смертоносный гедонизм

♬ Dreaming — Still Believe.

— Мам! — крик, доносившийся до моих ушей сквозь всхлип, чувствовался болезненным и тягучим. Я резко открыла глаза и села на кровати, оглядываясь. Прижала руку к шее, ощущая першение в глотке. Дыхание частыми порывами спрыгивало с языка за пределы губ, покидая моё тело бесконтрольно. Мне не могло присниться, звук был слишком отчётливым, слишком громогласным, слишком живым. В сердце словно кто-то ввинчивал отвертку, маленькие иголочки проникали в мягкую ткань органов, доставляя физическое неудобство. Моя шея вспотела, бисеринки скапливались во впадинках ключиц. — Мама! — повторилось с той же интонацией, но уже дальше, предположительно в конце коридора. Подхватываюсь с постели, напрочь забывая про внешний вид и тапочки, что выбежала в одной ночной сорочке и босиком, что не выпила таблетки, про всё на свете. Быстро преодолеваю расстояние широкими шагами, выбираясь из спальни, но застаю только тень спускающихся людей по лестнице. Со всех ног несусь вперёд, слыша возню и какое-то недовольное ворчание, выхватив взглядом пятку и густые волосы Патрис. Ускоряюсь, практически проезжая часть пути по гладким коврам, мчусь мимо картин на стенах, громко топочу по ступенькам, оставляя прилежность и такт на другой, более удачный день. Жоффруа крепко держит заднюю часть шеи моей дочери широкой ладонью, волоча её на первый этаж, прилагая много физических сил. Я понимаю, что она сопротивляется по положению её тела: выворачивается во все стороны, вертит головой, слепо дергает кулачками в пространстве. Худенькие плечики клонятся к полу, ещё немного и она либо упадёт на колени, либо врежется в мебель. Делаю глубокий вдох, мгновенно покрываясь гусиной кожей. Планка у меня конкретно слетела, когда я увидела заплаканное лицо Патрис. У неё была настоящая истерика: слезы из глаз, рот скорчился в истошном крике, действующем на меня, как палка на дикого, разъяренного животного. Ей было больно и страшно, а это существо волочило мою девочку по лестнице, не задумываясь, может ли она вообще передвигаться. Сжимаю ладонь в кулак, перемещаясь по дому настойчиво и твердо, видя перед собой конкретную цель. Перепрыгивая через ступеньки, моё тело преодолевало расстояние, омраченное возможным провалом. Набросившись на Жоффруа сзади, я обхватила брата ногами, пальцами оттягивая короткие волосы и переключая его внимание на себя. Патрис кричала, уже не сдерживая эмоций, а я пинала мужчину тумаками, выводя из равновесия. Стало плевать, скольких людей мы разбудим, доставим неудобства или потревожим — моё сознание помутилось от реальной угрозы, нависшей над моим ребенком. Я билась, царапалась, кусалась, вгрызалась в руку и плечо Жо, не собираясь отступать. Соскальзывала по ногам вниз, а ладонями зажимала голову, шею, горло брата, готовая задушить и ценой его жизни освободить Патрис. По правде говоря, Жоффруа мне было не сильно жаль. Он выпустил волосы девочки из захвата и закрутился вокруг своей оси, как волчок, намереваясь сбросить меня с себя, но я слишком решительно настроилась, а в такие моменты никому не под силу успокоить или остановить меня. Надавила большими пальцами на глазницы, дезориентируя мужчину в пространстве, икрами зажала бока живота, нарочно мощно упираясь пятками в жировые прослойки вокруг пупка. Никто не останется безнаказанным, если хотя бы попытается навредить близким мне людям. — Да отпусти, леший бы тебя побрал! — голос судорожно сорвался и эхом понесся по панелям мебели, а его хозяин сбросил меня с себя и, замахнувшись, съездил по лицу локтем, сбив с ног. Я потеряла равновесие от резкого удара, голова закружилась, и отчётливая картинка моего дома поплыла перед моими глазами, её заволокла тёмная пелена. Неслабо приложившись животом к полу, я сморщилась от болезненного ощущения, силясь встать обратно на ноги. Из носа, губы и брови прыснули красные ленты, растекаясь по моему лицу, а органы внутри свернулись в узел, будто их перемешали и теперь они скоропостижно пытаются удержаться друг за друга, намертво приклеившись к пищеводу. Чем сильнее я боролась, тем злее он становился — это закон, о котором я забыла. Жоффруа пришел в ярость от моей самообороны, когда я ударила его по коленям, заставив потерять выигрышное положение тела. Выпрямившись, попыталась стереть бегущую струйками кровь, но её оказалось слишком много, она буквально закрыла мне обзор всего мира красным цветом. Брат посмотрел на меня и ядовито усмехнулся, делая шаг вперёд, чтобы ухватить меня за волосы. Я в тот же момент увернулась от цепкой ладошки, и оттолкнула грузное тело от себя, поймав не один флешбэк с детством и юностью, когда решение проблем в нашей жизни подобным образом считалось нормой. Бросая попадающиеся под руки предметы, я взбежала по лестнице, но резко свалилась на ступеньки, ведь моя голень оказалась схваченной длинными пальцами. Жо накинулся на меня, как стая злобных гиен, поймав за лодыжку так, что кости заныли. Свирепый, как дикая кошка, протянул моё тело юзом, вынуждая ощутить каждую ступеньку лицом, грудью и животом. Я, не видя ничего перед собой, уцепилась пальцами в его жесткие волосы, мотая голову, словно пес тряпичную куклу, не жалея злости за все то, что он по сей день заставляет меня переживать. Ненавижу до зуда под кожей. — Всё так же строишь высокие запросы? — ехидничал он, тщетно вырываясь из моей хватки и вместе с тем сильнее наседая сверху, прижимая к полу. — Хорошо, что ты не тот, кто должен им соответствовать, — язвлю, пылая праведным гневом. Колено так остро уткнулось в мою грудную клетку, что в глазах потемнело. Молочные железы напряглись, обороняясь от пронзающей боли, я едва успела сгруппироваться и закрыться ладонями, ощущая беспрерывные удары в живот. Когда ты контролируешь вес своего тела, ответить взаимными ударами куда легче, а если падаешь, мигом теряешь адекватный взгляд на свое положение. Ни руки, ни ноги не слушаются, остаётся только пробовать подняться, а тем временем тебя продолжают таранить ударами, которых ты мог не допустить. Силы медленно оставляли меня, бороться становилось сложнее, руки немели, но отдаться деспоту приравнивалось к предательству себя самой. Их упреки, сломавшие мою хлипкую веру в себя, преследовали меня как кошмар: слишком толстая, слишком невзрачная, слишком фальшивая, слишком болтливая, слишком высокомерная, слишком тощая, слишком нелепая, слишком неискренняя. Слишком, слишком, слишком! Я не понимаю, как люди так просто говорят грубые вещи. Кто-то мог годы потратить на то, чтобы научиться любить себя, а ты говоришь что-то и возвращаешь их к самому началу всего парой слов. Я ненавижу свою семью.

♬ James Arthur — You (feat. Travis Barker).

Меня резко рвануло назад, словно бомба взорвалась и ударной волной жара откинуло в противоположную сторону комнаты. Смерч окольцевал мою талию, задирая ночную рубашку и обхватывая бедра. Как бы я ни вырывалась, отбивалась ногами и кулаками, все мои выпады блокировались на полпути. — Софи, прекрати, здесь не бойцовский клуб, — возмутилась Бернадет, недовольно постукивая пальцами по проему двери. — От вас двоих всегда болит голова. — Чокнутая сука и дети такие же, — отплевываясь, брюзжал Жоффруа, но уже не так близко. — Закрой, блять, уже свой рот, иначе я сам сверну тебе шею, — рявкнул Стайлс и я очнулась, выразительно округлив глаза. Моментально прекратила бороться, бессознательно бормоча просьбы отпустить. Он поставил меня на безопасном расстоянии от брата и одернул сорочку, крепко стиснув плечи руками, пока я не перестала вращаться на месте и нашла потерянный баланс. Щелкнул перед глазами пальцами, придержал за запястье и локоть, с сочувствуем оглядывая моё лицо, будто пропуская неприятные ощущения каждой полученной ссадины сквозь себя. Впрочем, ему вряд ли картина кажется страшной, он участвовал и в куда более жестких побоищах. — Не надо, я в сознании, — дергаюсь от тошнотворного лечебного запаха у самого носа, отмахнувшись от пропитанной жидкостью ваты, и отхаркиваю сгустки крови сквозь зубы. Протягиваю руку, подзывая к себе Патрис, а когда она приближается, провожу пальцами по ее волосам, обнимая одной рукой. — Он не успел сделать больно? — Я проснулась из-за того, что дядя начал вещи из моего шкафа выкидывать, — пугливо шептала она. — Сказал, что мы занимаем слишком много места и нужно бы переселить мою «сестричку» ко мне. Я испугалась и позвала бабушку, но она махнула рукой и сказала, чтобы мы разбирались сами. Потом он лег ко мне в кровать, наглядно показывая, что в ней поместится ещё один человек. А когда я попросила уйти, потащил меня к камину, чтобы поставить в угол, потому что там в полу металлическая решётка и до меня «быстрее дойдёт», что вести себя так нельзя. Я стиснула зубы до боли в челюсти, закрывая глаза и крепко обхватывая спину Патрис, вжимая её в себя. Я бы разнесла этот дом в щепки, если бы он посмел навредить ей. — Доставай дорожную сумку и собирай свои вещи. Не торопись, чтобы ничего не потерять и не забыть. По пути зайди к брату и сестре, скажи, чтобы они делали то же самое. Хорошо? Дитя понимающе замотало головой, но в глазах еще остался испуг и растерянность. Движения были рассеянными, неуверенными, в пальцах сохранилась дрожь и паническое состояние внутри. Сердце стучало громко и билось изнутри так отчаянно, что сквозь одежду его громыхание слышала даже я. На несгибающихся ногах Патрис побрела наверх, а я похромала на второй этаж следом, не смотря в сторону бабушки, лишь слыша позади шаги Гарольда. Только теперь во мне включилось осознание, что он незапланированно оказался рядом, и о причине визита я не была предупреждена. Что он забыл здесь в такую рань? — В этом ебучем доме никогда не было защиты ни мне, ни моим детям, — бормочу, входя в свою спальню. — Нам здесь нечего делать. — Вы можете пожить у меня, — предлагает Стайлс, следя за моими попытками взять себя под контроль и начать комплектовать одежду. — Не вижу смысла, все равно улетим через день-два. — Тогда я отвезу вас в Португалию. Он больше не слушал меня, а молча обнял, подталкивая ближе к себе. Я запнулась, теряясь в понимании, какие эмоции мне полагается испытывать. Бесконечно устала подбирать формулировки, а Стайлс устал от моей безынициативности — с некой злобой во взгляде обнял свою спину моими руками, придвинувшись чуть ли не впритык. Я ощущала его тело сквозь тонкую ткань ночнушки и по мере того, как отходила от горячности, начала крупно дрожать от холода, ходуном ходили даже щиколотки. Его ладони, находя полы пальто, закутали меня внутрь прочного материала, полностью спрятав от утреннего освещения. Я закрыла глаза, утыкаясь трясущимся подбородком в грудь Стайлсу — все моё тело вибрировало и бренчало. — Зачем ты к нему полезла? Ведь могла же пострадать, дурочка, — причитал мне на ухо ворчливо, продолжая кутать спину. Будучи уверена, что слышала это только я одна, приглушенно возмущаюсь в пространстве между нами: — Ты предлагаешь смотреть, как он причиняет вред моему ребенку? Если ты скажешь сейчас, что на моем месте поступил бы иначе, забудь о тесте на отцовство, я не дам свое согласие. Гарольд склонил голову набок, специально, чтобы заглянуть мне в глаза. Прищурился, заинтересованно рассматривая детали моего лица: щеки, лоб, скулы, нос, глаза, губы, подбородок, вновь глаза, ещё раз губы. Давно мы не были так близко друг от друга. — Знаешь, ты из тех, кому нельзя узнавать чужие слабости — сразу начинаешь на них давить. Когда-то попрекала меня связью с твоей матерью, теперь детьми будешь. — Не буду. — Да, я поступил бы иначе. Как минимум, убедился бы, что он сдает позиции. Защищать ценой своей жизни не всегда рационально. — У меня не было времени подумать и взвесить все варианты, она отчаянно звала на помощь, — оставляю официоз и срываюсь на эмоции, стараясь хотя бы интонацией донести вихрь чувств. Это работает. Гарольд медленно шевелит губами, облизывая их, и не пытается наставить меня на путь истинный. Хорошо, что он молчит — мне плохо, вот-вот сознание потеряю, не настроена вступать в очередной спор или долгие рассуждения. Хорошо, что он держит — стоять трудно, я могу упасть в любой момент, на виски что-то давит, голова кружится и перед глазами чёрные пятна. Не имею представления, что буду делать, когда отстранюсь. Я аккуратно прикоснулась указательным пальцем к его горлу, ловя подушечкой крохотные родинки. Такой великолепный мужчина. Даже хмурый, даже раздраженный, даже резкий. Всё в его внешности было чарующим: прямой орлиный нос, чувственные симметричные губы, нежные кудряшки цвета шоколадного трюфеля, спадающие вдоль острых скул. Он обладал гнилой начинкой, но фантик был чудесный и такой соблазнительный, что пройти мимо невозможно. Гарольд никогда не был моим, но был период, когда мне этого неимоверно хотелось. Я ревновала, бесилась и не понимала, почему он не со мной, если мы так хорошо понимаем друг друга. Между нами больше не стояла моя мать, они расстались и Стайлс держал статус одинокого парня очень долго. Я видела себя рядом с ним и была убеждена, что вот-вот последует предложение стать его девушкой, но у него образовались другие планы. Поначалу Гарри отличался от остальных тем, что относился ко мне с добротой. А когда я повзрослела, повел себя как ублюдок, коим и являлся изначально, просто я по детской неопытности не разглядела. Я в состоянии рассказать о нем больше, чем должна знать и когда в прессе расползаются слухи о том, какой он человек, я — единственная, кто может поведать правду, потому что знакома с его личностью всю свою сознательную жизнь. Разумеется, я молчала и не совалась в это болото, чтобы не схлопотать новых проблем, их и так имелось предостаточно. Стайлс для меня сродни персоны нон грата, я воздерживаюсь от критики и любых других комментариев в его адрес, лишь бы не бередить зажившие шрамы по новой.

♬ Adam Lambert — Closer To You.

Не знаю, хорошая ли это новость для моего врача, но я проспала всю дорогу из Франции в Португалию, до того меня трясло. Выпила горсть таблеток, откинулась на сидение, пристегнувшись ремнем безопасности, закрыла глаза на мгновение и просто отключилась. Время от времени я приходила в себя, слышала разговоры Гарольда и Розет, потом его диалог с Ридом и Патрис, внутренне успокаивалась и снова впадала в дремоту. Я чувствовала себя деталью конструктора, который разобрали, а в коробку сложить забыли. Совершенно бесполезная, к слову, деталь. Черепная коробка болела, в глазах ощущалась резь, затылок и заднюю часть шеи ломило, как при простуде, по груди маленькими шариками перекатывалась ноющая боль, муторная тошнота застряла в глотке. Я медленно приоткрыла глаза, не меняя позиции тела, посмотрела в лобовое стекло перед собой, не увидев ничего интересного, кроме пустого шоссе где-то на границе. Следом перевела взгляд в зеркало заднего вида: девочки уснули, а Рид слушал музыку в объёмных наушниках и что-то рисовал в своём блокноте, прижав одно колено к груди. Руль, которым управляла рука Стайлса, мерно покачивался от несложных манипуляций мужской ладони, тогда как его глаза следили за показателями на приборной панели и дорогой. Я достала из косметички пудру, приоткрыла плоскую коробочку и прилипла глаза к зеркальцу. Видок у меня был, прямо скажем, не на обложку «Бомонда». По части одежды вопросов не было, перед выездом я надела теплые черные колготки, кожаную юбку приглушенного цвета бордо и высокие мужские ботинки с узким голенищем — балморалы. Отыскала в чемодане нежно-голубой свитер из новой коллекции Loewe; цвет напоминал васильки в поле, а отсутствие горловины делало вещь универсальной для времени года, когда уже не слишком холодно, чтобы кутаться в пальто. А вот лицо выглядело не лучшим образом, напоминая осиное гнездо в самый пик разрухи — сказалась усталость от долгой дороги и несбалансированный сон в машине. Я пригладила брови маленькой щеточкой, подкорректировала форму скул и подчеркнула карандашом в тон естественный цвет губ, а бальзамом увлажнила и придала им легкий оттенок. Блеск или помада на губах всегда дает ощущение собственной привлекательности. Возвращает в эру Золотого Голливуда, когда невозможно было представить девушку без косметики на лице. — Тебе лучше? — Рид поддался вперёд, обхватывая мои плечи руками в яркой, наощупь мягкой толстовке конфетно-желтого цвета, и опустил острый подбородок на сидение позади моей головы. — Значительно, — улыбаюсь, повернув к нему голову, свободной ладонью обнимаю заднюю часть его шеи, коротко погладив волосы на затылке. — Девочки ничего не заметили? — Скажи ты напрямую, что тебе стало плохо, они бы не обратили на это ни малейшего внимания, — сын многозначительно цокнул языком, тоскливо поджимая губы. — Ну-ну, не надо так. У них просто возраст такой, когда на первом месте собственные интересы. — И тебя это не обижает? Они тебя совсем не любят. — А должно? — удивлённо моргаю. — Родной, невозможно любить только за то, что кто-то является твоим родителем. Необходим перечень качеств, за которые ты дорожишь человеком. Они не всегда положительные, но всегда есть. Ты, например, терпеть не можешь своего преподавателя по математике, потому что считаешь, что он относится к тебе несправедливо и занижает оценки. Даже если это неправда, причина ненависти у тебя имеется, равно как и любви к комиксам, чьи герои украшают стены твоей комнаты. Было бы неправильно, люби они меня лишь за то, что я дала им жизнь и произвела на свет. Безусловно, повод веский, но мне бы не хотелось, чтобы это была единственная причина, по которой они относятся ко мне с уважением. Пока что рано говорить о таких вещах, они вырастут и поймут, нравлюсь ли я им, как человек. Тогда и примут решение, хотят ли поддерживать со мной общение. — А что делать сейчас, в эту минуту, пока они взрослеют? — Сейчас у меня есть ты, — подмигиваю парню, неизменно вызывая на его лице смущенную улыбку. Характером Рид напоминает мне Харри Бо — любопытный ко всему новому, спокойный, уравновешенный. Он обожает животных, всех, не разделяя их на более или менее приглядных: для него не играет великой роли копошиться в сарае с поросятами или гулять по саду в окружении королевских павлинов с распушенными цветными хвостами; провести день в океанариуме или бегать с ослами наперегонки по полю. Рид быстро читает, время от времени перебирает снятые с полки книги и листает широкий планшетник, делая короткие заметки в тетрадь, а я удивляюсь его способности выборочно и быстро усваивать информацию. От отца ему достался хороший вкус в музыке, любовь к готовке, обильное количество родинок на теле и глубокий малахитовый цвет глаз. Не берусь утверждать, однако, исключительно на подсознательном уровне мне легче находить с ним общий язык. Дядюшка Фрейд не раз высказывался на эту тему. С Розет и Патрис дела обстояли сложнее, впрочем, как и со всеми женщинами на свете, мне трудно находить точки соприкосновения. У каждой свои особенности характера и личности, каждая формирует взгляд на мир индивидуально, не особо вовлекая меня в свои переживания. Розет сосредоточена на медицине, записалась на подготовительные курсы по химии и биологии, уже сейчас рассматривает возможность поступления в колледж. Я убеждена, что думать об этом пока рано и в то же время рада её целеустремленности. Патрис же напротив не торопится принимать важные решения в данный период времени и просто развивает себя в разных областях: посещает уроки музыки и танцев, но не хочет бросать астрономию и физику, так что всеми силами пытается углубляться в науку, оставляя островок для отдушины. И если для Рида высшей точкой зрения является моё мнение, к которому он прислушивается, то для дочек такими людьми стали подруги. Возможно, жизнь решила отомстить мне таким образом за мою вихреватость с собственной матерью и бабушкой. — Как красиво, — восхитился Гарольд, завидев на странице блокнота Рида нарисованный карандашом Гальштат. Крошечная деревня, затерянная среди гор и лесов, пестрит пряничными домиками, узкими улочками, небольшими старинными церквями и фантастическими природными пейзажами. Чистейшее альпийское озеро, неприступные горы, пещеры, соляные шахты, изящные часовни — всё это составляет основу достопримечательностей и создает неповторимую атмосферу. — Мама любит эту деревню, — с улыбкой прокомментировал Рид, а я отвела взгляд в сторону, полулежа на сидении, чтобы не сталкиваться взглядами со Стайлсом. — Больше всего зимой, да, мам? Когда горы покрываются снегом, на домах зажигаются гирлянды, а изо всех окон льется жёлтый свет. Мы снимаем домик на неделю-две в тот короткий период, когда река ещё не покрылась льдом и по ней можно плавать на лодке. На ярмарки обычно съезжается много туристов, но они ничуть не портят собой общую картину. — Бобби Хелмс, Джонни Мэтис и Алан Джексон на проигрывателе, — мечтательно кивнул Гарри, постукивая пальцами по рулю. — Идеальное Рождество. Я посмотрела на него, считывая эмоции с улыбчивого лица, вмиг почувствовав неприятный укол подсознания. Он выглядел… искренним? По-детски солнечные, глубокие ямочки исполосовали мягкие щеки, кончик носа забавно двигался, пока он говорил с Ридом. Щемящая тоска забралась в душу и подгрызала изнутри. Что, если я все же ошиблась в своей твердой уверенности? Что, если мне нужно было ему сказать или хотя бы через какое-то время поставить в известность? Сказать, что это мои дети, что я их не отдам, что мне все равно, признает он их или нет, но сказать, а не оставить в тайне. Как он может адекватно реагировать на них теперь, когда знает об отцовстве взрослых детей всего несколько суток? — И Перри Комо! — сонно вставила Патрис. Наши взгляды с Гарольдом пересеклись и его улыбка потускнела. Он ненавидит меня до сих пор так глубоко. На глаза набежали огромные жаркие слезы, я отвернулась к окну раньше, чем они успели бы соскользнуть по щекам. Медленно-медленно печаль подбирается к горлу — как дым в грязных барах 50-х годов, как только его проглотишь, назад пути нет. Любая попытка нормально дышать тщетна. Тринадцать лет назад это виделось единственным правильным решением для нас двоих, на другое я и не посмела бы рассчитывать. Как у Цветаевой, помните? «Благословляю Вас на все четыре стороны…»

♬ ARK — Let It Breathe.

Моральное сокрушение было прервано трелью мобильного телефона. Пришлось отложить слезы до вечера, когда я закроюсь в своей спальне, а сейчас с отсутствующим видом снять звонок и приложить сотовый к уху. — Ты могла бы предупредить, что вы собираетесь уехать сегодня, — строгим тоном, свидетельствовавшим про обиду, сходу одарила меня Бернадет. — А мы не собирались уезжать сегодня, если бы твой придурошный внук не стал распускать руки. Напомню, ты дважды за это утро безучастно стояла в стороне и даже пальцем не пошевелила, чтобы предотвратить скандал. И ты слышала мои слова о скором отъезде, не прикидывайся глубоко удивленной. — Появление Гарри совершенно сбило меня с толку, — пыталась она прикрыться, чтобы выстоять мой напор хоть сколько-нибудь достойно. — Зачем он приехал? — До того сбило, что ты не видела погружения чемоданов в багажник? Берни, не выставляй меня идиоткой хотя бы теперь! Гарольд дал мне указания ладонью убавить громкость, головой кивнув на заднее сиденье. Розет и Патрис задремали от лёгких покачиваний автомобиля, Рид вернулся к своему блокноту и наушникам. Я прижала пальцы к губам, давая мужчине понять, что услышала его. — И все же, что Гарри забыл в нашем доме? Что у вас за дела? Мне стоит переживать за журнал? — К журналу его приезд не имеет никакого отношения, — неуверенно кошусь на Стайлса, внезапно осознавая, что так и не спросила, откуда он появился. Тот отрицательно мотнул подбородком, и я растолковала бабушке уже более решительно: — Это личное. — Софи, опомнись, у вас не может быть ничего личного! Ты забыла, сколько бед он принёс твоей матери? Помяни моё слово, он поплатится за это. Я нахмурилась, плотно прижимая к уху динамик: — В каком смысле? Что ты собираешься делать? — Посмотришь. Я могу гарантировать, что ему ничего не сойдёт с рук! Исходящий вызов резко оборвался, оставляя меня с открытым ртом и полной растерянностью. Не хватало только гомерического смеха на заднем фоне. Я взволновано вздохнула, припоминая беседу с Мерсье — он сказал, что без участия бабушки моя подпись не будет иметь никакого значения. Мама отдала Гарольду должность главного редактора, а сама ушла на пост заместителя, высшим рангом все равно обладала бабушка — она владелица журнала, значит, последнее слово за ней. Теперь же, когда Николь нет в живых и отстаивать права Стайлса некому, Бернадет с лёгкостью может уволить и написать такую «рекомендацию», что его ни в один глянцевый журнал в стране не возьмут. — Испортила-таки настроение? Это она умеет, — приглушенно хохотнул Гарри, заметив перемену эмоций на моем лице. — Не расстраивайся, вы уже далеко, она не сможет вам навредить. Но она по-прежнему в состоянии уничтожить твою карьеру. И двадцать три года, потраченных на этот журнал, можно смыть в уборной. — Тебе не поступало достойных предложений из других изданий? Возможно, не главным редактором, а что-то возле того? — Я не отношусь к таким предложениям серьёзно, ты же знаешь, — отмахнулся мужчина, выключая поворотник. — Ты собираешься всю жизнь работать в «Бомонде»? Это неразумно. Ты молод, полон энергии и новых идей, тебе нужно перебираться в Париж. — В Париже меня все знают. И, смею тебе напомнить, именно благодаря «Бомонду». Я заявил о себе посредством этого журнала — уходить из него вот так, на пустом месте, было бы неправильно. Как будто он был просто ступенькой в достижении цели, а это не соответствует действительности. Он есть и остаётся для меня единственным желаемым местом работы. Я сдалась и замолчала, вертя в пальцах телефон. Я уверена, что Бернадет всерьёз нацелилась его уволить. Господь Всемогущий, почему я вообще переживаю об этом? Это его проблемы, не мои. — Давай остановимся где-то на ночь, — предлагаю, равнодушно уставившись в окно. — Мы в дороге десять часов, твоя спина завтра скажет тебе «до свидания». — Легче добраться до конечной, а потом уже думать об отдыхе. Тут осталось часа три, я потерплю. Ты не голодна? Мы могли бы устроить перекус в придорожной забегаловке. — Спасибо, что делаешь это, — выскакивает изо рта раньше, чем я успеваю согласовать и решить, нужно ли в таком тоне говорить с ним. — Мне нужно было забрать их оттуда, даже если бы они стали отбиваться всеми силами. — Главная проблема Николь заключалась в её глубокой уверенности, что у тебя нет души, что ты ребёнок. Ты хорошая мать, София, но совершаешь ту же ошибку: воспринимаешь своих детей, как эфемерных созданий, у которых нет никаких потребностей, кроме как спать, есть, дышать. Но они живые, они влюбляются, изучают мир и себя, остро реагируют на каждое изменение. Тебе их мнение кажется неважным, слишком детским, посредственным, но вспомни, как ты сама реагировала, когда твоя мать не воспринимала тебя всерьёз. Что ты испытывала? Злость, ненависть, несогласие. Ведь у тебя была душа, ощущения, свои взгляды. У девочек сейчас такой период, что им все нужно объяснять и говорить наедине как можно чаще не как родитель, а как близкий друг, с которым смело можно обсудить первый сексуальный опыт или всплеск гормонов. Они ведут себя совершенно нормально для своего возраста и, поверь, хорошо, что это происходит на твоих глазах, а не втихомолку, таясь. Тебе необходимо быть рядом с ними, не закрываться и дать понять, что ты готова к разным этапам — учить их тому, что знаешь сама и учиться чему-то у них. Это прекрасно, разве нет? Как бы я ни пыталась сохранить на лице остатки самообладания, выходило у меня коряво. Каждая появляющаяся эмоция разрушалась под натиском следующей: непонимание, изумление, восторг, раздражение, согласие. Я была уверена, что он будет самым худшим отцом из всех возможных, что ему не нужна эта обуза, а в итоге он даёт мне советы, как подружиться со своим ребёнком. Кажется, это называют коллапсом. — Ты возишься с ними тринадцать лет, с того самого времени, когда узнала о том, что находишься в положении. Не делай так, чтобы в их сознании отложилась неприятная ассоциация при мыслях о тебе. Проведи их через этот рубеж, расскажи свой опыт и что тебе самой пришлось преодолеть с твоей матерью. Будь честной. Они это ощутят, и не останется другого выбора, кроме как ответить взаимностью. — Я немного съехала с катушек. Небольшой срыв, — объясняю насколько могу расплывчато. — Поэтому сейчас между нами все сложно, так было не всегда. А ты им понравился. Даже странно — я в их возрасте испытывала к тебе презрение из-за мамы. Теперь выросла и это ощущается по-другому: чистая энергия, противостояние на равных, уже не случайная схватка, а война. — Я не воюю с тобой, — сосредоточенно нахмурившись, лицо Гарри обрело привычную серьёзность. — Просто хочу лишить жизни. Мы переглянулись и одновременно улыбнулись друг другу. В этом маленьком жесте было больше понимания, чем в самом откровенном разговоре.

♬ Yungblud — Kill Somebody.

Сумерки оттенка индиго спускаются на поразительно красивый горизонт, потихоньку проявляется Орион, его пояс легко опознать по двум большим звездам, сидящим по диагонали, и чуть «провисающему» младшему собрату. Воздух пропитан знакомым с детства запахом горящего дерева. Живительные оттенки напоминают об атласных, королевской синевы ленточках, которые мне в детстве вплетали в косички. Теплое мерцание выхватывает из общей картины силуэты наших тел, подбородка, изгиба губ. Тишина длиной в несколько часов и рассредоточенность. — Есть смысл ждать, что мы попадем домой сегодня? — из проема между нашими креслами вылезла голова Розет. — Смирись, что нет, — зевнула Патрис. — Всё из-за тебя, — буркнула та в ответ, пихнув сестру коленом. — Начинается, — Рид закатил глаза. — Мы возвращаемся без причины, в любом случае не остались бы дольше. Какая разница, ехать сегодня или завтра? — Завтра мы бы долетели на самолёте за несколько часов, а не тряслись в этой банке весь день, — Розет звучно стукнула кулаком по потолку. — Эй! Машина-то тут причём? — вспыхнул Гарольд. Зыркнул на меня. — В точности твой характер в том же возрасте. — А она хочет остаток пути пройти пешком. Просто высади их на обочине, Гарри, пусть продолжают свои бои без правил. — Рид! — синхронно воскликнули девочки. — А вы что, с мамой давно знакомы? Просто ты сказал… — с любопытством задалась Розет, вновь показавшись в пространстве между нами. Свет фар проезжающих мимо машин мазнул мерцанием по её лбу. — Двадцать один год, — без заминки сообщает Стайлс, я прочно втискиваюсь в кресло, опускаясь ниже под натиском флешбэков. Понеслась душа по кочкам… Глубоко вздыхаю, закрывая глаза. — И как ты только вытерпел её столько лет? — наивно поразилась Патрис. Гарольд рассмеялся чистосердечным ноткам в голосе дочери, с удовольствием рассуждая о том, какой несносной дамочкой я была. Это породило кучу вопросов со стороны ребят, в которые я не стала вникать, безразлично соглашаясь со всем, что сочинял Стайлс. В конце концов, никто и никогда не окажется на моем месте в мои пятнадцать. И это нормально. Никто не в состоянии узнать, что чувствует другой, если тот сам не позволит. А я никому и никогда не позволяла. Моё сердце, мои чувства, мои переживания и сомнения навсегда заперты внутри моего тела — были, есть, будут. Мой дедушка закрывал меня на чердаке, потому что я слушала слишком агрессивную музыку и его это пугало. Он постоянно звонил матери и громко шептал в трубку: «Ты же понимаешь, что ребенок не должен увлекаться взрослыми мужчинами в черных берцах и кожаных куртках? Это воспитает излишнюю агрессию и неправильное восприятие мира». Зачем запирал? Боялся, что я пойду воплощать все, о чем поют в песнях те самые агрессивные мужчины. На меня повесили ярлык «трудный подросток» и все учителя относились к моей апатии «с пониманием». Смешно. Агрессию во мне вызывали только люди, пытающиеся меня вылечить. Они всё так же сталкивают меня с утеса каждый день, а я до сих пор не мертва. Вау. — Ты кладезь талантов, — хихикала Патрис, наблюдая, как Гарольд пытается одним глазом смотреть на дорогу, а вторым подмигивать патрульным на обочине, пока мы стояли в пробке. — Быть мерзавцем в особенности, — с чрезмерным энтузиазмом соглашаюсь, мгновенно почувствовав себя лучше, будто выход эмоций дал повод вскочить на коня. — Это искусство он освоил превосходно. Веселье Стайлса прекратилось в долю секунды, въедчивые глаза сузились на мне, ладони стиснули обивку руля, возжелав вместо нее скрутить мою шею. До зуда люблю, какими темными могут становиться его зрачки, когда он в ярости. Как же я соскучилась по нему, только сейчас поняла. — До твоих изъянов мне все равно далеко, дорогая. Твоя пиздецки бешеная сучность способна сжигать города. Пребывавшая в моих ладонях косметичка полетела ему в голову. Стайлсу повезло, что стекло было опущенным, и вещь вылетела в окно, не то рассекла бы ему скулу пополам. Рубашка натянулась на раскатистой груди, обнажая уязвимых птичек и незнакомую мне раньше бабочку. Во рту пересохло. — Коза, ты совсем охерела? Кем ты там себя возомнила? Я сейчас выйду и трахну тебя в зад за то, что ты чуть не разбила мне лобовое! Из стоявшей сзади машины выглянуло существо, отдаленно смахивающее на мужчину. Судя по густой бороде, это было создание мужского пола, но вот был ли он мужчиной, я отказывалась предполагать. — Что он сказал? — не уловив знакомых ноток в испанском языке, переспросил Гарри. Розет открыла рот, собираясь перевести, на что я вперила в нее строгий взгляд, безмолвно приказывая замолчать. Я достаточно вспыльчива, только это не идёт ни в какое сравнение со Стайлсом. Он уравновешенный и спокойный, пока по-настоящему не разозлится. А он рассвирепеет от словечек того водителя — мы можем носить друг друга на чем свет стоит, однако если вдруг это попробует сделать кто-то другой… Он презирает меня и все же никогда не позволит оскорблять. Это и делало его мужчиной, а не особью данного пола. Он сдержанный, потому что есть, что сдерживать. — Когда я закончу, со всей мощи сдавай назад. А потом выезжай на свободную полосу и газуй вперёд, — даю Гарольду указание, пристегнувшись ремнем безопасности. — Мам… — настороженно озаботился Рид, наблюдая, как я вылезаю в окно. — Ты такое дерьмо несешь в присутствии моих детей потому, что кровь к твоему языку поступает из твоей задницы? Сейчас выйду я, вырву твои яйца и повешу их себе вместо «елочки», если ты не заткнешься! Патрис ухмыльнулась, хлопнула себя ладонью по лбу, выражая весь спектр эмоций от моей крошечной речи, и тут же дернулась назад, когда Стайлс резко отъехал назад, значительно попортив товарный вид черного «Лексуса». Задняя фара прочертила по капоту с визгливым звуком, а уже через несколько секунд мы стремительно отдалялись от хамоватого водителя и его поврежденного автомобиля, повышая скорость на фоне ночного города. — Не знаю, что ты сказала ему, но его лицо вытянулось максимально забавно. — Я извинилась, — улыбаюсь, прислонившись затылком к сидению и повернув голову к Гарри. — И ты тоже прости за косметичку. Она могла изувечить твоё прелестное личико. — То, что ты изувечила мою жизнь, тебя, я гляжу, не сильно беспокоит, — игриво прыскает смешком он. Стайлс, Стайлс, Стайлс, Стайлс, Стайлс, Стайлс, Стайлс, Стайлс… Завитки кудряшек на кончиках волос, ровный, как под линейку нарисованный, изгиб скул, в глазах лучится изумрудное северное сияние… Я помню каждую татуировку, каждый излом тела, каждое кольцо и каждую подвеску на шее. Да и как бы я смогла забыть, когда три живых напоминания ходят под боком? Его лицо, его повадки, даже расположение родинок на теле — и то передалось детям. Опять он в моей голове, на губах — сумасбродная улыбка. Хворь, которую никакой вакцинацией не предотвратишь и не выведешь из организма. Такой далекий, чужой, никогда не близкий даже на секунду. Мы всегда в борьбе, схватке, злости и агрессии. Мне бы хотелось получить от него теплоту однажды. Благо, себе я могу в этом признаться, ему — никогда. Отворачиваюсь к окну, тихо вздыхая. Тринадцать часов в сидячем положении не влияет хорошо ни на кого, спина болит, поясница тянет, позвоночник стоит колом, будто струну натянули. В зеркало заднего вида оглядываю сонных и заметно «поваренных» детей от усталости. — Ужинать будете или сначала в душ? — обращаюсь ко всем сразу, захватив взглядом Гарольда. — Я, наверное, спать пойду сразу после душа, — зевает Рид, снимая наушники. — А я ужасно голодная, так что сначала покушаю, а потом уже ванные процедуры, — почти неслышно отозвалась Патрис. — Сегодня тебе больше остальных досталось, — прыснула смешком Розет. — Я бы на твою реакцию посмотрела, если бы такое произошло с тобой. — Хватит катать одну и ту же тему весь вечер, — с раздражением фыркаю, недовольно взглянув на обеих. — Никто не виноват в том, что нам пришлось уехать. Мы и без того сильно задержались в доме бабушки. — Как будто она была нам рада, — Рид закатил глаза, закинув свой рюкзак на плечо. — Туркала все эти дни, как котят, с места на место. — Она потеряла дочь. — А мы бабушку. И по её мнению нам плевать? Или мы просто так приехали? — Бернадет всегда была женщиной с тяжёлым характером, — мрачно откликнулся Гарольд, проезжая мимо частных домов нашей улицы. — Но не нам судить или давать заключения, правильно ли она поступает. Видимо, у неё есть причины подавать собственные эмоции таковым образом. Вы беспокойтесь о том, чтобы самим выглядеть и вести себя достойно, а другие пускай отвечают за себя. — Тебя там тоже не любят. Я видела, как косо все отреагировали на твоё появление, — с едва слышимой досадой в голосе произнесла Розет. — Да, мам? Я истошно вздохнула, выходя из машины на свежий воздух. Дождалась, пока Гарольд откроет багажник, забрала две дорожные сумки, оставив остальные разбирать их владельцам, и пошла к дому. Дорогу мне перегородил Тэрон, требуя к себе внимания. — Он игрушечный? — не понял Стайлс, окликнув Рида. — Почему игрушечный? Живой. — Енот? Я слабо улыбнулась про себя, приветствуя малыша коротким объятияем. Он лениво обнял меня в ответ, щекоча длинными усами руки. — Почему все реагируют на это таким ступором? Да, у кого-то дома коты и хомяки, а у нас — енот. В прошлом году посещали приют для животных, больше остальных нам приглянулся Тэрон, только у него живот был распорот — разделочной теркой разодрал. Мы забрали его домой, вылечили, теперь он у нас живёт, все справки мы подготовили, ничего противозаконного не делаем. — Удивительная история, Рид. Правда. С таким же ошеломлением, с каким Эйч встретил енота, игуану и африканских попугаев, самого мужчину встретил мой дедушка. Давид выглядел так, словно его по голове чем-то ударили, и ему бы свалиться в обморок, да что-то пошло не так и он остался на ногах. Да, именно такое выражение лица. Он скупо ответил на рукопожатие не менее удивлённого Гарри, окатив его с ног до головы ледянящим взглядом. От предлагаемого ужина я отказалась и дала понять, что ничего не хочу. Слишком тяжёлый день, чтобы я пыталась корчить гостеприимную хозяйку, ещё и перед этим напыщенным индюком. Я чётко скоординировала, где он может остаться на ночь, показала дорогу, а сама отправилась в свою спальню, планируя принять душ и свалиться с ног в блаженном сне. Дом для аренды мы выбирали долго — трое детей с разными характерами, двое взрослых с большой разницей в возрасте. Всех примирил стиль контемпорари, близкий к модернизму с его простыми линиями и свободой в выборе материалов, мебели и декора. Помещение гостиной относительно небольшое, но разумо зонировано: здесь и мягкая мебель с камином, и кухня, и большой обеденный стол. Для того, чтобы избежать доминирования кухни в интерьере гостиной, она была размещена за раздвижными панелями, а чтобы сохранить цельность, вся остальная мебель, включая люстру и декоративное панно, была взята в стиле ар-деко. Приглушенной по цвету и свету атмосфере спальни резким контрастом является интерьер ванной комнаты, отделанной керамический гранитом под белый мрамор в зоне ванны, туалета и биде, и под апельсиновый оникс во всем остальном помещении. Отдельно стоящий умывальник окружен напольным зеркалом и набором столиков с туалетными принадлежностями, создавая центральную композицию помещения. Стены моего домашнего офиса покрыты принтами с изображением драной кирпичной кладки и граффити, а пол — необычным плетеным виниловым покрытием в цвет стен. Побыть наедине с собой вдоволь мне не дали — стоило выключить дождик, стряхнув капли с волос, как раздался настырный стук в дверь. Мне не нужно было выходить в коридор, чтобы понять, кто ещё мог потревожить меня так поздно. Конечно, Стайлс. Он всегда был бестактным со мной. Я открыла, сразу последовав обратно в ванную. Пока он рассматривал мою комнату, нанесла на волосы мусс, втирая его в кончики волос, чтобы дать им нужный уход после долгой дороги. Круговыми движениями впитала в щеки увлажняющий крем, оставляющий на коже приятный запах. За всеми процедурами следил Гарольд, оперевшись плечом на косяк, со страной ухмылкой на лице, понятной только ему. Изучать её природу я не стала — не в настроении была после истощенного дня с родственниками. — Ты продолжишь смотреть, как я привожу тело в порядок перед сном? — Интернет плохо работает и мне скучно. Язвительный ублюдок. — Тебе хочется провести время со мной, — коротко резюмирую, вызывая неподдельно чистую реакцию. Он прикусывает губу, мол «это так очевидно?» Я щелкаю его, как орешки. — Нет ни одной женщины с ногами, как у тебя, с которой каждый парень не хотел бы провести время. Один-один. — Это всего лишь ноги. Учись мыслить рационально, малыш, во взрослой жизни тебе это пригодится. — Ох, прошу прощения за свое ребячество, госпожа, — он закатил глаза, вызывая во мне раздражение своим презрением. После стольких лет мы все так же ненавидим друг друга. И как он посмел заявить мне прямо в лицо, что хочет повторить этот кошмар, именуемый «близостью»? Что он знает о настоящей близости? Для него существует только грубость, агрессия, кислота изо рта, которая раздражает все рецепторы. Заявить мне, той, кого подогнул под себя и насильно заставил вытерпеть столько унижений. Сейчас, стоя передо мной с гадкой усмешкой на лице, в моей ванной, он вёл себя абсолютно уверенно, словно и не было этого тремора между нами, словно это все — ничего не значит. Я взбесилась. — Проси лучше, — разворачиваюсь на пятках, прибивая его руками к полу, рывком опуская перед собой на колени. Отодвигаю ногу в сторону, нажатием ладони на затылок заставляю приникнуть ртом к своей промежности.

♬ Banks — Contaminated.

Я мечтала оскорбить, задеть, унизить. Он же захотел, чтобы я получила наслаждение от его движений, что сделало бы меня подвластной ему одному. Я поняла это слишком поздно и уперлась в твердые плечи, пытаясь отстраниться. Свожу ноги, выкручиваясь всем телом, коленями отпихивая рельефную грудную клетку от себя. Я не могу кончить, я не могу кончить, я не могу. Мне нельзя ни за что на свете. Он испортил мне всю жизнь своим появлением в ней, залез в голову, подчинил себе и расположился в мозгу, по-хозяйски управляя мыслями и мечтами. Мужчина, который никогда не мог стать моим действовал на меня так, будто был им с первого дня, с первого взгляда, взаимодействия, с первого разговора. Я презирала его за эту беспечность — неужели мало моей матери? Зачем надо было налаживать контакты со мной и впоследствии становиться тем, кого никто и никогда не сможет заменить? Я умирала каждый день, когда он открыто делал мне больно, на протяжении стольких лет, а теперь он находится в моей ванной на коленях передо мной. Грехопадение близко. Пухлые, необычной формы винные губы с громкими чпоками всасывают тонкую кожицу вокруг клитора, периодически сменяясь скользким языком. Казалось, сопротивление еще больше приводит к неминуемому провалу, потому что теперь у Стайлса появилась возможность вцепиться в мои бедра, в буквальном смысле прижимая к своему подбородку, пока губы удобно подстраиваются под извивания моей промежности. Сущая каторга. Я отшатываюсь назад, а это помогает Гарольду отвечать напористо, отодвинув нежность, что куда привычнее для него. Дергаюсь всем телом, откидывая голову назад, ощущая пульсацию внизу живота и на шее — она бьётся вспышками света на моей коже и затихает, воспламеняется и гаснет. Длинные пальцы растягивали мой анус, как поршень узкие стенки, быстро внедряясь и стремительно покидая сжавшееся кольцо мышц. Из горла рвался уже не стон, а беспомощный рёв, вперемешку со слезами и дрожащими конечности. Меня трясло в припадке, каждая жилка на руках взбугрилась под кожей, каждый пальчик на ноге натянулся, я встала на цыпочки. Горячий открытый рот прижался к влагалищу, впуская тёплый воздух, согревая органы снаружи и внутри. Это стало выстрелом, сорвавшим меня с поводка, я сокрушенно выгнулась, слишком остро среагировав на накатившую волну оргазма. Отодвинулась от Гарольда, закрыв ладонями лицо, и немо заплакала, чувствуя, как низ живота растапливается кусочком масла на сковородке, вмиг тая и растекаясь по всей поверхности покрытия. Пальцы вцепились в мои ягодицы, как когти коршуна, он целовал половые губы с той же энергией, какая бурлила внутри, прижимая широкий язык и впитывая им влагу. — Ты такая нежная здесь. Наверное, это единственная нежная часть в тебе. Удовольствие, полученное благодаря ему, являлось смертельным. Как мне жить дальше, зная, что может быть так захватывающе, так удивительно, так тонко и вместе с тем громадно? Легче представлять его скотиной, думающей о себе и своём эго, чем видеть покорный взгляд и послушные губы, нацеленные отдать все, что они могут, только бы вибрирующий оргазм проехался по твоим венам. Ненавижу, святые угодники, всем телом и остатками души ненавижу. — И далеко ты собрался без смазки? — вмиг прихожу в себя, ощущая возню вокруг анального отверстия. — Совсем сдурел? Хочешь меня во всех смыслах порвать? — Детка, за кого ты меня принимаешь? — саркастично ухмыляется Стайлс, возвышаясь надо мной и заслоняя собой все пространство. Опускаю заплаканный взгляд вниз, запоздало понимая, что он собирает напряженной покрасневшей головкой влагу с мягких складок. Облизываю губы от желания пройтись по ней языком и ощутить каждую выступающую вену, глухо выдыхаю, испытывая физический дискомфорт от позиции, в которой нахожусь. Аккуратно подтягиваюсь на руках вверх, окольцовывая мужские плечи, и неосторожно поднимаю голову, впервые оказавшись с ним лицом к лицу. Он долго смотрит мне в глаза. Ничего столь электризующего я в жизни не испытывала. Потемневший изумруд остаётся драгоценным камнем, ведь так? Мы оба знаем, насколько это опасно. В оглушающей тишине сокращаю между нами расстояние, легонько касаясь покрасневших губ своими. Он не двигается, только медленно моргает своими длинными ресницами, не отводя взгляд. Такой чувственный. Мои локти мирно скрещены за его головой, тёплый воздух скапливается в районе подбородка и опаляет влажным паром, оставляя на коже невидимые следы. Совсем нежно прихватываю нижнюю губу Стайлса своими, тогда как кончик носа тычется в его щеку, создавая крошечную впадинку. Голова кружится от случайного соприкосновения с мягким языком, ладонь непроизвольно дёргается вниз: я провожу пальцами по его плечу, выступу позвоночника, что сподвигает Гарольда ответить на слабый поцелуй, при этом не перехватывая инициативы. Неподходящая нежность считывается в каждом движении, я позволяю ему подняться к моему лицу, удерживая в трепетных ладонях. — Хочу тебя в такой позиции, — доверчиво шепчет напротив моих губ, вжимая меня своими бедрами в стену, фиксируя в одном положении. — Не смей улизнуть. Я захлебнулась воздухом, когда кончик члена толкнулся в анус, раздвигая узость и проникая внутрь. Никаких тебе «как поживаешь?» и прочих преамбул. С ходу в бой. Удерживаясь благодаря опоре на плечи Стайлса, я приподняла ноги, закидывая их ему на поясницу, сразу ощутив две руки под бедрами. Запрокинула голову назад, смахивая волосы на спину, проехалась по стене, поднимаясь насколько возможно выше. И так же медленно опустилась ягодицами на вспухшую от напряжения головку, плавно продвигаясь по всей длине члена. Постепенно впускаю его глубже, вбирая в себя до основания, на несколько мгновений приостанавливаясь, чтобы подстроиться под размер и толщину. Тугая боль отдает в каждый уголок тела, я жмурюсь, раскачиваясь сначала в левую, потом в правую сторону. В горле першит, давлюсь воздухом, не успевая впускать его в себя, потому что слишком сосредоточена на ощущениях внутри своего тела. Я знаю правила и принимаю их. Гарольд прижался к моей щеке своей, вздрагивая при каждом погружении. Стиснул пальцами бедра, направляя их прямо по курсу к себе и от себя, помогая мне ориентироваться в пространстве. Мои губы против воли шествуют вдоль его скулы, обцеловывая остроту и резкость изгибов, касаясь уязвимой кожи робко и трусливо. Все слова кажутся пошлыми, вульгарными, неуместными. Я заменяю их прикосновениями, укусами родинок, засосами за ухом, багровыми отпечатками губ. Оттаскиваю от своего лица за волосы, остервенело насаживаясь на твердый ствол, дотрагиваясь внутренней стороной бедер до низа живота. Извиваюсь от зуда в затылке, с хрипами выстанывая каждый толчок, теряя самообладание и гордость в короткие секунды нашей связи. В голове туман, перед глазами все заволокло дымом, я ошарашенно впиваюсь в мускулистые плечи пальцами, царапая уязвимую кожу ногтями. Удары становятся ощутимее, вколачивая меня в стену всем телом, ищут удовольствие внутри и находят его, ослабив сжатую пружину. Лицо Гарольда приникает к моей шее, горячая лава изо рта заставляет кожу вспотеть. Я отбрасываю мокрые пряди за уши и поднимаю голову к потолку, жадно поглощая кислород — боюсь задохнуться от близости. Низ живота больно сводит в судороге, глаза закатываются на лоб, я безмолвно сотрясаюсь. — Отстань, Стайлс, отстань от меня, — уворачиваюсь от очередного поцелуя, опуская ноги на пол. — Видеть тебя не могу. Я устала говорить о ненависти, хотя это именно то, что я чувствую в отношении этого мужчины. Я хочу затянуть удавку на его шее, потому что мои трюки с ним не работают, он всегда оказывается на шаг впереди. Сегодня я раздумывала показать, что он потерял своим поступком в потной раздевалке. Я готова была опуститься на колени, чтобы впоследствии дать понять, какими бы могли быть ночи со мной, окажись он хоть немного сдержаннее и осмотрительнее, дождавшись момента, когда я отдам все сама, а не забирать силой. И даже в этом он обошёл меня. Как и во всем остальном: он получил любовь моей матери, главную должность в журнале, восхитительную жизнь от занятости в сфере, что приносит радость. А я промоталась десяток лет в поисках пристанища с больными детьми и дедом, перебиваясь абы чем. Меня тошнит от его лица. Я устала ему проигрывать.

♬ VÉRITÉ — Body In My Bed.

Натягиваю халат, прикрывая уязвимую наготу, туго завязываю пояс. Сажусь, а после ложусь на кровать на живот, потому что задница заметно поднывает. Спокойно выдыхаю, давая сердцу хоть немного покоя. Оно давно сорвалось вскачь, гонимое по моей груди по кругу. — Откуда ты такая ревнивая только и взялась на мою голову? — усмехнулся Гарольд, вытирая пот со лба. — Из влагалища моей матери. Ты трахал его. Забыл? — София, я бы забыл, не напоминай ты мне об этом при любом удобном случае. — Такое не забудешь, это верно, — безразлично киваю, не открывая глаз. — Хватит. Перестань. Остановись. Моё тело тормошили резко и быстро, я не была к такому готова. Когда распахнула ресницы, Стайлс сидел на моих ногах, ладонями уперевшись в матрас по бокам моего живота. Я слишком устала, чтобы пытаться поговорить с ним. У меня не осталось никаких сил. — Что? О чем ты? — Мы не двинемся вперёд, если будем вести себя таким образом. — Кто сказал, что я хочу куда-то двигаться с тобой? — закатываю глаза, раздражаясь. — Ты позволяешь выдрать себя в зад, а потом утверждаешь, что ничего не чувствуешь ко мне. Думаешь, я поверю? — Я просто люблю анальный секс, не обольщайся. На твоем месте мог быть кто угодно. Расслабленно ухмыляюсь, довольствуясь собой, как вдруг всхлипываю от неожиданной грубости, с которой он отдирает меня от постели, схватив за волосы. Опрокидывает голову назад, я жмурюсь, быстро дыша, рыская в пространстве ладонями в попытках ухватиться за что-то. Моё тело в его руках будто совсем ничего не весит, он швыряет с такой же легкостью, как и притягивает к себе. В горле клокочет паника, я практически кричу, доводя себя до сблёва слюны, сжимаю пальцами простынь. Отталкиваю тазом живот Стайлса, вырываясь из крепкого захвата. Не хочется пугать детей, но другой реакции не могу выдать, я слепо отправляю кулаки в воздух, отбиваясь. — Ты на самом деле такая тварь или специально для меня стараешься? — Отпусти! Ненормальный, отпусти меня! Он силой развел мне ноги и прижался пахом к пояснице. Накрыл рот ладонью, заставляя меня попятиться на кровати, отползая от него. Уцепившись пальцами за изголовье, крепко держусь и поддаюсь вперёд, постоянно то выскальзывая, то опять попадая в капкан. Мускулистые щиколотки широко раздвигают мои бедра, плотно прижимая их к матрасу, ладони находят мои руки, скручивая над головой и блокируя любое движение. — Не надо, миленький, пожалуйста, — свожу колени вместе, взвизгивая от мужской силы, которой больше не в состоянии сопротивляться. Тычусь лицом в подушку, заглушая рваный рык, а почувствовав глубокий и протяжный толчок, прикусываю её зубами. Пауза. Ещё один — цельный и плавный, не постепенно, а быстро и резко. Пауза. Ни малейшего шороха. Я молчу, зажмурившись, стиснув ладони в кулаки. Боюсь пошевелиться и спровоцировать агрессию. Из ниоткуда в промежность вбивается новый пинок, задевая чувствительные точки. Затихаю, решив, что переждать бурю будет лучшим решением. Но осекаюсь, лопаткой поймав ласковое прикосновение губ. Он тянет теплую дорожку по позвоночнику, согревая спину теплым дыханием, нежно прикусывает ямочки на пояснице. — Зачем ты делаешь меня невменяемым? — с поражением в голосе обхватывает меня руками исподнизу, отрывая от подушки, и притягивает спиной к своему животу, как умалишенный, безостановочно целуя в шею. — Я не хочу этого. Никогда не хотела, Гарри, никогда, — с хриплым скрежетом шепчу, прижимаясь щекой к его щеке. Опрокидываю затылок на плечо, координируя мужские ладони по своему телу, веду их вниз, побуждая обхватить мои бедра изнутри. Сама в это время вращаю тазом по кругу, ревностно вбирая в себя каждый сантиметр его плоти, прокатываюсь по скользящей поверхности ниже. Судорожно сглатываю, игнорируя сбившееся дыхание Стайлса возле уха. Я немела в его руках. Сердце тяжело ухает, кровь несется по телу как вода из крана. Наши губы сближаются, и, перед тем как они соприкоснутся, мы на несколько секунд замираем. …А после все несется, как во сне, будто ничего не было у стены двадцать минут назад и сил кажется прибавилось, а не наоборот. Его проникновения заново возбуждают, расширяют внутри узкие стенки, которыми я каждый раз плотно облепляю упругие вены. Балансирую на постели благодаря поддерживающим меня рукам и управляю нашими телами, упираюсь коленями в матрас и усердно насаживаюсь на горячую головку. Опускаю голову, собирая мокрые волосы на макушке, и оставляю их свисать вниз, обнажая заднюю часть, чтобы ещё раз почувствовать поцелуи на хрупкой коже. Переношу часть веса на ладони, перекатываясь в коленно-локтевую позицию, свободно распахнув и выгнув бедра. Одна рука Гарольда осталась на талии, вторая скользнула к зоне между лопатками, благодаря чему стало легче подниматься надо мной, направляя член глубже. Слышу, как ритмично скрипит от наших движений кровать, и этот звук взбудораживает меня ярче, чем должен. Подстраиваюсь в такт, нечленораздельно мыча ругательства себе под нос, позволив ему тесно заполнить стенки целиком, двигаясь по спирали, разобрав каждую частичку себя на детали «Лего». В безотчетном порыве прижимаюсь губами к предплечью, когда горячая сперма медленно стекает по внутренней поверхности моих бедер, сбавляя интенсивность, пока она полностью не иссякает, покидая моё тело. — Прошлый опыт был учтен, урок принят на рассмотрение, — важно сообщил Стайлс, куснув меня за ягодицу, а я тихо засмеялась, рухнув на живот. Это верно, к новым тестам на беременность я нынче не готова. — Оставить тебя одну? — Я буду завтра одна. И послезавтра. И через неделю. И даже через месяц. Останься, — тяну к нему руку с закрытыми глазами, с благостью принимая крепкие объятия. — Ты, оказывается, так славно смеешься. Никогда раньше не слышал этого звука так близко, — задумчиво рассуждает Гарри, устраиваясь рядом со мной на подушке. Подгребает меня под себя, пряча нос в волосах. Я накрыла его ладони своими, стараясь как можно тише дышать, чтобы не нарушить баланс спокойствия. Оно было чересчур хрупким и неустойчивым. Подушечками пальцев поглаживаю короткие волоски на руках, переплетая наши ноги под одеялом, которым Гарольд накрыл нас, сохраняя телесное тепло. Такие странные ощущения испытываю — в этой спальне никто не спал, кроме меня. Присутствие постороннего практически не чувствовалось, везде находились только мои вещи, Гарри приехал налегке. И вместе с тем колебания в воздухе изменились: комната казалась слишком тёмной для двух людей, захотелось раскрасить её в более светлые оттенки. — Я сделал больно? — сконфуженно морщится Стайлс, по-своему воспринимая моё молчание. — Я в порядке, — спешу успокоить, закрывая глаза, как только тыльная сторона его ладони касается моей щеки. — Если я предложу поговорить, ты откажешься? — Рано или поздно придется. Но от этого не менее страшно. — Почему ты боишься? — Ты ужасен в рассерженном состоянии. Действительно готов убить. Он надолго замолчал, не зная, каким образом ответить. Зарылся лицом в мои волосы, как будто и сам не хотел терять ни минуты наедине. Пальцами пробежал по обнаженному животу, костяшками огладил ложбинку между грудью, утробно урча, как сытый кот. Кончиком носа водил по изгибу шеи и, разрешая закинуть на него ноги, заключил мою талию в кольцо рук. Я потянула ступню от косточки вверх по его щиколотке, довольно улыбаясь тихому шепотку в пространстве между нами под одеялом. Боже, он молол такую развратную чушь… Я не могла перестать хихикать. — Я хочу оставить машину. Можно? — Она никому не мешает в гараже, — наматываю на палец упавшую мне на плечо медовую кудряшку, постепенно расслабляясь. Тревога отступает. — Не хочу устраивать очередную мясорубку спине. Я понимающе кивнула, слабо улыбаясь: — Врешь. Но так искусно. — Вру, — задумчиво потирая мой подбородок, соглашается Стайлс. — Я хотел бы вернуться как-нибудь. Позволишь? — Тебе нужно общаться с детьми, а возвращаться во Францию я не собираюсь, так что это будет разумным решением. Они быстрее привыкнут к твоему присутствию. — Я хотел бы вернуться и к тебе тоже. У меня кружится голова. — Чтобы убить? — игриво двигаю бровями, посмеиваясь. — Я не воюю с тобой, — настаивал он твердым тоном. Моим плечам стало холодно снаружи, я залезла под одеяло, подвигаясь к Гарри ближе. Прижала ладонь к мягким губам, шепча вперемешку с сухими поцелуями в шею «я знаю, знаю, знаю». Просунула ногу между его коленями, жадно втягивая запах почти выветрившегося мужского одеколона. — Хорошо, что ты приехала домой, пусть и ненадолго. Мне тебя не хватало. Четыре слова. Так просто, но так существенно. Ему больше не нужно меня держать — я потянулась за поцелуем сама. Теплым ветерком своего дыхания побудила пухлые губы рефлекторно приоткрыться, неспешно втягивая их в медленный поцелуй. Сейчас, будучи не на грани эмоций, не в истерике или панике, я наконец-то могла распробовать их вкус, ощутить ни с чем не спутанные чувства от нашего взаимодействия. Мы почти не шевелились и почти не целовались, как это обычно бывает в порыве: с громким сопровождающим звуком или надрывно дыша. Но эмоций в простом и успокаивающем ритме движения губ ощущалось больше — все они степенные, задушевные и честные. Это очаровательно и одновременно разрывает сердце, потому что уже утром исчезнет и не повторится.