смертоносный гедонизм

♬ Coldplay — Everyday Life.

Я очутилась в состоянии фрустрации после заявления бабушки об увольнении Стайлса. Она лично позвонила, чтобы сообщить мне благую весть, мол, отомстила за всех одним махом. Кажется, женщина позабыла, что месть подают к столу холодной, изощренной и враждебной. Бернадет же осуществила самый лёгкий вариант из всех возможных — лишила Гарольда работы, больше спасая себя от созерцания за его успехами каждый день. Я бы на её месте дала Стайлсу фору в несколько недель, а то и месяцев, задобрила здоровой критикой и убедила в своем глубоком расположении к его успехам и идейности. И только когда он по-настоящему расслабился, начала бы по одному лишать его любимых вещей: первой потерей стала бы машина — он копил на неё слишком долго и хотел именно Ягуар, чтобы отреагировать спокойно на такую утрату. Дальше дело за самоощущением — нужно выбить почву из-под ног и зародить сомнения в первую очередь в его голове. Он сам должен засомневаться в своей состоятельности. Для этого я бы поручила подготовить презентацию и намекнула, что только его мозгам могу доверить такую ответственность, а одновременно с тем пустила слух по офису, что информацию необходимо готовить каждому. И когда Стайлс деловито пустился бы в рассуждения, его бы встретили не заинтересованные, а скучающие взгляды коллег, что всегда здóрово бьёт по шарам — подумать только, то, к чему он готовился с усердием весь вечер, не принесло ожидаемых оваций и восхвалений. Возможно, мне просто нравится разрушать жизнь самодовольных придурков. Я получаю удовольствие, придумывая для них наказание. Возможно, я обожаю жестокость и бойню. На буллрайдинге я чувствовала себя в своей тарелке, меня захватывало предвкушение, а не страх. Возможно, вместо крови по моим венам плещется ядовитая кислота. Я никогда ни в чем не совершенствовалась, чтобы добиться чьего-либо одобрения. Все мои увлечения с детства разделяли считанные люди, мне по сей день нравится быть первой там, куда другие не суются по разным причинам. Взрастив в себе внутреннюю роскошь не гнаться за чужим расположением, я имела дурную репутацию, которая, впрочем, не сильно влияла на моё жизненное направление. Я быстро теряю интерес — это качество не единожды выручало меня во взрослой жизни. Даже если и есть вещи, задевающие меня за живое, требуется до смешного мало времени, чтобы я переключилась. Я верю в себя после любого падения, потому что никогда не считаю такой поворот событий фатальным — просто очередной этап, который нужно преодолеть. Равно как и хороший исход ситуации, плохой заслуживает внимания и внутреннего диалога. Я верю в себя и потому до сих пор жива. После первой волны недоумения пришла вторая, уже отдавая откровенным негодованием. Я набрала номер Гарольда, желая поговорить с ним лично и узнать его взгляд на сложившуюся ситуацию, дальнейшие планы и общие мысли на развитие событий. Только телефон Стайлса был отключен и никак не отзывался на мои попытки достучаться до его хозяина. Приятелей и с кем Хазз водил дружбу, я не знала, а звонить родителям посчитала бестактным — они меня не сильно жалуют. В середине недели я наведалась к своему лечащему врачу — проверить показатели, сдать анализы, посоветоваться насчёт продолжения терапии. — Боль носит давящий, сжимающий или жгучий характер? — Я постоянно чувствую дискомфорт в грудной клетке, — беспечно жму плечами, уже не скрывая от мужчины правды, как полгода назад. — Иногда давит, порой сжимает, реже — жжёт. — Особенно опасны интенсивные боли в сердце, они указывают на развитие инфаркта миокарда, и без оказания своевременной помощи может наступить коронарная смерть. В норме человек не чувствует, как бьется сердце. Я поджала губы, не давая глазам налиться слезами, хотя те уже готовы пуститься навзрыд. Я до нервного тика боюсь умереть. — Я часто слышу его. Иногда так грохочет, что даже в ушах пульс чувствую, дышать трудно становится. Я ещё хотела спросить, но боюсь показаться глупой. От давления может пропасть зрение? Просто иногда создаётся впечатление, будто оно просто выключится — такая резь во лбу и висках, в глазном яблоке, в области век. Мне с детства диагностировали гипертонию, поэтому к такому я, можно сказать, привыкла. — Причиной ухудшения зрения в данном случае является повышение кровяного давления и нарушение нормального кровотока в сосудах глазницы. Вы водите машину самостоятельно? — Конечно. — Лучше бы перестать. И это не рекомендация, а заключение. Не накручивайте себя понапрасну. Если соблюдать меры предосторожности, фатального финала можно избежать. — Я даже сейчас боль чувствую. Похоже, не избежать. — Значительное нарушение мозгового кровообращения в результате закупорки мозгового сосуда или кровоизлияния в мозг происходит при инсульте. Целые группы нервных клеток остаются без кислорода, в результате чего могут погибать. И, действительно, может наступить ухудшение зрения в одном или обоих глазах, но мы пока не будем брать это в расчёт. Хорошо? Заострим внимание на артериальном давлении и сердечно-сосудистой системе. — Хорошо. Спасибо. — Сердечный приступ бьет на поражение. Такой сбой может привести не только к инвалидности, но и к летальному исходу. И все потому, что сердце постоянно находится в непрерывной работе, поставляя органам кровь. Предотвратить его можно, обратив внимание на те сигналы, которые посылает сердце.

♬ Alma & Tove Lo — Worst Behaviour.

Хотела я или нет, вернуться в Амальрик все равно пришлось — бабушка поставила чуть ли не ультиматум, что сама приедет в Португалию, только бы поговорить со мной. Хотя я и так знала, что она собирается предложить — должность главного редактора, чтобы всем в округе рассказать, дескать журнал вновь в руках нашей семьи и никакие Стайлсы его захвату не угрожают. Пока самолёт сокращал расстояние между странами, я призадумалась — война ничего не решит. Я могла бы устроить погром, но в таком случае вдрызг разругаюсь с родственниками и акции улетят в неизвестном направлении. Я попросила Мерсье оформить документы на Стайлса, чтобы потом только подписи поставить и покончить с этим. Слишком много стоит на кону, значит, надо быть паинькой. — Ну и? — тошнотворно сморщился Гарольд при виде меня перед собой, как бы приветствуя, удивляясь и спрашивая, что я делаю на пороге его дома. Впавшие круги под глазами, уставший взгляд, посеревшая кожа на щеках — сказывается отсутствие свежего воздуха и солнечного света. На белой футболке засохшие капли рыжего виски, изо рта тот же запах, только переварившийся в желудке за ночь. Я и подумать не могла, что у него проблемы с алкоголем, он ведь успешен в работе, да и с деньгами проблем нет. С женщинами не клеится, но бухать на этой почве? Не сильно похоже на Гарольда. — Мне нужна крыша над головой. Я обещала не появляться в том доме и не собираюсь нарушать свое слово. — Улепётывай в гостиницу, — пустив глубокую отрыжку и ощутив неприятное послевкусие, его аж передернуло. — Да сейчас же, буду я деньги выкидывать впустую, когда твой роскошный домина стоит без дела, — закатываю глаза, оттолкнув мужчину в сторону, что несложно сделать благодаря сильному похмелью и без того шатающему его тело, как елочку в салоне машины. — Только если мозги ебать не будешь, — успевает предупредить, прежде чем захлопнуть за мной дверь. Я стащила пальто и бросила вещь Стайлсу. Разулась, влезая в его домашние тапочки, прошлепала внутрь прихожей, подкидывая дорожную сумку на плече. Надолго оставаться я не планировала, поэтому и вещей взяла всего на пару дней. Осмотрительно выдала эту поездку за творческую командировку, в ходе которой планировала собрать материал для реализации новой презентации. — Мне нужна ванная, кухня и место, где спать. — Кухня — самая первая дверь, ванную найдёшь в конце коридора. Спать можешь, где сама захочешь. — Твоя спальня на каком этаже? — оглядываю коридор и лестницу, ведущую наверх — обычно все спят… — Первый. Перед ванной. Коротко киваю, сгружая свои вещи на пуф в гостиной. Отлично, буду знать, куда не совать свой нос. Подбоченившись, изучаю глазами незнакомое пространство. — Всё, можешь идти дальше дрыхнуть. — Ты реально тут останешься? — просыпается он от туманной дремоты. — Не боúсь, зудеть над ухом не стану, не имею данной привычки в характере. — Знаю, — буркнул Стайлс исключительно по-мужски, с характерной хрипотой в голосе. — Мерси. — Оревуар, май дарлинг. Отделка стен в доме Гарольда однотонная, без лишних узоров и пестроты. Поэтому она выступает идеальным фоном для картин и других произведений искусства: симметричные панно и современная живопись выглядят свежо. Потолок с молдингами, изящная дизайнерская мебель и паркетный пол. Серый в тандеме с оранжевым — сочетание, которое больше всего ассоциирующееся с бетонными джунглями и я бы никогда не могла вообразить, как эстетично они станут смотреться вместе. Кухня уместного, спокойного цвета морской волны, функциональная лоджия со стеллажом, римскими шторами и запоминающимся ярко-желтым креслом, компактная ванная с подсвеченным изнутри слэбом агата лазурного цвета. Все предметы подобраны по цвету и форме, поддерживая общую направленность комнат. Роскошный вид на лес сам по себе декоративен, поэтому лаконичная обстановка с панорамными окнами — самый верный выбор в данном случае. Привыкнув к расположению комнат на этажах, я чувствовала себя намного увереннее в незнакомой атмосфере. Мы с Гарольдом не виделись много лет, мне было, что изучить, вот только ничего толкового я не нашла. Все фотографии в рамках — с презентаций, показов, мероприятий, куда он был приглашен один или в сопровождении с Николь, и ни на одной из них я не видела счастливого человека с сияющими глазами. Стайлс был горд собой и своими достижениями, искренне рад являться частью издательства, что видно невооруженным взглядом по количеству мелочей, напоминающих ему о журнале: отдельные статьи, избранные выпуски и обложки, фотографии с коллегами… Кто-то, кто плохо знает этого мужчину, мог бы предположить, что он невыносимый нарцисс. Как бы тщательно ни искала, я не нашла снимков с семьёй, из путешествий или хоть сколько-нибудь напоминающих о наличии личной жизни вне работы. Возможно, он прятал их от посторонних глаз. Впрочем, я мало в это верила — если оно не на виду и не радует глаз, когда проходишь мимо, значит, этого нет. Непривычно. Будучи подростком, я сильно завидовала его отношениям с родителями, их взаимопониманию и поддержке друг друга. Когда брак Стайлсов рассыпался, все были в неизгладимом шоке, даже Николь, хотя она никогда не любила эту семейку. На фоне моих неурядиц с мамой и бабушкой, шаткого равновесия с отцом и тотального неприятия с дедушкой, семья Гарольда чудилась мне безопасным местом, частью которого хотелось стать. Так что спустя много лет мне дико видеть пустые полки и ни единого намека на то, что они вообще общаются между собой. Скорее всего, родителей Гарри тоже заменил посредством работы в «Бомонде». Я могла быть на его месте сейчас, не случись в моей жизни детей — хотела ведь посвятить всю себя этому журналу. Задумчиво рассматривая фотографии улыбающегося своим победам Гарольда, вспоминая лица Розет, Патрис, Рида, их животных, что живут у нас дома, я размышляла: а стоит ли оно того? Приходить в пустую гостиную, садиться на комфортный диван и пялиться в одну точку вместо ужина за шутливым и шумным обсуждением минувшего дня. Две части меня боролись в настоящем спаринге: первая стремилась надменно отшвырнуть всю эту рутинную философию, ни к чему не приводящую, ведь у каждого свои ценности, а другая — мысленно тянулась к телефону, чтобы позвонить детям, попросить прилететь сюда и окружить Стайлса поддержкой, дать почувствовать то, что испытываю я, когда они делают это в мой адрес. Я ощущаю себя нужной кому-то, кто заботится о том, чтобы мне было хорошо и я оставалась рядом как можно дольше.

♬ Sabrina Carpenter — Sue Me.

Проведя с Гарри наедине целый день, вечер и следующее утро, за которые я лишь мельком увидела его спину и бутылку в руке, стало понятно, что дело серьёзное. Он не просто решил уединиться на какое-то время, а ушёл в запой из-за увольнения и потери чего-то важного. И это так не похоже на мужчину, всегда стоявшего твердым камнем за свои убеждения. Пришлось отложить разработку проекта (ни о чем другом, кроме Стайлса не думалось), переодеться и отправиться прямиком к его родителям, чтобы узнать, каким образом можно решить эту проблему. Меня пугал серьёзный настрой Хазза не отвечать на звонки и не покидать дом — он полностью исчез с радаров, растворился и даже не пытался бороться с Бернадет, потому что это было бесполезно, бабушка слишком сильно ненавидит его. Чтож, Гарольд не сможет с ней справиться, но я-то плоть от плоти, кровь от крови. Мне под силу обвести её вокруг пальца. Я не стала ехать в дом к его матери или отцу, чтобы не попадать под влияние их территорий, на которых мне наверняка было бы некомфортно, и пригласила обоих членов семейства в маленький ресторанчик на окраине города. Заранее понимая, что те не шибко обрадуются моему появлению и друг другу, предупредила, что дело касается исключительно их сына, а я лишь связующее обстоятельство. Подъезжая к назначенному месту, в голове моей крутился один лишь вопрос. Зачем я это делаю? Внешность Бернарда всегда меня привлекала: статный шаг, уверенный разворот плеч, греческий нос, густые брови и пухлые губы. Он не выглядел сладко, приторно или чересчур мужественно — именно так, чтобы при взгляде на него возникало желание остаться рядом и провести в компании мужчины лишний час. Его поступки и выбор, окружающий каждый день жизни, завораживали меня своей смелостью. В детстве я мечтала отсекать лишнее с той же холодностью, с которой делал это Бернард: не ладится с женой и он не тратит время впустую, а просто разводится; бизнес перестал приносить удовольствие и превратился в обузу — он продаёт его и начинает заниматься другим делом; друг подставил и он больше не общается с ним, не разводя сопли на тему возможного воссоединения. Кремень. Не знаю, что он испытывает внутри, но, боже, это мужчина, с которым я бы хотела быть рядом. Констанция особенно ярко проигрывала на его фоне для меня и, быть может, причина в моем влечении к Бернарду, а может, в самой женщине. Для неё на первом месте стояла чистая репутация в глазах людей, а потом уже все остальное. Она пилила мужа и сына, чтобы те вели себя подобающим образом, чтобы помнили о постоянном взгляде на них со стороны и знали, что есть те, кто каждую секунду за ними следит. Кто знает, возможно, поэтому Стайлс вырос с убеждением, что слова и мнения людей о тебе имеют огромную ценность. Констанция не позволяла себе расхлябанный или расслабленный вид, держала подбородок параллельно грудной клетке, следила за своей речью и развиваемой мыслью, опасаясь показаться глупой. Она была… скучной. Максимально неинтересный сноб. Они сидели по разные углы столика и молчали, когда я показалась в пространстве. Идеальными взаимоотношениями парочка больше не могла похвастаться. Я сняла пальто, приземлилась на неудобный стул, что, впрочем, помогло мне держать осанку ровной и вести себя флегматично и равнодушно. Смотрела я в большинстве своём на Бернарда — на красоту и спокойную уверенность в своих силах всегда приятно глядеть. — Как часто Гарольд уходит в алкогольный отрыв? — задаюсь сразу, как только официант, записав заказ, уходит. — С ним это… случается… временами, — размыто отзывается Констанция, приглаживая и без того туго затянутый хвост, который натягивал кожу её лица до неузнаваемости. — За несколько дней обычно всё проходит. — Бернадет хочет отдать мне его должность. — Ты решила похвастаться тем, что в очередной раз своим появлением разрушила жизнь? Это вполне в твоём стиле, — ворчливо буркнул Стайлс, постукивая пальцами по столу, что выдавало его нервозность. — А как обстоят дела с девушками? У него есть кто-то? Разведенные супруги многозначительно переглянулись. — Весь город в курсе, что у Гарри… определённые проблемы с женщинами в… постели. Хотя тебе этого знать вообще-то не обязательно, — добавляет через паузу Констанция. Я выразительно изогнула бровь. — Две недели назад он втрахивал меня в стену так, что искры из глаз летели. О какой импотенции идёт речь? Ладно, меня интересует его моральное состояние, а не физическое. Причины для употребления алкоголя всегда разные или существует одна, которая не оставляет в покое? — Ты, — ах как буднично говорит Бернард. Эта мимическая морщинка на его лице выглядит в точности, как и у Гарри. — Твоя семья. — Угробили психику моему мальчику, — добавила Констанция. Я закатила глаза и цокнула языком, сморщившись от вульгарности слов женщины. — Не надо скорбных воплей, твой мальчик никогда не был невинным ягненком. — И это говоришь ты? — И я не была. И сейчас не стремлюсь. Я лишь пытаюсь понять, что тут происходило эти тринадцать лет и почему вы оба никак не влияете на него! — Как ты предлагаешь влиять на лба, которому почти сорок лет? Чем вздумаешь пристыдить, чтобы он взял себя в руки? — Детьми. У него их трое. Должен же он видеть границы своего хаоса. Бернард собирался что-то сказать и открыл рот, но услышав мои слова, захлопнул его, изумленно вытаращив на меня глаза. Наконец-то он заглох, а то надоело обдирать гортань попусту. Я сосредоточенно искала выход из положения и не считала, что упреки и взрывы негодования могут облегчить поиски. Я буду во всеуслышание объявлять о проблеме, пока мы не решим её. — Не делай такую удивленную мину. Как будто по чертам их лиц не понятно, чья кровь в них бежит и чьи гены они переняли. Я сижу, оперевшись руками о стол, сцепив пальцы в замок, и Бернард, наклонившись вперёд, накрывает их ладонью, чуть сжимая. Я начинаю всерьёз подумывать о том, чтобы увеличить дозу успокоительного — того, что я принимаю, недостаточно. — Сколько им лет? — Догадайся с одного раза. — Ты узнала, что беременна и поэтому прострелила ему колено? — предполагает мать Гарольда. — Он получил пулю задолго до того, как я узнала о своём положении. Всего лишь понес наказание, что сделал это без моего согласия. — Гарри бы никогда… — Я по-твоему дура, которая не знает, что такое насилие? Или когда тебя сгибают пополам, заламывая и крепко удерживая руки за спиной, это как-то по-другому называется? Речь абсолютно не о том. Вы концентрируетесь не на тех вещах. Неважно, что было, есть или будет, Гарольда нужно вытаскивать из запоя, пока он не погряз в хронической зависимости. — Если он лишился работы, никто не сможет повлиять на него. Если ты хоть немного знаешь Гарри, должна понимать, как много журнал значит для него. Ясно, от родителей ждать помощи было глупо — оба уперлись рогами и убеждение, что их сын неподвластен никому, кроме себя. Но ведь это ложь! Все мы зависимы от чего-то, никто не свободен полностью: от семьи, от любимого человека, от друзей, от мнения посторонних людей, от денег. Существуют сотни причин, которые останавливают нас в попытке быть «самими собой» и действовать так, как нам хочется. Каким бы «независимым» ты ни был, найдется то, что будет сдерживать тебя, даже если это агрессия. Тебе нужно откуда-то брать энергию.

♬ Adam Lambert — Stranger You Are.

Я поняла, что Стайлс разбит по обстановке в его доме: стерильная чистота и порядок. Он не прикасался ни к чему, не готовил есть, не принимал душ, не прогуливался по коридорам. В моменты душевного упадка Хазз превращался в мрачную тень, изредка приходящую в сознание, а остальное время проводившую в полусонном состоянии. Подушки на диване в гостиной — нетронуты, на них давно никто не лежал; посуда в шкафчиках на кухне стоит, как по струнке несколько недель кряду; пледы на креслах ни разу не смяты, на комодах — ни одной лишней детали, портящей идеальную картинку для фотосессии на сайт о дизайне интерьера. Больше похоже на то, что дом пустует, потому что владелец уехал в командировку, но хозяин роскошного жилища находился запертым в нем каждый день. И он настолько подавлен, что даже не выходит из собственной спальни. Гарри появился в гостиной вечером, я к тому времени уже морально телепортировалась от бесполезной встречи с его матерью и отцом. Расположилась на полу в окружении блокнотов и ноутбука, ведя переговоры о возможности публикации новой книги автора, с которым работала последние три года. В отличие от остальных, он приносил мне стабильный доход, так что я отвечала ему взаимностью и напрягала свою задницу, чтобы выбивать лучшие условия для его творений, сохраняя авторские права. — Ты бы ещё легла на холодный пол. Хотя если заболеешь и сдохнешь, это будет самым добрым подарком от тебя. — Привет, — киваю, вертя в пальцах карандаш. — Встань или хотя бы передвинься на ковёр. Он толкнул меня под зад носком тапка и забрал из моей ладони бокал с вином. — Эу, куда? — София, встань. Я закатила глаза, упираясь коленями в паркет, и принялась собирать раскиданные листки с пометками. Он ведёт себя, как ворчливый дедуля, когда пытается одеть на меня какую-то вещь или обуть, если я хожу босиком, или выразить очередное негодование, или поучить уму-разуму. Еще и пить не дает, а мне надо снять напряжение! Честное слово, я как будто вернулась в детство, под крыло родителей, вечно недовольных моим поведением. Только мне тридцать лет. — Отдай даме напиток, который успешно стырил. — Обойдешься, — с каменным выражением на лице отмахнулся Стайлс, упав на мягкую седушку. Поставил бокал за диван, что удалось ему легко, благодаря длинным конечностям, и критично осмотрел гостиную. — Ты захламила все пространство. Что это за херь? — Книга, продвижением которой я занимаюсь, — гордо заявляю, демонстрируя обложку с названием «Every Body Is A Bikini Body». — Как думаешь, слоган хороший? — Не тебе писать о любви к себе, вот, что я думаю. — Хам, — меланхолично заключаю, устраиваясь на диване между его широко расставленными ногами. Опускаюсь спиной на мужской живот, обтянутый вязаным свитером, поднимая листочки на один уровень со своими глазами. — Стерва. — Ты уже говорил. Придумай что-то креативное, ты же работаешь в ж… — мгновенная запинка. Я прикусываю язык, нахмурившись и уставившись мрачным взглядом в напечатанный текст. — Извини, я не хотела. Приподнимаю и сгибаю колени, прижимая их к груди. Гарольд в это время свел свои, заключая замерзшие пальчики на моих ногах в теплую клетку. Одной рукой обнял мои плечи, наклоняя меня ниже, чтобы ему тоже был виден маленький шрифт. Свел брови к переносице, уместив подбородок на моем плече, сфокусировался на буковках. Я перевела взгляд на зеркальную поверхность тумбочки в противоположном углу комнаты, рассматривая наше отражение. Со стороны мы казались уравновешенными людьми, которые не мечтали утопить друг друга в грязной воде, а напротив, легко находили общий язык. Его рука бережно оплетала мою грудную клетку, удерживая близко с собой, ноги соприкасались ультранежным образом, аура, сохранившаяся вокруг нас, была комфортной для восприятия. Я улыбнулась… — Такой бред никто не купит. Сюжет ни о чем конкретном. …И вмиг перестала, глубоко вздохнув. — Ты ошибаешься, для многих тема лишнего веса актуальна, так что люди очень ждут выхода подобной литературы. — Мне времени не хватит перечислять, насколько ты неправа. — Тебе просто нравится со мной спорить, — насмешливо протягиваю слова, откидывая листки на журнальный столик. — Даже если ты знаешь, что победа все равно за мной. — Это когда она была за тобой? — исказив голос, удивлённо пролепетал Стайлс. — Хоть раз в жизни? Я рассмеялась, откидывая голову назад. Несносный мальчишка. Лежать на котором, впрочем, максимально приятно. Моя спина соскальзывает на его живот, а затылок — чуть ниже адамового яблока, макушка жмется в подбородок. Поднимаю глаза вверх, изучая ровную линию челюсти, подушечками пальцев следуя по колючей щетине. Тучи сгущаются, я снова чувствую грусть, услышав обращение в свой адрес: — С сердцем все без изменений? — А с чего бы им наступить? — Ты же пьешь какие-то таблетки, я видел. Проглатываю воздух со всхлипом и сдвигаю руку Гарольда со своего плеча, собираясь приподняться, но мужские бедра блокируют любое движение, сдавливая по бокам. Начинается. Я не хочу очередного выяснения отношений и разговоров на тему моего здоровья или как сильно мы не перевариваем друг друга. За последние недели это происходило чаще, чем за десять лет, так что я чувствую, как медленно сдаюсь и теряю дух, а не хочу этого делать. Уже не раз приходилось демонстрировать ему свое бессилие, мне надоело защищаться. Вероятно, с этим мужчиной так всегда, поэтому лучше бы нам держаться друг от друга как можно дальше, чтобы наша связь в очередной раз не сломала меня. — Тебе не становится лучше? Закрываю глаза, понимая, что новый прилив ненависти обрушится на голову прямо сейчас. Надсадно выдыхаю, подавившись холодным воздухом, жмурюсь, поймав задней частью шеи крошечный поцелуй. Распахнув ресницы от сумбурности чувств, замираю, колеблясь, не показалось ли мне. — Что будет, если я вправду потеряю тебя? Как мне жить дальше? Дыхание учащается, грудь безмолвно поднимается с каждым оборотом тяжелее. Непреодолимый приступ базорексии готов раскроить мою грудную клетку. Я ощущаю, как тело сгорает, все никак не превращаясь в пепел, изматывая мои нервы. Поднимаю правую руку, огибая мужскую шею, запускаю ладонь в кудрявые волосы, касаясь уязвимой кожи. Трепещущий под моими пальцами суматошный пульс отдаёт током. — Будь с другим, будь на другом конце планеты недоступной, будь безразличной ко мне и моей жизни, но будь. Я не хочу знать, каково это, когда тебя нигде нет. — Меня не было много лет и ты отлично жил, добиваясь больших успехов, — вставляю хриплым, дрожащим от эмоций голосом. — Это происходило потому, что я знал, где ты и что с тобой, — раздражается Стайлс, отодвигая меня от себя и поднимаясь. Пока он уходит, я сижу, растерянная, не зная, как следует реагировать и, быть может, пойти за ним. Но это будет выглядеть странно, да и не хочется навязываться, если сам он хочет уйти. И все же, мы не договорили, Гарольд просто оборвал разговор, который сам завел, уйдя восвояси и не оставив шанса разобраться во всем по-человечески. В этом заключается суть наших отношений. Мы никогда бы не смогли быть вместе, потому что это невыносимо!

♬ Balcony — Inside Out.

На журнальный столик упала чёрная папка, резким хлопком спровоцировав листики разлететься в разные стороны. Я подняла взгляд на разъяренного Гарольда. — Всё, чем ты жила. Я собирал информацию после смерти твоего отца. Если помнишь, ты приехала на похороны. Я знал всё: где, с кем, когда и что с тобой происходит. Вся жизнь по минутам на ладони. Этим жил, этим питался, благодаря этому продолжал держаться на плаву. Опасливо заглянув внутрь, я ошалела от количества моих фотографий с разных мероприятий и расписанных вручную листов формата А4 с адресами заведений, в которых я некогда бывала. Сердце полетело наперегонки с пульсом — кто быстрее. Вся моя социальная жизнь последних лет была собрана в одном месте и я не знала, как правильно реагировать на это, что стоит сказать… Я совершенно растерялась, выразительно округлив глаза. — Выходит, твои родители правы? В твоей алкогольной зависимости виновата я? — В этом не виноват никто, кроме меня. Я не в состоянии контролировать себя. Я не могу взять свою слабость в узду. Я срываюсь. Я вливаю это внутрь, насильно никто не хлыщет. — Но тебе же можно помочь. Как? — Уезжай, — советует Стайлс урчащим, тигриным голосом. — Раз и навсегда, больше не возвращайся. Я превосходно живу без тебя, потому что никогда не жил с тобой. А когда ты напоминаешь о себе, начинается вакханалия. Мне это не нужно. — Та женщина, которую ты хочешь и поэтому не можешь наладить отношения с другими — это я. Верно? Столько лет и это по-прежнему я? Скольких он касался после меня? — Усладила гордыню? Теперь собирайся и уходи из моего дома. Потому что если уйду я, это закончится фатально. Я вспомнила, что по его крови до сих пор гуляет алкоголь и спохватилась, по щелчку выйдя из полутуманного состояния. Не хватало ещё упустить его, а потом соскребать с асфальта, если он попадёт в аварию на дороге. Встала, чтобы чувствовать равновесие и смотреть Хаззу в глаза. — Мы оба останемся дома и отправимся спать, а утром, когда хмель выйдет из твоего организма, ты сам поймёшь, какую чушь сегодня говорил. Я последовала за ним, перехватив его ладонь своей, пытаясь таким образом остановить. В конце концов, если он собирается в бар, мне тоже придётся шуровать, а не хотелось бы. Я чувствую усталость и надеялась провести вечер в постели, без лишних драм и гулких декораций: только кровать и отсутствие постороннего шума. — Не выводи. Я и так из последних сил сдерживаюсь, чтобы не заставить тебя заткнуться. — Попробуй, — фыркаю, закатывая глаза. Его угрозы всегда способны вызвать во мне злость, потому что я терпеть не могу, когда меня берут на слабо. Я тоже умею драться, могу врезать или набить морду, так что если кому-то есть, что мне предъявить, когда я пытаюсь его обезопасить, пусть делает это. Я всегда найду, что ответить — словесно или физически. Гарольд хаотично развернулся, поймав мою фигуру взглядом, мазнул по лицу проницательными глазами. Должного эффекта это не произвело — я зарядила ему пощечину за то, что он уже не в первый раз позволяет себе открыто оскорблять меня и угрожать расплатой. Кто он такой, что берет на себя право распоряжаться, правильны мои слова и поступки или нет? На секунду он разрешил мне повести себя легкомысленно, а потом схватил за запястье, притягивая к себе ближе. Это дало фору сгрести меня в неказистую кучу, свернуть рулоном и заломить руку за спину, выгибая сустав. История повторялась. Я сделала выводы после прошлого раза? Вероятно, нет, потому что сощурилась от болезненной судороги, что свернула меня поперек. Хазз долго не суетился, ловко вжал не сопротивляющееся тело в стену, тяжело дыша где-то сзади. Ох, как же мне мечталось поднять колено и зарядить ему между ног. Но я нашла выход куда более действенный. Опустила свободную руку вниз и пролезла ладонью под резинку домашних штанов. — Дешёвый способ, — предостерегает Гарольд, по-прежнему крепко напирая сверху. Я добралась до уздечки и провела пучочками пальцев по тонкой кожице. Спазм сковал все тело от макушки до пят, пошевелиться невозможно. Я едва не заорала просьбу отпустить, но Бродский предупреждал никого ни о чем не просить — сами отдадут. Окольцевала член пальцами, нежно поглаживая его вверх и вниз, как можно медленнее, никуда не торопясь. — Да что ты? — удивляюсь. — Почему тогда он работает? Стайлс надавил на мои плечи, агрессивно стараясь переключиться с моих рук на что-то другое. Понимая, что ничего, кроме моего тела, ему не подвластно, не придумал ничего лучше, только напирать своей бесноватой силой. Он предполагал, что это меня остановит — я дала понять, что сейчас предотвратить падение не сможет никто, мы вдвоём, рядом никого нет. По правде говоря, я жутко разозлилась на его поведение и очередные угрозы, игра не входила в мои планы — он был её недостоин. Но в данной ситуации другой возможности выбраться на свободу из загребущих лап не было. — Потому что я придурок, позволяющий тебе слишком много. Я кое-как сдержалась, чтобы вновь не воздеть глаза в потолок. Он позволяет мне так «много», что я не могу нормально вздохнуть и постоянно жду подвоха с его стороны, очередной издевки и ухмылки. Он разрешает все, что душе угодно исключительно себе любимому. Так бы и съездила по самодовольной роже несколько раз. — Отпусти. Это может ощущаться приятнее. От ласковых поглаживаний ствол приходит в действие и твердеет в моих руках. Я едва заметно ухмыльнулась. Каждый парень — эгоист, а член — концентрат его эго. Мужчины, как бы ни отрицали, обожествляют свой пенис. Прозаично. — Вот, чего у них никогда не получается добиться. Потому что он отзывается и принадлежит моим рукам. — Вырвал бы твой язык с корнем, — начинает сыпаться на куски Стайлс. Упирается лбом в мой затылок, быстрее дышит, прижимается сзади всем телом. То, как он отдаёт мне власть, являет собой весьма приятное зрелище. — Это мы уже слышали, — склоняю голову набок, приостанавливаясь. — Попробуй ещё раз, но мягче. Может, я смогу продолжить? Или оставишь это своей ладони? — Ты хочешь, чтобы я просил? Этого не будет. Я показательно облизнула губы, шумно сглотнув. — Поищи себе юнцов со спермотоксикозом, на нормальных мужчин это не действует. — Тебе лучше знать. Ведь так ты с моей мамулей и познакомился. Неожиданно и резко я потеряла координацию — Гарольд отодрал меня от стены и швырнул на пол. Не сразу скоординировавшись в пространстве, я прочертила по холодному паркету разъезжающимися коленями. Ухватилась за икры мужчины, с трудом удержавшись в такой позиции, и быстро заморгала, чувствуя мандраж. Увесистой рукой он скрутил мои волосы, грубо ткнув лицом в напряженный пах, которому теперь требовалось особое внимание. — Нежнее, командир, — толкаюсь головой в его ладонь, освобождая себе немного пространства. — А то стисну так — пожалеешь, что на свет мальчиком родился. Устойчиво приподнявшись на коленях, я медленно перевела глаза с его живота на плечи, а оттуда — в глаза, переместив обе ладони под свитер, сдвигая прочную плетенную ткань. Что было в его голове, понять было достаточно сложно: туманный взгляд сфокусировался на мне, но плескалось под слоем белесой дымки восхищение или досада, он не позволял разгадать. Я вытолкнула из себя тёплый воздух и царапнула ногтями область вокруг пупка, следом куснув уязвимую кожу — мышцы живота сократились. Пальцами нырнула в штаны, нетерпеливо стаскивая их к щиколоткам, почти сразу прижавшись вплотную горячим ртом к члену через тонкую ткань трусов. Плечи Гарольда дрогнули, бедра напряглись. Я выиграла слишком быстро. Так неинтересно. Куда запропастилась язвительность? Передвигаясь подушечками пальцев по внутренней стороне бедра к паху, одновременно имитирую лёгкие покусывания по всей длине пениса, не забывая одаривать кожу согревающими потоками воздуха. Он плавает на границе озноба и жара, судорожно сглатывая и отчаянно прикрывая ресницами свой лаймовый пунш, который я готова пить сутками напролет, не боясь охмелеть. Такой потрясающий и такой ублюдок. Вселенская несправедливость. Без суеты скатываю боксеры с тугой задницы, что саму меня остро заводит и простреливает промежность — в процессе раздевания любимого мужчины есть какая-то приятная власть и поклонение одновременно. Чувственно расцеловываю основание члена, приподнимая его и обхватывая покрасевшими губами поочерёдно каждое яичко, прикладывая немало усилий, чтобы не касаться головки. Нежно посасываю и облизываю тонкую кожицу снизу вверх, стимулируя несколько эрогенных зон в одно и то же время. Захват ладони, болезненно тянувшей пряди моих волос, постепенно ослабевал, однако та никуда не девалась, теперь плотно вжимаясь в мой затылок. Целуя ствол, постепенно приближаюсь к головке, круговыми движениями языка слегка задевая её, чувствуя как нарастает и его, и моё возбуждение. Не спеша провожу кончиком языка по мошонке, затем поднимаюсь чуть выше к основанию и двигаюсь по прямой. На вершине задерживаюсь, уделяя внимание уздечке, а когда Гарри заметно расслабляется и опускает зажатые плечи, возвращаюсь назад, массируя ладонью плоть исподнизу. Я слышу, как учащается его сердцебиение, что провоцирует резкий приток крови к половому органу и не нахожу момента более подходящего, чтобы поймать разбухшую головку губами, втягивая её вместе с воздухом. Позволяю проезжать по внутренней стороне щёк поочерёдно, туго упираясь в слизистую область рта, мягко стискивая остальную часть члена губами. Метод эффективен, как медицинская инструкция. Отважно впускаю головку, чередуя глубокие проникновения, время от времени задерживаюсь в одном положении, благодаря чему Стайлс мог бы ощущать узкое вакуумное пространство, оплетающее каждую жилку. Задираю вязаный свитер, когда перекатываюсь обратно на возбужденную головку, покрывая ласковыми причмокиваниями крайнюю плоть, ладонями цепляясь за бока его живота, оседая на пятки под влиянием горячей кожи уверенного в себе мужчины. Мне хочется касаться снова и снова, округляя спину и по-кошачьи прогибаясь, хочется принести с собой удовольствие, которое смогло бы поработить его и прочно привязать ко мне, несмотря на то, что видеть и находиться рядом для нас обоих разрушительно. Мы так и не научились уважать друг друга. — Ты и сейчас будешь говорить, что ничего не чувствуешь ко мне? — отзывается надо мной низкий голос. Его владелец запрокидывает мою голову назад и испытующе заглядывает в лицо. Силюсь заорать громко и отчётливо «ничего, я ничего не чувствую к надменным скотам», но вместо этого губы тянутся к Хаззу, непривычно медленно соприкасаясь с влажным ртом. Отнюдь некстати просыпается незыблемая ранимость и покорность, весь мой план летит к чертям, когда я чувствую ответное движение и безостановочные поцелуи на своём подбородке, на своих губах. Эти резкие перепады настроения напоминают лошадиные скачки — каждую новую минуту один обходит другого и так до финиша, которого отсюда не видно. Сколько нам ещё осталось, прежде чем все рассыпется бусами по полу? Упрямая ладонь направляет меня обратно, приказывая продолжать. Я делаю глоток воздуха, прижимаясь ртом к лобку, обхватывая член пальцами, и провожу от головки до основания. Обильно смочив слюной весь ствол члена, чтобы скольжение было максимальным, не скуплюсь на влажные поцелуи, расслабляя мышцы горла и язык, доводя до состояния, когда он делается мягким и тяжелым. Совершая глотательные движения, придерживаю ладонью мошонку и облизываю её, распространяя возбуждающие вибрации. Залезаю кончиком языка под тонкую кожицу, касаясь беззащитных мест самым интимным способом из всех возможных, обретая прежнюю уверенность в собственной сексуальности. Захватываю полностью, проглатывая настолько, что головка оказывается в свободном пространстве горла, будто в невесомости, синхронно двигая губами, создавая теплый вакуум для всей длины члена. Повторяю трюк несколько раз подряд, силой вытаскивая из Гарольда пораженный стон и урчание, всасывая крайнюю плоть всякий раз, когда отстраняюсь, извлекая член изо рта. — Скольких ты трахала? — шипит Стайлс, врезаясь зубами в мою шею, обнимает ладонями лицо и поднимает на один уровень с собой, обдавая горячим воздухом подбородок. Проглатываю теплую жидкость, соскальзывающую внутрь горла, пальцами вытирая сперму с распухших губ. — А скольких трахал ты? — негодующе сцеживаю, откидывая голову на стену от той силы, с которой он срывается на меня. — Ведешь себя, как блядь. Ты всегда обожала вынуждать мужчин незаметно поправлять ширинку на брюках. Кто после этого захочет настоящей близости с тобой? Я замахнулась, подняв ногу вверх, собираясь таки заехать ему по шарам, потому что открытое пренебрежение в голосе уже откровенно задолбало. Корпусом чуть поддалась вперёд, так и зависнув в воздухе, потому что голень обхватила крепкая ладонь, задержав меня в одной позиции. — Это сексуально. Может быть. Если ты не нацелена на убийство. Отпихнув Гарольда от себя, поправила футболку, закуталась в кардиган и отправилась в ванную, чтобы почистить зубы и смыть с себя малейшее напоминание обо всем, что только что произошло. Он не больше, чем просто воспользовался тем, что я сама беспечно отдала. Идиотка. Как я могла полюбить такого мерзкого типа? Где были мои глаза и разум в тот момент, когда зародилась мысль о моей симпатии к нему? Что привлекло настолько, что я вырезала все дерьмо из его характера, как будто этого никогда не существовало? Такого высокомерного, наглого, подлого чудища не сыскать ни в одной злобой сказке. Он то подпускает к себе, имитируя встревоженность, то перечеркивает все через минуту своим отвратительным поведением. Как я могу разрешить видеться с детьми такому неуравновешенному типу? Как я могу умереть и оставить их на это существо?

♬ Garbage — Control.

На следующий день я приехала к Бернадет с готовым решением. Захлопнула дверь машины Гарольда, сжала в пальцах папку с документами и, внутреннее подобравшись, направилась в бабушкин дом, приветствуя дворецкого кивком головы. Мужчина помог мне снять верхнюю одежду, предложил тапочки, а сам вернулся на задний двор к садовнику. В доме висела неприятная атмосфера хотя бы потому, что зеркала до сих пор завешены чёрными простынями. В кабинете отца велись откровенно неприличные споры, потому как суть разлада я уловила быстро — так открыто обсуждались насущные вопросы. Жоффруа был недоволен, что бабушка не хочет делать его главным редактором издательства, а та в свою очередь приводила аргументы пользы, которую на этой должности принесу им я. В какой-то момент обсуждения стали чересчур бойкими, повышенные тона гремели и отпрыгивали от стен. В меня злости, кажется, целый чан залили и засыпали камнями до самой глотки. Она больно бьёт внутреннюю сторону живота, тесно обтекая каждый орган и желудочный тракт, поднимается к грудной клетке, где застревает и не может выбраться наружу из-за песка и камней, не может освободиться. И это копится, копится внутри, я физически пухну и надуваюсь, как сыч, не в состоянии держать себя в узде. Клянусь, если пузырь лопнет, кислота разольется по всей округе. Я чувствую, что не могу нормально дышать, тело дрожит в судороге. Штора перед моими глазами падает, я уже ничего не вижу, не слышу, только оскорбления в сторону бабушки из его рта и глухие удары. Несусь наверх, влетая в кабинет и оттаскивая брата от бабушки, сходу начиная орать на его поведение и наглость так, как не орала еще никогда в своей жизни. Казалось, голос занимает сразу всю мою глотку, как напор воды из крана, облепил моё горло изнутри и рвался наружу немыслимо ръяными потоками. Видать, Жоффруа не понравилось то, что с каждым моим словом на заднем фоне соглашалась бабушка, крышу сорвало и он понесся на меня с кулаками. Может, думал, что я испугаюсь? Не знаю, что он там себе представлял в голове, когда делал это, только я никогда не была той, кто отступает, когда на меня напирают — это рождает во мне сопротивление, а не желание убежать. Я ответила взаимностью, отпихнула грузного мужчину от себя, и когда тот понял, что я собираюсь блокировать каждый выпад, чуть приосел, вернулся в другой угол комнаты. Поднабравшись сил, начал опять кидать бабушке упреки, а у меня прямо кровь стынет в жилах, когда речь идёт о несправедливости, я рву из последних сил. Моя агрессия и заступничество за Берни вывело его из равновесия — он ожидал, что я спущу это на тормоза и даже поддержу его пламенную речь. Жоффри забыл учесть: какими бы ни были отношения между мной и другими людьми, я никогда не позволю тому, кто сильнее, самоутверждаться на фоне слабейшего. Только тогда он понесся на меня со скоростью болида, забыв обо всех правилах. Разбежался и толкнул в плечи так, что я отлетела к стене, приложилась лопатками и спиной к двери, шмякнувшись и соскользнув на пол. Навис сверху, обхватив липкой ладонью подбородок и дернул его в сторону, ударив щекой об дверной косяк, сопровождая словесным напоминанием, чтобы я даже не пыталась приблизиться к нему, иначе он сломает мне хребет. Бернадет молча опустилась в кресло папы, реагируя на наш конфликт усталым вздохом. Жо неврастенично выбежал из комнаты, доставая из кармана пачку сигарет, а я провела ладонью по скуле, ощупывая челюсть — боялась, как бы она не вылетела от такого натиска. Над верхними зубами десну заволокло кровью, я не открывала рот, чтобы случайно не прыснуть багровыми каплями. Задница и поясница взныли моментально от силы шлепка, с которой я приземлилась на пол. — Тебе не стыдно за свою вспыльчивость? Я перевела глаза на бабушку, изгибая правую бровь. — Ты взрослая женщина, у тебя трое детей, серьёзная работа, а взрываешься, будто подросток в период гормонального сбоя. У Жоффруа обнаружили опухоль в голове, она давит на нервную систему и делает его радражительным. Он бы ничего не посмел мне сделать, а ты могла получить хорошенько. Само собой могла, ты ведь никогда бы не вздумала заступиться за меня или хотя бы позвать кого-то на помощь. Осторожно перекатываюсь на колени, а после опираюсь рукой на пуф возле дивана. Встаю и несколько секунд стою с опущенной вниз головой, проглатывая внутрь кровь. Облизываю зубы, потом губы, безучастно шмыгнув носом. Ничего в этом доме, в этом городе, в этой семье никогда не поменяется. — Устрой мне встречу с советом директоров. Я хочу обсудить с ними важные вещи. Бернадет оторвалась от бумаг в своих ладонях, изумленно взглянула на меня. — Ты решила принять моё предложение? — Я решила поговорить на эту тему с профессионалами своего дела, чтобы получить от них рекомендации, — завуалированно съезжаю, не углубляясь в детали. — Завтра. У меня пока ещё есть работа и мне нужно её выполнять, я скоро вернусь в Португалию. — Ты не можешь оставить «Бомонд» на распутье. Я могу что угодно. — Организуй собрание на завтра, а с остальным разберёмся позже, — забираю упавшую на пол сумку и папку с документами, быстрым шагом покидая кабинет. Даже просто находиться в этом доме неприятно: пасмурной погодой веет от тяжёлых рам и величественных картин, объёмных хрустальных люстр, обильного количества статуэток и мрамора. Я с детства ненавижу музейный интерьер — как будто не дома находишься, а всегда в гостях или публичном месте, невозможно расслабиться. Много света, пространства столько, что целый взвод поселить можно, широкие лестницы с обильным количеством ступенек и высокие потолки. Я всегда была приверженцем маленьких помещений, потому что в них больше интимности и приватности. Выбираюсь на улицу и моментально чувствую себя лучше. Пока бреду обратно к машине, лицо начинает гореть, краснеть и пухнуть изнутри: верхняя губа значительно надувается, подбородок рассекает пополам розоватая линия, которая вскоре потемнеет, десна кровоточат. Я забирають в салон, завожу двигатель и резко срываюсь с места, а преодолев несколько десятков километров, позволяю себе остановиться и вздохнуть, опустив стекло. Хоть бы раз кто-то за меня так жопу рвал, как я за всех вокруг. Хоть бы один ебучий раз хоть кто-нибудь защитил. Мрази, ненавижу. Всем, что есть внутри ненавижу. Закрываю ладонями лицо, будучи неготова к по-детски громкой истерике. Я так не всхлипывала, когда в детстве разбивала коленки, а тут — настоящая паническая атака. Не хватает воздуха, я черпаю его открытым ртом, как рыба, и ещё сильнее рыдаю, упираясь лбом в руль. Обидно. Мне обидно. Я родилась с ненадежным аппетитом к уничтожению. Всегда готова достать спички и сжечь этих мразотных людишек дотла. Их дома, имущество, воспоминания. Во мне столько кипучей свирепости, что хватило бы на заряженный автоматами батальон. Мне не жаль их. Гарольд, к моему удивлению, был трезв, когда я вернулась домой. Сидел на кухне за столом, смакуя свежий салат и жареные ломтики авокадо. Изгиб ровной спины выгнулся дугой под тканью серой футболки, серые домашние штаны тесно обтянули худые ноги, волосы подобраны в высокий пучок. Он безынициативно листал новостную газету, останавливаясь на интересующих его статьях, равнодушным взглядом бегал по напечатанным строчкам. Нанизывая свежие овощи на вилку, боковым зрением заметил моё появление: — Ничего, что я ем или ты себе оставляла? — Тебе. Только не была уверена, что ты найдешь, — оставляю ключи на столе, сбрасывая пальто на спинку стула. Продвигаюсь к холодильнику, сунув лицо в морозильную камеру. Аж полегчало. Заворачиваю в бумажное полотенце кубики льда, прикладывая сверток к области между носом и верхней губой, закрываю глаза. Продолжаю стоять спиной к мужчине, не имея охоты устраивать очередной разбор полетов. На сегодня мне хватит физических схваток, суточная норма перевыполнена. — Вкусно. Давно ничего домашнего не ел, желудок сворачивается в рулон. — Ты спал? — склоняю голову набок, кончиками пальцев проводя по губам. — Это сложно назвать полноценным сном. Но что-то в этом роде я и делал, да. А ты вчера была у моих. Жаловалась на жалкого Гарри? — Мне нужно было узнать, как часто это случается с тобой. Рассказала о детях, пусть относятся к информации, как хотят. Твои поступки мы не обсуждали. Я не считаю тебя жалким, с трудностями каждый борется по-своему. Ты не ходишь в таком состоянии по улицам, никому не вредишь, не мотаешь нервы родным и вообще почти ни с кем не говоришь, что свидетельствует о внутренних проблемах, а не поверхностных неурядицах. Ты не алкоголик, если вдруг тебя кто-то пытался в этом убедить. — Пытались, — тихим эхом откликается потерянный голос. — Глупые люди, их не нужно слушать. Стайлс опустил голову, медленно моргая, будто ощущал глубокую печаль и горечь. Крылья носа разъехались в разные стороны от напряжения, скулы разрезали подбородок надвое. Не могла предположить, что он так подавлен из-за своей зависимости. Похоже, ему в самом деле нужна помощь. — Это временные неурядицы, их можно преодолеть. Ничего не потеряно. Ты не слаб. А с алкоголем мы проведём воспитательную беседу. Он прижался щекой к своей руке, а я в это время зажмурилась от неприятных ощущений в районе пупка. Боль прокатилась по талии и отдала в лопатку, напомнив, как резво я вписалась в дверь час назад.

♬ James Arthur — Falling Like The Stars.

Обхожу стол и сажусь на стул, откинув голову назад. Волосы медленно-медленно, как лепестки с розы, спадают с плеч в воздух, кислород суматошно бегает в легких. Мне плохо. Я не хочу здесь находиться. — Устала? — по-своему трактует Гарольд, руками подхватывая мои лодыжки. Поочередно снимает туфли, устраивая пятки на своих коленях, аккуратно проводит ласковыми пальцами по линии ступни одной ноги. — Нелегкий день был, — глубоко выдыхаю, открывая глаза: — Ну, и что это? — Скорая помощь, — резюмирует он, неспешно разминая голень. — К бабушке ездила? — Мг. — Пережила очередной скандал? — Не хочу об этом, честно. Давай не будем? — Давай не будем, — соглашается Хазз кивком головы, с непонятным мне умиротворением перебирая мои уставшие пальчики. Его нежность сбила меня с толку, на долю секунды я притихла, одними глазами наблюдая за передвижением красивых ладоней по моей ноге. Руки скользнули вдоль косточки, ощупывая чувственными пальцами ступню, массируя и некрепко сжимая натруженную за день кожу. Почему так приятно, когда мужчины это делают? Особенно, такие мужчины, как Гарольд — серьёзные, сосредоточенные, уверенные в себе и своих действиях. Находясь рядом в редкие периоды ранимости, чувствуешь себя особенно защищенной, словно их мягкость заключает тебя в вакуумный шар, состоящий из безопасности и заботы. — Моя близкая подруга работает в полиции, умеет писать все эти заключения на профессиональном уровне. Попрошу её, пусть напишет бумагу, что я безвести пропала, чтобы не было смысла ехать и опознавать тело. Все расслабятся и выдохнут, наконец-то, что меня нет. И я тоже расслаблюсь. — До того плохо? — Не могу больше, внутри все гниет от такого пренебрежения. Мне мой братец сегодня сказал, что я приехала отбирать то, что ему по праву принадлежит. Сучий потрох, своими бы руками удушила, только дай возможность. Мне до задницы, какой там раковый шарик разбух в его голове. Внутри все как во время землятрясения шебуршит, ходуном ходит, не могу. — Что ты планируешь делать с бумагами? — Она предложила мне пост главного редактора. Я хочу согласиться, чтобы получить доступ к заседаниям и переговорить с остальными партнёрами, напомнить о твоих заслугах и убедить их встать на твою сторону, если Бернадет откажется от твоей кандидатуры. Я с Мерсье обсудила это, он подготовит документы в ближайшие сроки — если я передам акции, никто не посмеет в твой адрес ничего сказать. Контрольный пакет — убедительный аргумент. — Оставь эту затею, — сглаживает острый угол Стайлс. — Давай уедем. Я могу первые недели пожить у тебя? — А твои родители? — Я же не на всю жизнь собираюсь уехать. Я переговорю с ними. Месяц, два, три… Видно будет. Лучше сменить обстановку и держаться подальше от тех, кто приносит отрицательные эмоции. — Не хочу, чтобы ты оставлял «Бомонд». Сложно найти человека, любящего его сильнее, чем ты. — Нахер этот журнал, этих людей, этот город. Я начинаю видеть то, что видела ты — как пелена с глаз. К черту эти акции, они принадлежат только твоей семье, мне они никогда не были нужны. — А заслужил ты. Парадоксально. Его выразительные руки касаются моих коленей, и я невольно улыбаюсь как подросток. — Я приму ванную, можно? Эмоциональный выдался день. — Я наберу. Мы одновременно поднимаемся, сталкиваясь носом к носу и выражение лица Гарольда меняется, когда он видит подпухшую верхнюю губу и след на подбородке. Глаза щурятся, зрачки клюют меня, как стая ошалевших воронов. Разряды электричества, химические реакции, омывавшие нас столько времени, кажутся материальными. — Кто? Я сглотнула, вжимая голову в плечи. Терпеть не могу, когда он в таком состоянии: постепенно приходит в ярость, перемешанную с нетерпеливостью. Больше не интересуется — требует; не ластится — гладит против шерсти. Я вижу свое отражение в его глазах и уменьшаюсь в размерах под натиском тяжело дышащей грудной клетки. — Был кто-то кроме брата? Отрицательно мотаю головой. Он проводит пальцами по моей скуле, излишне спокойно спрашивает: — Что мне с ним сделать? Мне нужно только озвучить и он совершит это. Я хотела попросить, чтобы Гарольд перерезал ему глотку тем ножом, который Жоффруа подарил ему однажды. Обалденный твист. Я вновь жестока? «Крестный отец» бы мной гордился. — Сердечко стучит так быстро, что даже я слышу его крик. Болит? — Как обычно, — изнеможенно отвечаю, не в силах держать лицо непроницаемым. — Отнеси меня наверх. Стайлс наклонился, чтобы взять меня на руки, но звонок в дверь его остановил. Мы синхронно переглянулись и по мимолетному взгляду стало понятно: гостей никто из нас не ждал по естественным причинам. Недоброе волнение затарабанило в горле, пуская по телу волны негодующих мурашек. — Вечер добрый, — пьяно протянул по слогам Жоффруа, получая доступ лицезреть меня, когда Гарри отворил дверь. — Я почему-то был уверен, что ты будешь тут. Стайлс шагнул вперёд, загораживая меня собой. Сейчас я была за это благодарна, потому что ещё одной потасовки мои нервы не выдержат. — Впрочем, ты неплохо устроилась. Сначала перекинула его через колено, теперь побитой сукой ползешь обратно. Внезапно стал нужен? Я промолчала, устало смотря в пустоту перед собой. Мне нечего сказать человеку, который никогда меня не услышит. Что толку бить себя в грудь? Надоело перед ними пресмыкаться. То, что происходит между нами с Хаззом, понятно только для нас двоих. Если я в чем-то виновата перед ним, осуждать меня имеет право только он. Но по энергетике в пространстве ощутимо, что он на моей стороне сейчас. В объяснениях я не нуждалась — я впервые не одна и это обеспечивает надёжный тыл, чтобы не рассыпаться на части. — Ты по делу пожаловал или бары в городе закончились и тебе не с кем поговорить? Похоже, Стайлс не думал впускать Жоффри на свою территорию — об этом говорила рука, уперевшаяся мужчиной в дверь и преградившая брату путь. Объяснимый жест. Я сильно заподозрила, что он не обольщается на его счет, а видит настоящую сущность Жо. Эйч до сих пор презирает его за то, что он допустил меня до буллрайдинга. — Угадал. Решил, что у тебя всегда лишний стакан найдётся. Я приблизилась к Гарри, локтем коснувшись его локтя в надежде, что это приободрит и не позволит съехать с рельсов. Жоффруа самодовольно усмехнулся, вероятно, чувствуя себя на коне, с которого мне хотелось его пощечиной сбросить. — Могу я высказаться? — Здесь не найдётся сопереживающих, — предупредил Гарольд. Медленно бросил раздраженный взгляд в потенциального конкурента — они всю жизнь сопротивляются, кого я сильнее возненавижу. В разные периоды каждый был на вершине. — Жена сказала, что я должен рассказать, иначе эта война никогда не закончится. — Нет никакой войны, ублюдок. Есть сухой факт избиения, причём не в первый раз. Ты слов не понимаешь, тебе надо физически объяснять? Или у тебя есть бумага, подтверждающая, что ты имеешь право поднимать руку на мою дочь и её мать? Что после этого ты собираешься мне высказать и как ты думаешь я отреагирую? Моё лицо вытянулось от чего-то твердого и решительно мужского, сквозившего в колких словах. Я никогда не забывала, каким Хазз являлся на самом деле, но когда ты видишь расплывшуюся под воздействием алкоголя жижу, а не человека, неспециально отодвигаешь осознание настоящей личности на седьмой план. Дома он не пытается вырвать кому-то глотку, ведёт себя уравновешенно, из-за чего можно упустить или даже забыть его прошлое и определённые черты характера. Глаза Жоффруа забегали в пространстве между нами: от меня к Стайлсу и обратно. Я не осмелилась сказать правду. Возможно, потому, что не видела в этом необходимости. Он не принёс в мою жизнь ничего положительного, чтобы я откровенничала. — У меня раковая опухоль, так что прибереги свой яд, он неуместен. Я всегда считала, что ты выглядишь жалко, когда пытаешься растолковать кому-то что-либо. Именно эту теорему доказывал мне прямо сейчас Жоффри. — Желаю удачно сдохнуть и не потерять товарный вид, — Эйч жал, как бульдозер, настроенный снести добрую половину города. Господь Всемогущий, он в бешенстве. — Можно мне остаться у вас? Жена домой не пустит, пока не протрезвею, а бабушка после сегодняшней потасовки видеть не захочет. Дом Стайлса превращается в притон потерянных душ. — София должна лицезреть тебя ещё и завтра утром? — Мы сможем поговорить, когда я… немного… приду в себя, — Жоффруа бросает на нас взгляд исподлобья. — Ничего. Нормально. Если ты позволишь ему остаться, пусть остаётся, — хриплю из-за долгого молчания, совершенно опустошенно глядя на брата. Стайлс оглянулся, коротким взглядом оценив мои слова и выражение на лице. Делаю глубокий вдох, покрываясь гусиной кожей. Колени трясутся, но, слава небесам, он мне в лицо смотрит. — Только вздумай рыпнуться куда-то с дивана в гостиной, — предостерегает. — Не проверяй на прочность мою выдержку. — Спасибо, — эхом отзываюсь на его слова, приоткрывая дверь и впуская Жо в дом. Помогаю снять куртку и ногой подвигаю тапочки, стараясь не контактировать с мужчиной под пристальным взглядом Гарольда. Максимально гадкая аура давит на мои плечи тяжелым прессом. — Спишь сегодня в моей спальне, — предупреждающе произносит он, когда мы вдвоём идём по коридору. Мне все равно. Приняв душ и только после этого бесстрашно ступив на запретную территорию, я предполагала, что столкнусь со спальней, состоящей из наград за достижения, фотографий и мелочей, дорогих памяти или сердцу, но промахнулась. Впервые за долгое время почувствовала смущение, потому как влезаю в чересчур личное пространство без особого на то желания. Было бы правильнее держаться от этого места, этого человека и того, что для него дорого, как можно дальше. А я в самую концентрированную точку попала и теперь утопаю в замешательстве. Всё в его личной комнатке, куда не ступали посторонние, да и близкие, указывало на статус: темно-зеленые стены, правильно выбранные ткани, графит, хромированная сталь, натуральный камень и стекло, громадных размеров кровать, как координационный центр комнаты. Порой мне думается, что статус — его первое имя, а Гарольдом называют исключительно для отвода глаз. Декор сдержанный, исключающий все лишнее. По правде говоря, декорировать здесь особенно нечего — из мебели только кровать, встроенный в стену шкаф и массивный пень из темного дерева, использованный в качестве прикроватной тумбочки, на котором удобно расположился светильник и стоящий на зарядке телефон. По всему периметру пола расположены неоновые подсветки и это — единственное освещение в комнате. От внешнего шума защищают шторы из плотных, дорогих тканей. Стайлса в комнате не было, что позволило мне хотя бы на какое-то время расправить плечи и прекратить зажиматься от опасности расковырять очередную рану. Я распустила подобранные в пучок волосы, расчесывая пряди пальцами, расслабленно мотая головой. Закуталась в махровый халат оттенка пурпурного ириса, вдыхая необычный аромат нового геля для душа, в сердце запаха которого бодрящие нотки древесины и аккорд зеленого чая, немного напоминающий цитрусы. Легла в разосланную постель, подпирая мягкую подушку рукой. Приглушенные шаги Гарольда разбудили меня, когда я уже успела задремать, уловимый привкус алкоголя застрял в воздухе, матрас прогнулся под мужским весом. Я открыла глаза, хмуро вперившись взглядом в голую спину на соседней стороне кровати. Последовала глазами вдоль витиеватых линий татуировок на его предплечье, ощущая приступ мигрени. Укутала плечи одеялом, наблюдая за нерушимым силуэтом, контур которого обрисовывало синее неоновое сияние. — Прими предложение о должности главного редактора. — Долго думал, прежде чем озвучить? — Я вернусь на пост заместителя, если это будет возможно, разумеется. Ты же литературный агент, можешь быть в любой точке планеты, это не повлияет твоей основной работе. — Не совсем так. — Дети по будням в пансионе, ты можешь оставаться здесь в эти дни, а по выходным летать домой. Останься. Давай сделаем это вместе. — Сделаем что? — я непонимающе поежилась, пугаясь мыслей и идей в его голове. Ничего хорошего они не сулили. — Вытащим журнал из лап Бернадет, оформим нужные бумаги. Я не хочу, чтобы «Бомонд» погиб, я слишком много сил вложил в его развитие. — Ты, наверное, просто не понимаешь, насколько я ненавижу этот город. Гарольд повернул ко мне лицо, выражая негодование моим эгоизмом. Заглянул мне в глаза и смягчился: — Тебе нравится находиться в моем доме? — Не напрягает во всяком случае, — неопределенно жму плечами. — Живи тут. Езди в машине с тонированными стеклами, лёжа на заднем сидении, и никогда не смотри по сторонам, не вникай, что окружает тебя. Только останься. — Да зачем? Ты преувеличиваешь влияние Берни. Она не до того всемогущая. — Я говорю о моральном давлении. Ты здесь — и я не хочу повеситься, не хочу спрыгнуть с моста, не хочу заливать уши тоннами алкоголя. Правильно, ты хочешь сделать это все со мной, срываешь всю свою злость и ненависть на мне. — Хазз, я не смогу находиться с этими людьми в одном пространстве опять. Я уже не настолько вынослива, какой была раньше, чаще устаю и безвольно опускаю руки, с возрастом становлюсь сентиментальной. Пока я медленно говорила, он подобрался ближе. Я так понимаю, специально, потому что видел мою реакцию на него, когда он чересчур близко. Замолкаю, спиной вжимаясь в подушку, ощущая теплоту обнаженной кожи совсем рядом. Стайлс склонился надо мной, убедительно вдавливая приглушенным голосом в бетон: — Я буду рядом. Я подстрахую, если нужно. — Ты первый меня затопчешь, что уже происходит. Или ты думаешь твои угрозы звучат игриво и рождают во мне желание проверить их? — Я закрою рот, обещаю. Я клянусь. Помоги мне поставить поезд на рельсы, а дальше я справлюсь сам.