяжёлый взгляд. Сухо, прямо, без отлагательств. Как мясо острым мечом разрезать одним движением в воздухе. — Мне нужна твоя помощь, — подбираюсь тактично, не торопясь, прощупывая почву. — Сколько ты работаешь на должности главного редактора? — интересуется она, склонив голову набок. Слышать это из ее уст было особенно волнующе — мы давно не общаемся, а уж тем более, никогда не говорили о журнале и моем вкладе в его развитие. Когда-то мне хотелось всем делиться с Софи, потому что я осознал свою влюбленность и стремился разделить с любимым человеком все свои мечты и надежды. Но сейчас, когда огромный путь позади, вопрос застал меня врасплох. — Три года. — Раньше не нуждался? — бросает она вызов, кротко изгибая бровь и я понимаю, что опять попался на крючок. — Раньше меня страховала твоя мать. Я всегда советовался с ней. К кому мне обращаться теперь? — Бернадет не откажет в помощи. — Она ненавидит меня, потому что знает всю историю целиком. Считает, что я испортил жизнь её дочери и внучке. — Я продам тебе свои акции, будешь обладать контрольным пакетом. А находясь в таком выгодном положении, уже неважно, кто и как к тебе относится. Я застыл со стаканом в руке, поймав взглядом уверенные карие глаза в силки. Поверить не выходило, что она готова распрощаться с возможностью вернуться в журнал пусть не сейчас, но потом. — Ты мечтала работать в этом журнале с самого детства. Сколько бы Николь не обрывала твои стремления, ты мечтала. — А ты работал в нем сознательную часть своей жизни, пока я надеялась быть услышанной, — без тени сомнения предлагает она контраргумент. — Но мне никогда не заглянуть вглубь. Только ты, твоя мать и бабушка перманентно понимали, что хотят видеть на страницах. — Твоя демагогия не имеет ничего общего с реальностью, Гарольд. Мои приоритеты изменились. Адамово яблоко дернулось, когда мозг проработал дошедший до уха звук моего имени. — Сейчас для меня главное, чтобы три создания чувствовали себя комфортно и ни в чем не нуждались. То, что предлагаешь ты идёт вразрез спокойствию — если мы вернёмся, то погрузимся в сплетни и пересуды со стороны людей, которые не стоят и ногтя на мизинце. Я не хочу, чтобы Розет, Рид и Патрис сопровождали косые взгляды, они чистые и не заслуживают быть облитыми грязью даже не за их ошибки. Я глубоко выдохнул, ощущая поражение, схватившее меня за глотку. Наивно было полагать, что Софи останется. Она никогда не делала того, к чему её не тянуло с сумасшедшей силой. Я не представляю, как проведу без неё эти полгода, год или черт знает ещё сколько времени теперь, когда я почувствовал энергетику и посидел рядом, услышал голос и озвученные вслух мысли. Это будет мучительно. Впрочем, как и всегда. Сколько еще запоев мне нужно пропустить через себя, прежде чем я забуду её? — Предлагаешь мне в одиночку разгребать это дерьмо? — До сегодняшнего дня у тебя складно получалось, — равнодушно осведомляет Лимонже, окольцовывая рукой колено. Мы оба замолчали. Говорить, казалось, больше нечего. Сказать мечталось столько, что я в буквальном смысле ощущал, как пляшут обрывки слов на шершавом языке. В отличие от Софи, у меня был другой взгляд на ситуацию и я не видел её нигде, только в журнале и только вместе со мной. Но я мог бы уйти, если причина во мне. Собираясь предложить именно это, я встал и подошёл к окну, чтобы не видеть испытующих глаз, из-за которых был не в состоянии думать разумно и действовать логично. Стакан остался на столе, я выпрямился перед тонким стеклом, спрятав руки в карманы брюк. Наблюдая, как Рид набивает рукой оранжевый мяч на заднем дворе, полюбопытничал: — Давно он увлекается баскетболом? — Год. Это было сознательное решение, я никак не влияла. Он увидел по телевизору матч, начал расспрашивать меня об игре и правилах, а узнав, что этому можно обучиться, попросил меня записать его в секцию. — Серьёзный мужчина растёт, — говорю, присовокупляя к ответу вежливую улыбку. — Убежден, его отец гордится им. — Сам ему этот вопрос и задай. Я не увидел, как она перебралась из кресла ближе ко мне и теперь стояла рядом, скрестив руки на груди, пока тень фигуры не скользнула в отражении стекла. Она тоже смотрела на Рида. Захотелось беспечно развернуться к ней лицом, коснуться мандариновых кудрей губами и втянуть носом запах её шампуня. Знаю, сплошное безрассудство, но мне так хотелось. Все границы ощущались немыслимыми, да и зачем они, когда между нами два сантиметра? — Мы знакомы? Меня бросило в жар и пот одновременно. Не могла же она переспать с кем-то из моих друзей. И тут же я одернул себя. Что за черт забрался в мою душу и голову? Разумеется, она имела на это право — взрослый человек, отвечающий за свои поступки. Впрочем, если вспоминать, какой оторвой Хэби была десять лет назад, легко вообразить, что залетела она совершенно случайно. Вот только почему аборт не сделала — побоялась или слишком поздно было? — Видитесь каждое утро в зеркале. — Это мои дети? — неуверенно произнёс я. Кожа на моем лбу натянулась от усиленной работы извилин в черепной коробке. Я туго соображал, что именно Лимонже говорила мне и пыталась донести. — Твои. Падение. Я предельно ясно ощутил падение чего-то тяжелого внутри себя. Перевёл глаза обратно на Рида, бросающего мяч в кольцо бесконечное количество раз. Как ей удалось скрыть свою беременность от меня? Или это и была причина, по которой Бернадет отправила внучку как можно дальше из города? А Николь вообще знала кто отец? Вряд ли, иначе не позволила мне управлять журналом. Выходит, Софи никому не рассказывала о том, что произошло тогда в раздевалке? Ведь могла же и наверняка встретила бы поддержку со стороны семьи. Запросто вышвырнула бы меня из своей жизни и поставила ультиматум матери. Но вместо этого она нашла прекрасный повод исчезнуть из города, а только спустя восемь лет я узнал, что у неё вообще есть дети. Мои, блять, дети. Информация отказывалась укладываться в моей голове. Как она посмела отнять их у меня? — Я хочу, чтобы ты вписала меня в документы, как их отца. Займись этим немедленно. — Тише, Гарольд, не бросайся громкими словами. Пока я слышу лишь отголоски наивного Харри Бо. Они не переходящий трофей, я не играю и ничто не ставлю на кон. С чего ты взял, что они нужны тебе, а ты — им? Биологически ты действительно отец и генетическая экспертиза это подтвердит. Но, взяв любой другой жизненный аспект, вы ничем не связаны. Это три чужих существа, к которым ты не испытываешь ровным счётом ничего: ни любви, ни ненависти. Их не было в твоей жизни, пока ты обретал мужское обличье, тебя — пока они поднимались на ноги. Ты не знаешь, во сколько лет они заговорили, не знаешь первые произнесенные слова и первые шаги, чем они увлекаются сейчас и что для них в приоритете. Они растут, ни в чем не нуждаются, развиваются, не считают себя неполноценными, у моих детей все в полном порядке. Как и в твоей жизни — ты успешный, самодостаточный, твоя жизнь подвластна тебе и ты делаешь, что сам хочешь. Прежде чем кидаться высокопарными заключениями, я предлагаю задуматься всерьёз, отбросив мысли о том, что это «дело чести», готов ли ты впустить в свою жизнь лишнюю ответственность. Я повторяю: мои дети не нуждаются в отце, мужского воспитания хватило благодаря дедушке. Ты никому ничего не должен. Если захочешь общаться, я не буду против, лишь прошу не становиться воскресным папочкой, который интересуется своим ребёнком только в один день недели, а в остальные игнорирует его существование. Слюна в моём горле ссохлась, дыхательные пути закупорились налетом, язык обрел вид половой тряпки. Я не мог дышать, говорить или думать, я слушал предложения, вылетающие изо рта напротив меня, отказываясь мыслить рационально. Она рассуждала здраво, логично, правильно, разумно, и ничего из этого я не чувствовал внутри себя. Там, под слоями кожи, сотрясался воздух, происходила коллизия и сокровенный конфликт. Как мне нужно поступить? Как рассказать об это родителям, спустя столько лет? Как смотреть в глаза Бернадет и Давиду? — Как ты объяснила им… всё это? — Не переживай, ты не превратился в моряка дальнего плавания или летчика-истребителя. Я предельно честна с детьми и слишком уважаю их, чтобы придумывать нелепицы. Они знают, что папа не живёт не с ними, а со мной — я бы не позволила думать, будто проблема в ком-то из них. Знают, что увидятся с ним, как только будут готовы и сами изъявят желание. — Ты ни разу не писала и не говорила мне об их существовании. Как бы ты представила их, «изъяви» они «желание»? — справедливо возражаю. — Чтобы мои дети обрели официальный статус тех, кто появился из-за неосторожности? Как бы я выглядела в твоих глазах? Даже если случилась бы свадьба и официальное рождение в браке, как бы я сама себя чувствовала? Никто из них не заслуживает называться ошибкой. — Это никогда не была неосторожность или ошибка! — уже откровенно раздражаюсь, глядя на неё исподлобья. — Я любил тебя много лет. Все, что произошло — закономерность, а не случайность. С первого дня знакомства ты врезалась в мою голову и никуда из неё так и не выбралась. За это я и поплатился, лишившись расположения твоей бабушки и впоследствии наших отношений с твоей матерью. Бернадет видела, что с каждым днем моя привязанность становится крепче — от ребёнка до подростка, оттуда к юной девушке и женщине. Считала это чем-то аморальным, запрещала мне являться в ваш дом. А потом… ты выросла. Слишком стремительно. Больше никто не мог указывать тебе и сдерживать, ты стала неуправляемой. И все мои нежные чувства к тебе, как к милому ребёнку с кудрявыми рыжими волосами трансформировались в ревностную влюблённость к юной девушке, что была стихией, громом и молнией. Тройняшки никогда бы не стали ошибкой, они — доказательство моих чувств, которые твоя семья никогда не считала нормальными. Для женщин твоей семьи я был извращенцем, они не понимали, что изначально я не испытывал к тебе влечения, мне просто нравилось проводить время с существом, считающим меня хорошим человеком. — Ты и был хорошим. Я историю, как предмет полюбила только благодаря твоим картам и атласам, — София уклончиво отвела взгляд к сыну на заднем дворе. Тихо вздохнула. — Как ты вырастила их одна? Твоя семья была здесь, никогда никуда не уезжала надолго, максимум на неделю-вторую. Ты одна занималась воспитанием? Почему ты мне ничего не сказала? — никак не доходило до меня. Я потер ладонью лицо, качая головой. — Даже не попыталась ни разу. Столько ухабов на дороге можно было избежать.

♬ R3hab x Zayn x Jungleboi — Flames.

Софи развернулась ко мне, в то время как я продолжал стоять напротив окна, запустила ладонь в мои волосы. Ей было хотя бы чуточку жаль или вообще все равно? Я не сразу понял, что она начала массировать кожу моей головы, пропуская тёмные пряди сквозь пальчики. Я не должен был поддаваться, но это сорвало предохранительную чеку с гранаты — я поддался вперед, обхватывая её поясницу обеими руками, накрепко притягивая Лимонже к себе. Нос ткнулся в копну пушистых волос, теряясь в мягких локонах, ладони приклеились к спине. Я буквально вжал её в себя и не знал, какая последует реакция женского тела. Мысль, что она отстранится от меня, липким ужасом стягивала все внутренности и выступала мелкой дрожью по коже. Софи пахнет и чувствуется, она — раскрытый цветок, пион. — Было жестоким с твоей стороны столько лет молчать о том, что они мои, — взвиваюсь я в праведном возмущении, пробегая тихим шепотом по горячей коже её хрупкой шеи. — Я понимаю, — соглашается Лимонже, поднимаясь на цыпочки. — Стерва, ты думала только о том, что тебе не хочется пересекаться со мной, — быстро добавляю, замечая, что она не собирается возражать. — Возможно. — Ненавижу твоё самоуправство, ненавижу тебя. Но они поразительно хорошо воспитаны. Ты замечательная мать. Глубоко втягиваю запах кожи, цепляясь обеими руками за её спину, тяжелым дыханием всколыхнув волосы. Тычусь лицом в острые ключицы, сильно дрожа — меня бил озноб. Сейчас мир чудился таким маленьким, несмотря на габариты планеты. Ступор, фрустрация, потерянность. Я не только физически, но и морально не ощущал себя в порядке. — Обычно я слышу в свой адрес нечто иное, — Лимонже впервые улыбается. Широко и искренне. — Не слушай тех, кто пытается уколоть тебя таким образом. Я адекватно оцениваю, что вижу: Рид галантен, всегда уступает место и придерживает дверь, девочки скромны и сдержаны. У тебя получается держать их под контролем и при этом не душить. — Спасибо. И это всё. Она замолкает, отходит от меня. Я наблюдаю за её передвижением по комнате, наполняясь смешанными чувствами: женщина, которая значила для меня когда-то больше, чем кто бы то ни было, впервые за все годы нашего знакомства находится наедине так близко от меня. Между нами пропасть в двадцать лет и впервые, впервые она может прикоснуться к моей жизни, ко мне. И снова все разломать, недовольно фыркает подсознание. Нет, я ей не позволю. Никогда больше. — Ты бы не сказала мне, если бы я сам не затеял разговор? — Я не планировала это. Никогда. Даже мысленно не вращалась вокруг идеи нашей беседы на эту тему. Постоянно откладывала на потом и заставляла себя переключить размышления на что-то другое. Сука. Всегда ею была и навсегда останется. Я провел кончиками пальцев по задней части её шеи, шествуя по уязвимой коже к миниатюрному ушку. — Стайлс, — София предупредительно отшатнулась, вздрагивая. — У тебя есть мужчина? — сжимаю пальцы в кулак, заставляя себя убрать ладонь в карман. — Никого нет. Уже давно. Как только дети начали взрослеть, мне пришлось попрощаться с личной жизнью — встречаться где-то нет времени, а приглашать в свой дом я бы никогда не стала. — Ни один мужчина не привлекал тебе настолько сильно, чтобы нарушить ради него свои правила? Мне хотелось достать сигарету и закурить прямо в кабинете, чтобы рассеять ощутимое напряжение, возникшее в комнате. — Даже самый восхитительный мужчина на свете не станет разгуливать по моей кухне в трусах перед моими детьми. Я ему самолично яйца оторву. Я улыбнулся, но в этом не было радости, скорее глухая печаль. Поведение матери сильно повлияло на неё и принесло настоящую боль. Которую после она причинила мне, только бы не разделять страдание в одиночку. — Что насчёт тебя? Обручального кольца на пальце я не вижу. — Ты разговариваешь с главным редактором успешного журнала, на секундочку. Мне некогда заниматься обустройством собственной жизни, я бóльшую часть этого месяца засыпал в рабочем кабинете. Моя помощница уже приносит плед каждый вечер, подметив, что я подолгу остаюсь в офисе. — Тебе стоит обзавестись женщиной, которая могла бы позаботиться о том, чтобы ты спал в своей спальне каждую ночь. — Домработница? — отшучиваюсь, многозначительно изгибая бровь. Она хохочет и я повторяю жест, только бы услышать этот звук ещё раз. Спустя мгновение отвечаю уже серьёзнее: — Я хочу только одну женщину. Не вижу смысла заменять её сотней других. От полуфабриката никакого удовольствия, только нарушение обмена веществ и отсутствие уважения к себе. — Завидую ей белой завистью, мне редко попадаются преданные мужчины. Сложно представить тебя в числе одного из них. Я так злилась на тебя, когда мне было пятнадцать, что выросла с уверенностью, будто бы ты тот ещё ловелас и альфонс. — События, способствовавшие нашему знакомству максимально красноречивы, — буднично жму плечами, пряча кудрявые пряди за уши. Секундный контакт глаз, затянувшаяся между нами пауза, пока взгляды прикованы друг к другу. Я тянусь вперёд, приподнимая её подбородок вверх и наклоняюсь, собираясь поцеловать. — Стайлс, нет, — взбрыкнула Лимонже, отпихнув меня от себя. Волевая складка, разделившая брови, упрямый рот и суженный взгляд-прицел поражали точно в цель, как опытный снайпер. — Я не хочу этой связи. На мгновение острая прямота ошарашивает. Никакого такта, жеманности, привычной вежливости, какая бывает в схожих случаях, только ядовитое презрение, сущая непереносимость моего присутствия, будто стоять со мной рядом — и то противное действо. Весь мой здравый смысл улетучился, единственно важное сейчас — как увидеться с ней снова. Опять я ведусь. Опять! Мне пора лечиться. — Мне показалось, наши желания взаимны, — проглатываю уязвленное эго вместе с гордостью. — Я не скучаю по траху с тобой, ты ошибся, — рычащий шёпот покрывает моё горло мурашками. — Что ты пытаешься сказать? — Я впустила тебя, чтобы поговорить, а не совокупляться. — Что было не так в нашей близости? — Ты называешь эту мерзость близостью назло мне? — прошипела она подобно ужаленной гадюке. Я коснулся её губ всего один раз, ненадолго. Оттянул их вместе со своими и медленно отпустил. Когда мы открыли глаза, ничего не произошло. София застыла с приподнятыми на уровне груди кулачками, но не предпринимала попыток меня оттолкнуть. За возмущением и недовольством она прятала животный страх — я увидел бьющиеся жилы на горле и сразу понял, какой окрас эмоций она испытывает. Моя любовь стояла напротив меня и была напугана до смерти. — Зачем ты опять делаешь больно? — шёпотом разрушаю хрупкость тьмы между нами. — Отпусти, — взмолилась она, глотая безжизненные слезы. В них не было чувств, скорее сработал рефлекс, и они встали прозрачной пеленой, скрывая от меня живой, чистый родник глаз. — Я никому ничего не расскажу. — Почему ты так реагируешь на меня? В чем причина? Лимонже словно от глубоко сна проснулась и моргнула несколько раз. — Ты стоишь рядом со мной, я чувствую все, что происходит сейчас внутри тебя — как стучит сердце и пульс, как пересыхает в горле и сбивается дыхание, как стынет твоя кожа от соприкосновения со мной. Откуда столько глубинного страха, будто ты в лесу столкнулась с диким животным? — А кто ты? — как-то резко Софи бросила взгляд на меня. Подняла брови, точно это самый веский и приемлемый аргумент. — Дикая псина, которая только и умеет, что скалить клыки. Секундное изменение волн, но и этого было достаточно, чтобы вены в моем теле завибрировали. — Ты одна из немногих, кто знает меня настоящего. Тебе нечего бояться, оставаясь со мной наедине. — Я тоже так думала, — кивает она, сглатывая вязкий ком. — Пока не оказалась запертой в грязной раздевалке. Я разом вдохнул весь имеющийся вокруг кислород одним глубоким глотком, запнувшись. Один неверный поступок смог перечеркнуть все, что было до него? Я понимаю её обиду, но неужели она теплится в ней тринадцать лет? Не знаю, куда спрятать глаза, мне становится стыдно и неудобно вот так напирать, давить на неё с высоты своего роста. Делаю полшага назад, по-прежнему оставаясь на близком расстоянии, чтобы удержать, если она кинется врассыпную. Все не может закончиться, не начавшись. — Это была случайность, порыв, ты же понимаешь. Я злился на твоё самоуправство, на риск своей жизнью впустую. — Это единственное оправдание? Ты мог бы придумать что-то поинтереснее за столько лет. Отвожу глаза в сторону, ощущая, как лицо опаляется красными пятнами. Мне не было по-настоящему стыдно уже давно, счёт пошёл на годы. А теперь я чувствую, будто с меня содрали кожу и повесили за шкирку на главной площади города, чтобы таким образом отвадить других от подобных мерзостей. Не знаю, что подсыпали мне в бокал, но те пузырьки взрываются мелкими вспышками. Сама эта тема — сущее минное поле. Что ж, я сам нарвался. — Ты ненавидишь меня, верно? Я поднял голову, расправил плечи, вновь приникая глазами к объекту своей исключительной привязанности. Изогнул губы в неуместной улыбке. Её искренняя ненависть была столь же красивой, как любовь. Шея пропитана удушливыми ароматами редких пряностей, на губах сок кураре, в тоскующих глазах — спокойная уверенность в себе. Это влюбляет. Мужчины думают, что она холодна, не догадываясь, что горячее пламя согласно вспыхнуть не для них. И только-только появляется зыбкое ощущение, что согласится остаться, она уходит.

♬ Mikky Ekko — Light The Way.

За сутки новость о приезде Софи вспенила каждый уголок города — кто-то яростно ненавидел её, кому-то было просто интересно взглянуть, какой она стала, для кого-то являлось делом первой важности отомстить. Когда-то и я был в их числе, но после вчерашнего разговора взаимодействовать со свирепой коброй никак не хотелось. Я нарочно отсиживался в кабинете, планируя каждый день ближайших двух недель, чтобы ни одного пустого места не выкроилось, чтобы даже намека на повторную встречу не возникло. — И как она? Все такая же дрянь или хоть чуточку образумилась? — ехидничал Брис, забирая подписанные документы. И все же, меня задел фривольный тон Гельмута. Я вмешался: — Не лезь. У неё дети, мать только что умерла, бабушка на грани морального срыва. Не до тебя сейчас. — Так я наоборот поддержать хочу. Женщинам в такие моменты необходимо мужское плечо, чтобы опереться. Она мне нравится, — кривая, по-настоящему страшная ухмылка искажает его лицо. — Не всем же, как тебе, в священники-однолюбы записываться. Я без женского внимания тухну, становлюсь скучным и дотошным. А тебе ведь на работе нужен свежий огурчик, полный идей? Они — моё вдохновение. Относись ко всему с долей юмора. Чего напрягся так? — Она росла на моих глазах. Воспринимай эту информацию, как хочешь. — Гарри, я уважаю твои воспоминания о светлом возрасте юной особы, но она уже давно не ребёнок и даже не подросток. Если ты будешь продолжать относиться к ней по рангу ниже, чем она является, наживёшь себе проблем. И в итоге останешься без журнала, без активов, без связей. Тридцать лет — осознанный возраст, она взрослая девочка и способна отказать, вдруг будут неприятны чьи-то ухаживания. — Ты уже этим вечером затрахаешь кого-то в клубе, пока она на машине доберется до дома к детям. Разумеется, верность хранить с первого дня ты не будешь, пока не станешь относиться к вашим отношениям серьёзно, а на это нужно время. Месяц, два, полгода, год. Ты готов быть с этого дня священником-однолюбом, раз, как ты говоришь, она тебе «нравится»? Если это действительно так, обо всех других ты уже забыл и выбросил из головы, как только она прошла рядом. Если она тебе откажет, готов ли ты поехать сегодня в свою квартиру и остаться ночью один в постели? На самом деле, понять, насколько сильно и честно она нравится максимально просто: ответь на все вопросы «да». — Обожаешь усложнять. Не только в работе, но и в личной жизни. У тебя всегда существует белое и чёрное, серого ты просто не воспринимаешь! — Да или нет? Не поймите меня превратно, я знаю, что перегибаю, но в данном случае это вопрос, имеющий место быть. Такая, как Софи, не подпустит к себе близко, будет отстаивать свои права и свободы, но в конечном итоге — она всего лишь женщина. В её теле физически не хватит сил противостоять такому борову, как Брис. Она потеряет власть над ситуацией, если высокий, широкоплечий шкаф, который весит не меньше восьмидесяти килограммов, придавит сверху, сожмет тонкие запястья крепкими ладонями, раздвинет ноги коленом… Я дернулся, услышав глухой звук ломающейся ручки в моих руках. Даже не подозревал, что так разозлюсь. Гельмут удивлённо приподнял брови, недоумевая от моего поведения. — Совсем с катушек съехал? — возмущённо спрашивает он. — Это первобытное желание причинить боль, ощутить свою власть над слабым, ощутить себя смертоносным живёт в каждом из нас. Мы все способны убивать, Брис. Не буди во мне эту тягу, пусть и дальше мирно спит. Гельмут насмешливо фыркнул, не особо проникнувшись недобрыми вибрациями моего голоса. Так или иначе, предупрежден, значит, вооружен. В противном случае я не несу ответственность за последствия. — Признаться честно, я удивлен такой реакции. Разогнал эту тему ради шутки, чтобы мы как обычно посмеялись, а в итоге раскочегарил тебя до бешенства. Что изменилось? — Ничего, просто есть порог, который нельзя пересекать. В период траура подобные шутки не уместны. Он надсадно вздохнул, понимающе кивая. Сжал в ладонях папку, последовал к выходу из моего кабинета, а я чертыхнулся себе под нос, салфеткой вытирая чернила на ладонях. Блять! — Я надеюсь, ты не потыкаешься с ней связываться опять? Приятель, пусть катится лесом, от этой бабы одни неприятности. — Некорректно бабу называть бабой, — эхом отозвался женский голос. Следом и его обладательница показалась в проеме моего кабинета. Я бросил на неё короткий взгляд, раздраженно оттирая от кожи темно-синюю жидкость. Не хотел видеться, и был уверен, что смогу избежать случайных встреч, но не тут-то было. Она пожаловала ко мне сама и не одна, а с лучшим адвокатом нашего города и сексапильным чемоданчиком в тон чёрных чулок, оплетающих её длинные ноги под строгой юбкой. Угомони свой член, Стайлс. — Это хрестоматийное понятие, — буркнул Гельмут, огибая Лимонже, как предмет мебели, и захлопнул за собой дверь. Он и вправду только со мной храбрился, а на деле — более, чем заметно побаивался её. Это вызвало на моем лице слабую усмешку. Нехотя я оторвал глаза от женских коленок и поднял взгляд к сосредоточенному лицу Марлона, отвечая мужчине взаимным кивком вместо рукопожатия. — Тебе помочь? — сводя брови к переносице, настороженно задалась София. — Ближе к сути визита, — резонно поторапливаю, не изъявляя желания длительной задержки и столпотворения в моем кабинете. Я люблю пустое помещение и одиночество, а не когда устраивают проходной двор с открытыми дверями. Ценю личное пространство и не намерен делить и секунды лишнего времени на бестолковую болтовню. По мне, так для этого существуют неофициальные встречи за бокалом или чашкой чего-нибудь греющего внутренности. В рабочие часы будьте добры заниматься делом. Лимонже села в кресло, расположенное напротив стола, удобно поставила чемоданчик рядом. Ладонью взъерошила завитки волос и с серьёзным выражением на лице закинула ногу на ногу. Вчера ей пришлось долго укладывать прическу, выравнивать пряди, что автоматически придавало сдержанности, а сегодня кудряшки рассыпались по плечам, возвращая девичью игривость и лёгкость. Цвет блузки, заправленной в юбку, золотистый, если сфокусировать внимание, можно уловить едва переливающиеся оттенки молочного шоколада, ванили и лесного ореха. Аромат мускатного ореха вперемешку с апельсиновой цедрой и медом безупречно завершал картинку её образа. По крайней мере, траур Софи к лицу — яблочки щек призывно румянились. — Мы с детьми не задержимся в городе надолго, а я бы не хотела откладывать на последний день обсуждение важных вопросов, — начала она, обращаясь больше не ко мне, а к Мерсье, повернув голову к мужчине. — Я хочу разобраться с бумагами так быстро, насколько это возможно, чтобы покончить со всем официально. Мне принадлежит внушительная часть акций — бабушка предусмотрела вариант с кончиной моих родственников. В таком исходе мамина часть тоже переходит ко мне. Какие документы нам необходимы, чтобы я смогла переоформить их на Гарольда? Я заерзал на стуле, наконец-то внемля, зачем они оба пришли. Моментально почувствовав себя некомфортно, облокотился на стол, расстегнув верхние пуговицы рубашки и оголив шею. — Софи, ты не обидишься, если я попрошу тебя не торопиться с акциями? Лимонже и Мерсье синхронно уставились на меня, отбрасывая одними только взглядами на спинку стула. Я несколько отшатнулся назад, врезаясь лопатками в натянувшуюся ткань пиджака. Мягко разъяснил: — Они никуда не денутся за пару недель, на крайний случай можно отложить до лета. Пока не лучшее время для бумажной волокиты, вам стоит прийти в себя после резкой потери ещё одного члена семьи. А как только оправитесь, мы подумаем, что можно сделать, хорошо? Представь, каким это будет потрясением и ударом под дых для Бернадет, оно уничтожит её в нынешнем состоянии. К лешему разборки сейчас, когда твои дети лишились бабушки, а их прабабушка — дочери. Ты лишаешься спокойствия. Во имя чего? Недовольство медленно сползало по её красивому лицу по мере того, как я говорил. Сменялось смутным… уважением? Я с радостью бы запрыгнул верхом на лошадь, раз и навсегда доказал родителям и недоброжелателям, чего стою, но, в сущности, не вижу от этого пользы — я добьюсь почестей не своими усилиями, а слабостью или упрямством (даже сам черт во плоти не разберет, что у дьяволицы на уме) некогда любимой мною женщины. Такое проявление чувств не для меня. Лимонже считает меня альфонсом, но я никогда и никого не использовал, чтобы пробираться вверх по карьерной лестнице, кроме своего ума, упорства и неординарных идей. — Участие твоей бабушки все равно понадобится, — вмешивается в наш зрительный контакт Марлон, перехватывая внимание Софи прикосновением к ладони. — Сначала необходимо переоформить документы на тебя, что ещё не подтверждено, ведь твоя бабушка жива, она может аннулировать прежнюю версию договора и создать новую. Правда, для этого ей потребуется согласование с советом директоров… Одним словом, длительный и неувлекательный процесс. И только потом, когда ты станешь единственным полноправным владельцем акций, сможешь доверить их Стайлсу. По сути, он донес мои мысли в лаконичном варианте, за это я был ему благодарен. Его рука продолжала лежать сверху ладони Софи, за это я силился не сломать ему кисть. Какого черта он себе позволяет? Насколько меня известно, профессиональная этика не предусматривает подобных проявлений «вежливости». — Это не всё, у меня ещё есть вопросы, — аккуратно высвободившись от руки Мерсье под видом поправления волос, Лимонже выпрямила спину. — Какие документы нужно предоставить, чтобы мои дети обрели отца перед законом? Мою челюсть, моё сердце и мой дух можно было ловить в воздухе — они воспарили раньше, чем я успел подпереть кулаком подбородок. Её исключительная уверенность в своих действиях заключалась в том, что она не обращала внимания, какой могла выглядеть в глазах других и какое впечатление произвести своим поведением. София опасалась за сохранность нервной системы детей, не желала вмешивать их во взрослые дела, но если бы она приехала одна, я убежден, без труда бы залила смолой и подожгла главную ратушу города, не стыдясь прослыть потомком ведьм. Марлон как-то странно покосился в мою сторону, не уверенный, должен ли обсуждать такие вещи в присутствии посторонних. Полагаю, по взгляду Софи ему стало ясно, что посторонних здесь нет — его ладонь сама собой исчезла из виду. — В момент зачатия и рождения вы состояли в браке? — прочистив горло от хрипоты, Мерсье пытался сохранить хотя бы видимость официальности диалога. А он давно вышел за рамки. — Нет. И после тоже. — Потребуется отдельное заявление от отца об установлении отцовства, подпись должна быть нотариально удостоверена. А в остальном, все стандартно: паспорта обоих родителей, свидетельство о рождении ребёнка, надлежащим образом удостоверенная копия решения суда, вступившего в законную силу, об установлении отцовства. — Тест? — Скорее всего. — Стайлс, ты уверен, что нам оно надо? — Лимонже неловко хихикает. — Не тужили ведь столько лет прекрасно. Я запоздало понял, что глядел на неё неотрывно всё это время, подперев щеку кулаком. На то, как она гладит свои кисти, как формирует мягкими губами слова, как сконцентрировано хмурится и кивает, отвечая на реплики адвоката. В её макияже, причёске, имидже отображен весь характер, она знает себе цену. Она часто показывает достойную восхищения твердость, особенно часто — когда попросили быть помягче. Невыносимая. Не жалея времени что-то объясняет, иногда поглядывая в мою сторону. Ничего не слышу, хотя, вероятно, обращается ко мне. Что за игру мы, черт возьми, затеваем? Лимонже права, на кону стоит три жизни, о которых требуется думать в первую очередь, а собственные предрассудки и амбиции оставить для других ситуаций. Ныне не время бороться, выпятив грудь, нужно выключить эмоции и отнестись к сложившемуся положению с холодным рассудком. Мне кажется, я теряю свой.

♬ Emily Burns — Is It Just Me?

— …на твоё решение повлияли слова врача? — выхватываю из общей кипы сливающихся в одно предложений Марлона, который беседует, не отрываясь от записей в блокноте. — Боишься, что они останутся одни? — Частично. Скажем так, я не была уверена, что нужно заниматься бумагами официально, однако, теперь выбор невелик, — отмахивается Софи, тоже черкая что-то в квадратной книжечке. — Состояние Бернадет ненадёжно, если со мной что-то случится, она не заберет детей к себе. — Я чего-то не знаю? — несвойственная предосторожность сквозила в моем голосе, когда я озвучил это. Кровь под толстой кожей уязвимо стынет в жилах. — Я не чувствую себя хорошо последние полтора-два года, — подняв голову на мгновение, произнесла София, а после ручка снова активно забегала по листку. — К ноющей боли в грудной клетке я привыкла, но с недавних пор по утрам будит острая: один-два резких укола в области сердца и все проходит. Я обладаю плохой генетической наследственностью, ты сам знаешь — все детство и юность промучилась с давлением и гипертонией. Мои родственники по маминой линии умерли неожиданно, буквально исчезли за один вечер именно из-за проблем с сердцем, я понимаю, что это серьёзно и меня может ждать та же участь. Нужно подстелить солому, если вскоре придётся рухнуть. Из-под сведенных бровей я пялился на профиль Лимонже, ушной раковиной ловя отголоски её размышлений. Я ненавидел сидящую напротив женщину всей своей сущностью много лет, я бы с радостью больше никогда не встречался с ней лицом к лицу. Я бы даже был не против, если бы она умерла — после своих проделок для многих людей, включая меня, это был бы самый лучший, самый приятный подарок. Я молчал, но это было не виноватое молчание, какое испытываешь при раскаянии за собственную оплошность. Больше похоже на настоящую злобу за то, что она не сдохла раньше. Отчётливо хотелось бросить что-то поистине неприятное, ввести в состояние агрессии, чтобы мы были на одном эмоциональном уровне, чтобы она понимала, какому перевороту в душе способствует. — Не переживай, тебе не придётся выполнять много работы: ребята учатся в пансионате с января по июнь и с августа по декабрь, так что дискомфорт они не доставят, если вдруг так случится, что меня не станет. — Прекрати, блять, это повторять! — рычу с досады, хлопнув по столу так громко, что разболелась голова. — Мне уйти? — пятится Мерсье, неуклюже теребя кончик листка блокнота. Язвительно предполагаю: — Ты только сейчас это понял? — Спасибо, что уделил время, — сглаживает углы Софи. — Я позвоню тебе вечером, чтобы ещё раз всё уточнить. Я поднялся вместе с мужчиной, отворачиваясь к окну. Стащил пиджак, который сейчас давил на свободу моего тела и сковывал движения. Спрятал ладони в карманы, уставившись на окна соседнего здания. Лимонже довольствовалась тем, что, откинувшись на спинку стула и приняв отсутствующий вид, рассеянно водила указательным пальцем по поверхности моего стола. Глаза на меня поднять, конечно, не соизволила. — Так странно слышать и озвучивать «мои дети», «наши дети». Никак не могу привыкнуть, — передергиваю плечами, ощущая озноб. — Потому что это не происходило постепенно, день за днем, а обвалилось на голову в один момент. Ты не знаешь, как поступить. Я передвинул взгляд в отражении на стекле, увидев абрис хрупкого силуэта. Красивая. Её чистые, без примесей, высокомерие, надменность и предвзятость попортили нервы приличному количеству людей, в том числе мои и моих родителей: преподаватели, школьные психологи, близкие друзья и родственники. Манипуляторство вкупе с беспринципностью и азартностью доводили до исступления: она готова в любой момент поставить все на черное и проиграть, чтобы уже через секунду выстраивать ходы заново. Всегда взбалмошная, бесцеремонная, аморальная, ею повелевают блажь и вздор. Вседозволенность и разбалованность с малых лет вырастило из любознательной малышки капризную, подлую, категоричную мадам, для которой крайности существовали во взглядах, поступках и требованиях. Её паршивая гонорливость, сопровождающаяся ехидностью, заставила дедушку уехать из города, оставить дом и привычный быт, только бы не делить обеденный стол с наглой, мстительной гордячкой и не прятать взгляд при встрече с соседями от стыда. Я проникся глубокими чувствами к чудовищу, но, подозреваю, именно это меня и притягивало. Когда все остальные душу стремились продать, лишь бы о них не подумали плохо, не заметили дурной нрав и непристойный поступок, оправдывались за погрешности и всеми способами очищали запятнанную репутацию, София стирала границы низменности и пробивала потолок, достигая нового уровня безжалостности. Она врала, скандалила с родителями, предавала тех, кто решился ей довериться, не исправляла низкие отметки в учёбе, равнодушно констатируя глупость в некоторых сферах. Не скрывала безнравственной порочности мышления, не маскировала тщеславие и никого не обвиняла в собственной черствости — ни образ жизни матери, ни безразличие бабушки, ни отсутствие наставника, за которым могла бы следовать, чтобы вылечить излишнюю резкость и раздражительность. Её злорадная желчность и упрямство паразитировали в моем кишечном тракте, её беспечность и самодовольство скоблили ножом по моим нервам, её безапелляционность заставляла впадать в свирепую ярость. Но я полюбил. И справедливо за это поплатился. — Слушай, я тоже не в восторге, что пришлось обрушить эту информацию на тебя. Сволочь. Она даже не собиралась оформлять официальное отцовство, если бы здоровье не приперло к стенке. — Я пока что жива и в каком-никаком порядке. Я не собираюсь скидывать детей на тебя, как мёртвый груз или нарушать твой повседневный распорядок. Если ты действительно задумываешься о них и хочешь участвовать в их жизни, лучше повлияй на нынешнюю ситуацию. Они растут, взрослеют, медленно переходят в подростковую фазу, именно сейчас мне нужна поддержка, потому что скоро я начну терять авторитет. Я буду злиться, нервничать, ссориться и выяснять отношения в попытках вразумить их гормоны. Ты нужен. И не обязательно принимать мою сторону, просто будь рядом, чтобы для них существовало параллельное мнение, к которому можно прислушаться. — Значит, я могу с ними познакомиться? — Боюсь, нет других вариантов. Только если сказать, что ты не знал об их существовании все это время, ничего не получится. Они воспримут ситуацию в штыки и сразу станут обороняться. Так или иначе, я создавала видимость семьи, чтобы они не чувствовали себя неполноценными — подарки на праздники, частые упоминания об эфемерном отце, я хранила легенду, как могла. Давай её и придерживаться, тем более что частично это правда. — Каково заключение врача? — стараюсь взять оптимистичный тон, чтобы скрасить разговор, который неожиданно свернул в опасную сторону. — Ничего конкретного. Я в зоне риска, но раньше времени меня не огорчают: принимайте таблетки, стабильно проверяйтесь и сдавайте анализы, делайте кардиограмму. Наверное, мне нужно обсудить с ними, чтобы это не было шоком, как в случае с моими родными. Они ушли так внезапно и незаметно, что я едва опомнилась. Не хочу подобных эмоций для детей. Правой рукой потираю заднюю часть шеи — так делают, когда пытаются вести себя спокойно и небрежно, хотя на самом деле это признак тревоги. Мы проявляем поразительную сдержанность, говоря о возможной смерти одного из нас. Мы облачены в чёрное, но внутри нас сломанная нежность светлого оттенка. Играемся во взрослых людей, способных реагировать на все с должным спокойствием. — Мне пора. И без того задержала тебя и отвлекла от работы. Спасибо, что выслушал до конца. Подходит ко мне, отдавая тот самый секретный чемоданчик, сразу привлекший моё внимание. Когда моя ладонь случайно касается её пальцев, я изумляюсь: — Ты как будто из морозильной камеры вылезла. Сущий лед. — У меня часто немеют и покалывают конечности. Доктор говорит, причина в недостатке витаминов для здоровой работы нервной системы, — буднично сообщает Лимонже, поправляя воротник и рукава блузки. — Внутри всё, что я смогла найти в доме родителей: фотографии, комиксы, альбомы для рисования. Не так много, как хотелось бы, но хватит, чтобы ты имел малейшее представление о личностях своих детей. Полагаю, тебе нужно время, чтобы все обдумать и принять решение. Что до тех пор собирается делать она, я спросить не успел — услышал характерный стук двери, сообщающий об уходе. Я так и стоял у окна, провожая её взглядом. У офиса Софи ждал черный автомобиль, а вышедший из него мужчина тотчас приобнял девушку за талию, расцеловав в обе щеки. А ведь говорила, что никого нет. Я почти поверил.