смертоносный гедонизм

♬ A R I Z O N A — Nostalgic.

Темнота перед глазами медленно сменилась потолком. Я приоткрыл ресницы, ощущая сильную резь от яркого утреннего света: за окном пространство заволокло туманом, сквозь который ничего не было видно. Отчетливая боль пульсировала в затылке и висках — последствия очередного похмелья не заставили себя долго ждать. Каждое утро начинается одинаково. Последняя неделя выдалась специфической и неприятной в своих последствиях, вставать и что-то делать не было никакого желания. Если бы я был один в доме, возможно, моё моральное состояние смогло бы улучшиться — по крайней мере не предоставлялась бы возможность лицезреть Софию в миллиметрах от себя. Сам факт, что она приехала во Францию исключительно чтобы заставить Бернадет взять меня обратно, щелкнул датчик температуры внутри. Стало не просто тепло, а жарко — для кого-то такой шаг ничего бы не значил, но для меня, человека, которого она искренне презирала, это являло собой практически признание в окончании негласного противостояния, длившегося между нами много лет. Наши отношения закончились на том самом месте, где и начались — в душной мужской раздевалке. Я все размышлял, а нужно ли было вообще затевать тот разговор, из которого все вылилось в такой бедлам между нами или лучше стоило промолчать, переварить собственные выводы и оставить их при себе? Теперь уже никто никогда не узнает, появилось бы у нас будущее при таком исходе событий или нет. Но своими поступками она заставляла верить нынешней версии её личности, верить и вести себя подобающим образом, чтобы и она тоже могла положиться на меня. Знала, что может это сделать. Она спала на соседней подушке и почти не издавала лишних звуков, кроме тихого сопения носом. Верхняя губа чуть припухла, а кожа над ней посинела; на подбородке растянулся не то синяк, не то царапина грязно-розового цвета; лицо потеряло румяность и выглядело слишком бледным. Внятного диалога вчера не вышло, я так до конца и не понял, с кем произошла стычка, пока не увидел на пороге Жоффруа — морально измотанного, пьяного и подавленного. Меня начинает потихоньку подбешивать их неуравновешенность в отношении друг друга, потому что такие всплески имеют способность заканчиваться не просто в больницах, а на кладбище. Брат и сестра как будто с разных планет прибыли в одну точку и кусали друг друга почем зря. У них и раньше такое было, правда, в меньших масштабах, но тогда они хотя бы могли оправдаться младшим возрастом, сейчас же они туркают друг друга осознанно. Я опасаюсь за Софию — она не станет отступать, если её задеть, она пойдет до конца. И я предполагаю, что для кого-то этот конец станет фатальным. Мне мечталось — она останется и будет здесь, однако теперь я понимаю, что для её же безопасности лучше вернуться домой к детям, где все спокойно и по-семейному. Раньше любая мелочь могла рассорить нас на годы, ныне мы стали терпимее друг к другу. Вероятно, все вновь упирается в возраст и опыт — одна нелепая ошибка и недопонимание развело наши жизни в противоположные стороны, а позавчера я повторно позволил эмоциям взять верх и София до сих пор в моем доме, даже заранее побеспокоилась о том, что я точно захочу есть и оставила в холодильнике несколько порций перед уходом. Крышу сорвало на пустом месте, я осознаю свою вину и не отрицаю её. Когда Лимонже стояла передо мной на коленях, уверенная в своих действиях и моей реакции на себя, перед глазами проносились возможные партнёры, считающие эти губы, пальцы, тело своими, принадлежащими им. Мысль об этом вызывала изжогу и расстройство желудка. Я опять срывался из-за женщины, которая никогда не смогла бы стать моей — хотя бы из личного упрямства и назло мне, понимал собственную наивность, и все равно наступал на грабли, знатно раздробившие мне лоб. После стольких лет я до сих пор хотел, чтобы она была со мной? В этом не заключалось никакой логической цепочки. Провожу подушечками пальцев вдоль молочной кожи на её ключице, со спокойствием отмечая, что от моих прикосновений София не проснулась. Кожа дышит сонной теплотой, привлекая к себе внимание — хочется дотрагиваться, гладить, целовать, хочется оставить любой эмоциональный взрыв за дверью, а здесь, где никого нет, кроме сбитого дыхания, сбросить вес ответственности за свои поступки, перестать контролировать каждый шаг и слово, и просто делать то, что при других делать неприлично. Характерная слабость и томление прокатилось от лба до пяток, я сократил между нами расстояние. Обнял рукой талию под одеялом, прижимаясь к телу, щедро делившимся теплотой, ткнулся губами и носом в изгиб шеи, прочно втискиваясь в Софию, нагло пользуясь её бессознательностью. С одной стороны потрясающе, когда она такая — не прожигает глазами, не спорит, не отталкивает, но с другой… Это ведь совсем не она, не её настоящая сущность. Тогда какой толк? Кончик носа трется о впадинку между ключицами, губы пропускают поток воздуха, который упирается в преграду и возвращается назад, оседая на моем подбородке. Может, стоит пересмотреть свою позицию — за моменты, когда её тело молча лежит рядом и с ним можно отыскать контакт, я готов многое отдать. Пальцы пробираются под топ на тонких бретельках, обводят слабо затянутую резинку шелковых шортиков. Ладони неспешно изучают спину, находят лопатки и спускаются по позвоночнику к пояснице, ощупывая ямочки над ягодицами. Крепко обнимаю талию, подстраиваясь под женственные изгибы, впитывая освежающий аромат геля для душа и шампуня. — Эта функция идёт в наборе с кроватью? Теперь ясно, почему ты купил её, — бормочет в моих тисках София, не открывая глаз. — Продашь мне? Я хорошо заплачу. — Это одноразовая услуга. Если ты не хочешь продолжения, разумеется, — почти незаметно улыбаюсь, поднимая на сонное лицо взгляд. — Хочу. Просыпаться в таких условиях максимально приятно, прямо пальчики на ногах млеют. — Ты уверена, что это моё воздействие, а не нарушенная работа сердечно-сосудистой системы? — Вот же засранец, — маленький кулачок едва ощутимо толкает моё предплечье, но быстро разгибается. Ладонь ложится на плечо, Лимонже вкрадчиво усмехается, приоткрывая тяжёлые ресницы. Зрачок фокусируется на мне. София склоняет голову набок, лениво елозя затылком по подушке, и потягивается, тесно прижимаясь к моему телу. Запускает обе ладони в мои волосы, нарочно медленно зачесывая длинные смольные пряди назад. — Не болит? — бросаю короткий взгляд на подбородок. — Бывало и хуже. — А… — Немного. Я привыкла, оно будит меня по утрам. Не самый приятный, зато самый действенный будильник. Закрываю рот, поджимая губы. Меня пугает состояние её сердца. Кто мог преподолжить, что оно у неё вообще есть? Против своей воли поднимаю руку, поглаживая костяшками пальцев мягкую щеку. — Ты так и не дала мне ответ вчера. — Дай мне один день, хорошо? Я попытаюсь решить все путем переговоров. В Амальрик не вернусь в любом случае. — Настолько неприятно находиться здесь? — Я уже объясняла, — цокает языком София, настаивая на своём. — Давай не будем заново разбирать моё отношение к городу и людям. Я достаточно повзрослела, чтобы принимать решения самостоятельно и не растолковывать тем, кто не может уложить их причины в голове. — Извини, если давлю, я не хотел, чтобы это так выглядело. — Давишь. Мне нужно вернуть тебя на место работы и мы, наконец, покончим с этим. Да, я всего лишь который раз за свою жизнь потеряю её и долго не увижу. Наконец. В самом деле, я должен радоваться этому факту, самое ободряющее, что она может дать — собственное отсутствие. Сгребаю обеими руками податливое тело, придавливая сверху собой к матрасу, чувствуя, как оно растворяется подо мной из-за различия в габаритах. Теряется между простынями, в подушках, пропадает из поля зрения, только ладони расслабленно массируют кожу моей головы, успокаивая, приноравливая. Упирается холодными ступнями в мои щиколотки и приподнимается, ища подо мной удобную позу. — Помочь? — интересуется, когда замечает, как действует на меня тактильное трение через одежду. Приходится собрать остатки самообладания, что прошептать «сам справлюсь», оставаясь неподвижно лежать на одном месте. Оно же может само пройти? Нужно подумать о чем-то никак не сексуальном. Чересчур сложно концентрироваться на других вещах, когда в твою грудную клетку вжимаются напряженные соски. София улыбнулась выражению на моем лице, невозмутимо проводя холодными пальчиками по задней части моей шеи. Выше натянула одеяло, сохраняя между нами тепло, коснулась губами горячей кожи за ухом, штампуя её короткими поцелуями. — Я пытаюсь отвлечься, — предостерегаю, судорожно сглатывая. — Я знаю, — она приглушенно хихикает и все звуки теряются, окруженные стенами из постельного белья. — Мне не нравится, что ты пытаешься отвлечься от меня. Я же не картинка в журнале, просто так не перелистнешь. Я живая. К сожалению. Спускает проворные ладошки с моей спины вниз, как лыжи с горки, обнимая поясницу, губами припадая к шее. Само собой, разве можно отстать от меня, если уже знаешь о слабости? Нужно в первую очередь вдоволь наиграться. — София, — суматошно выдыхаю мешающий воздух из лёгких, облизывая губы. — Люблю, когда твой голос хрипит и срывается, — в порыве эмоций признается, блокируя возможность встать крепким обхватом обеих рук. — Хочешь меня поцеловать? — Иди ты, — закатываю глаза, фыркая, что непременно рождает задумчивую улыбку на её глазах. О чем она думает сейчас, только ей известно. — Я отчётливо помню тебя мальчиком, но теперь ты стал мужчиной. Смелый, решительный, красивый. Не сомневайся в себе, что бы ни говорила Берни или кто-либо другой. У тебя получится вытащить на своих плечах издательство, потому что ты совершенный, талантливый мужчина. Столько твоих идей было воплощено на страницах журнала, стольких людей ты лично привёл и устроил на работу, столько проектов под твоим руководством побеждало и обходило конкурентов. Изо дня в неделю, из недели в месяц, из месяца в годы. Ты заслуживаешь быть в кресле главного редактора и управлять процессом, в тебе есть внутреннее чутье и нужная в некоторых ситуациях безапеляционность. Поэтому я здесь, если вдруг ты не мог сложить причины. — Не мог, — отрешенно вставляю, переваривая услышанное в свой адрес. — Это я и скажу сегодня совету директоров. Ничего лишнего, обещаю, только это. Проявлю верх дисциплинированности и никуда не встряну. Хорошо? Не накручивай себя, я просто хочу поговорить с ними начистоту, ни с кем ссориться не собираюсь. Я плотно оплел её талию руками, пряча глаза, чтобы не выдать свой стыд с головой. Бернадет перед увольнением сказала, что внучка уже согласилась занять моё место и поэтому со спокойной душой увольняет меня. Не передать словами, как я злился на все их семейство вместе взятое, на себя, на обстоятельства, на то, что не уехал много лет назад, а остался в журнале. В первую очередь, конечно, доставалось в моих мыслях Софии — я привязан к ней все эти годы, а она так просто и беспечно передала меня. Опять. Это маленькое условие «опять» било по шарам, воспоминания не теряли времени даром и заново вставали перед глазами. Опять. Опять. Опять. Приехала, все испортила и смылась. Очень на неё похоже. И все же, нет. Не в этот раз. Я внезапно задумался: что, если тринадцать лет назад во всем тоже было виновато семейство Лимонже? Что, если именно эти женщины натравили нас друг на друга? Она совсем по-детски чмокнула меня в щеку и принялась ворчливо выбираться из-под меня. Десятки флешбэков завертелись в голове. Я не сильно долго противился (не хотелось раздражать её), перекатился на соседнюю подушку и, подперев ладонью голову, с улыбкой наблюдал, как она обтягивает коротенькие шортики на своей симпатичной попке и влезает в халат, пряча от меня округлые бедра. Если до этого момента я думал, что уже достаточно взрослый и даже старый, чтобы строить семью или заводить серьёзные отношения, то София заставляла устоявшееся правило видоизменяться. Мой дедушка учил меня жить по-генеральски: если не нашёл в двадцать свою судьбу, с которой прошел все испытания, то в сорок нет смысла кого-то искать, проще посвятить свою жизнь чему-то важному. Я по этому принципу и жил, собственно говоря, уже перестал ждать каких-то поползновений в мой паспорт, кошелёк и дом. А тут… живое существо в моих стенах, да ещё и такое эмоциональное, резвое, порывистое, как резиновый попрыгунчик. Она принесла с собой жизнь, несмотря на то, что её привела ко мне смерть.

♬ Adam Lambert — Ready To Run.

К тому времени, как я встал с кровати, выполнил стандартную сотню упражнений на пресс и сходил в душ, почувствовав себя адекватным человеком, Лимонже порхала по моей кухне от плиты к холодильнику, оттуда к столу и обратно к плите. Наматывая круги, она готовила тёплый салат: комбинация остро-кислого соуса, запеченной утиной грудки, хрустящих листьев салата и руколы делала блюдо пикантным, которое пахло сногсшибательно. Будь оно девушкой, я бы влюбился. Полотенце болталось на моих плечах, когда я наклонился к одной из тарелок, отщипнув пальцами немного зелени. — Не пересолила? — отвлеклась на меня София, разрезая лимон пополам. Протянула две ровные половинки. — Нужна грубая мужская сила. — Именно грубая? — Обязательное условие, от меня ничего не зависит, так было столетиями, — она пожала плечами, переворачивая на сковородке сырники, между делом пританцовывая в такт разливающейся музыке с радио. — Жо, завтрак почти готов, поднимай свою ленивую тушку и марш за стол. Я занес руки над тарелками, сжатием ладоней выдавливая из лимонов бледно-желтый сок. Полил им свежие овощи и отложил использованные половинки на доску. — Как так получилось, что твоя мать считает тебя импотентом? Констанция наплела мне, мол, у тебя проблемы с женщинами в постели, но я уже дважды проверила на личном опыте, что с боевыми припасами полный порядок. Поворачиваю голову к Софи, не сдержавшись от шумного смешка. — С этой целью была та сцена в прихожей? — Само собой, — она фыркнула, закатив глаза. Игриво приподняла брови. — Для чистоты эксперимента. Неужели ты мог предположить, что мне нравится взаимодействовать с твоим телом? — Никогда в жизни, — твёрдо киваю, посмеиваясь. — Тут скорее проблема в голове, а не в трусах, поэтому и решить её не так легко. Все было бы проще, будь я тем, у кого не встаёт член — мне бы прописали таблетки и половая жизнь мигом наладилась. Но я банально не могу возбудиться при виде женского тела. Всем девушкам, с которыми я вступал в отношения, рано или поздно надоедало трудиться без толку. В какой-то момент я сам перестал зацикливаться на этом и перенес все свое эго в сторону работы — качественно выполненный материал давал ощущение собственного достоинства. — Может, ты гей? — Тогда меня бы заводили мужчины. — Логично. — Меня заклинило на тебе. Потом эта история с коленом… Все к одному, в голове неприятная картинка задержалась на годы. Как будто меня наказывали за секс. София выключила огонь, отложив деревянную лопатку на тарелку. — Ты сохранил этот вывод до этих пор? Я непонимающе уставился на неё. — Я ни за что тебя не наказывала. Я лишь отомстила за то, что ты взял меня силой. Если бы ты подождал хотя бы какое-то время, чтобы я настроилась и была готова, но ты просто… Ты сделал это так пренебрежительно и гадко, будто касаться меня и то было омерзительно. Я отмывалась от синяков несколько недель. Её взгляд говорил многое. В разные моменты жизненных ситуаций она смотрела иначе, умела убедить тебя в уникальности и растрощить твою самооценку об асфальт; дать надежду и забрать её; сблизить и отдалить; искромстать и собрать заново. Подчас безжизненная сталь и блеклая морось трансформировались в осенний туман и серые зрачки становились уютными. София ломала кости взглядом, а потом сама их ремонтировала, с особой тщательностью прикладывая осколки друг к другу, чтобы сложить идеальную картинку того, каким ты был до этого. Только после бури ты уже никогда не остаешься прежним, каждый всплеск эмоций рождал что-то новое, чего ты не замечал в себе раньше. Хорошее или плохое — своим взглядом она открывала настоящую твою сущность, вытаскивая щипцами гнев и милость, ранимость и ожесточенность нрава. Иногда глазные яблоки обволакивало белесой дымкой, что свидетельствовало об отсутствии контроля над собой и, откровенно говоря, как бы она себя ни вела в такие периоды, я любил их сильнее остальных, потому что Лимонже становилась спонтанной и решительной, не планировала, а действовала. Стихийность была отличительной чертой её характера и её взгляда. — Я думал, ты хотела этого. — Хотела, — яростно огрызается. — И занималась самоуничижением за это каждую минуту до и после. Я получила по заслугам за свою неосмотрительность, но ты тоже. Ты должен был ответить за то, что натворил. В горле перехватило дыхание, я запнулся. Стоя на расстоянии, переживая воспоминания опять и опять, я чувствовал все, что она испытывала. Если за много лет детали стерлись, то огромная обида все равно ощущалась. Я так глубоко обидел её, как и все остальные, кому она потом причиняла боль, что София решила пополнить список мной. — Сейчас уже нет никакого смысла возвращаться назад, но если это имеет хоть какое-то значение, знай, что я жалел каждый божий день, я знал, что поступил бы иначе, появись у меня возможность все исправить. Прости меня. И за то, что в прихожей позавчера сказал, тоже прости. Я не думаю так на самом деле. Вернее, думаю, но не обвиняю тебя в этом. Никто не виноват, что я потерял тебя, хотя мог проявить себя с лучшей стороны и возможно изменить твоё мнение о себе. Лимонже заметно погрустнела за время, пока мы говорили. Часто отводила взгляд и заправляла пряди волос за уши — подтверждение повышенной нервозности. Мне хотелось обнять её, чтобы утешить и чтобы оказаться как можно ближе. Настроение вибраций в воздухе меняется, когда между вами несколько сантиметров, становится более… приватным? Интимным? Откровенным? — Я была невыносимым подростком, — с досадой выдыхает, опираясь бедрами на столешницу позади себя. — Ты мог бы заявить на меня в полицию. — Мог бы. Сама мысль об этом вызывала во мне недовольство. София опустила голову, глазами сканируя мой пол. Ни капли злости, только тоска, разлившаяся по сердцу. Столько лет она была уверена, что ненавистна мне лишь потому, что я не дал понять, что уверен в обратном. Я начал игру, но забыл как играть и нарушил свои же правила. — Почему ты такой только сейчас, а не всегда? — Какой? — Проникновенный. Честный. Отзывчивый, — недоверчиво зыркнув на меня, объяснила Лимонже. — А ты позволяла когда-нибудь быть с тобой таким? — Я бы позволила, если бы знала, что это в тебе есть. — Как бы я проявил это, когда ты сама признала свою невыносимость? — Выходит, оба виноваты? Я нерешительно повел плечом. Тяжело выдохнул, ощущая, как сверху падает дополнительный груз. — Мы же были детьми. Как можно догадаться, что стоит вести себя иначе, если нет опыта? — Я не хочу испытывать такие чувства к такому человеку, как ты. Кем она, черт подери, меня считает? Мы даже никогда не разговаривали нормально, за исключением редких встреч, когда она была ребёнком. Неприятно, что тебя считают не пойми кем, толком не разобравшись в твоей личности и в твоём мировоззрении. Мне было бы все равно, будь на её месте кто угодно другой, но мнение Софи имело вес. Могу я прикрыться хотя бы тем, что она мать моих детей? От неё зависит то, как они будут воспринимать меня. — Давид сказал, у тебя отношения, а ты говоришь, что никого нет. Кому верить? — Тебе же все равно нет дела, это ни на что не повлияет. Зачем спрашиваешь? — Мне не все равно, с кем мои дети станут делить завтрак, обед и ужин за одним столом. София бросила в мою сторону укоризненный взгляд за острую формулировку. Одернула ладонь, будто обожглась и скрестила руки на груди. — Если он подразумевал Ганса, то дедушка просто очень хочет, чтобы мы были вместе. Но это не так. — Почему? Она жмет плечами. — Причин много, главная — мы не нравимся друг другу в сексуальном плане. Да и вообще, это глупый вопрос. Мы не должны быть вместе только потому, что хорошо ладим. Он мой психолог и я благодарна ему, но точно знаю, что он не испытывает ко мне ничего, кроме врачебного желания помочь. — Давно ты посещаешь его? — Примерно года два. Срыв, я говорила тебе. — Что-то серьёзное? Тебе не с кем было поговорить, что пришлось искать психолога? — Надо отдать должное, обращение к психологу — не такая большая редкость. И, если уж на то пошло, не с кем. Друзьям капать на мозги я бы никогда не стала, дети слишком маленькие, чтобы понимать масштабы, а у дедушки сердце слабое, не хочу, чтобы он увидел мою раздробленность — начнёт сопереживать, загонит себя в кризис, очередной приступ нам не нужен. Мы с Лезарком договорились, что не разглашаем информацию о моих сеансах, для всех вокруг мы просто хорошие знакомые, которые проводят вместе время. Я уже пережила это. Не хочу возвращаться и вспоминать, что у меня даже мысли об этом были. Осторожно киваю. Только-только вспыхнувшая агрессия медленно тухнет, как фонарь под натиском снежной метели. — Не слушай его. Он злится на тебя и оттого наплетет с три короба, лишь бы ты ушёл и никогда больше не вернулся. А что до Ганса, от него все в восторге, в том числе и Давид. Он умеет производить приятное впечатление. — Я просто смотрю на твою жизнь и вижу, что… вы в порядке. То есть, в настоящем порядке, не мнимом. Вы поддерживаете друг друга, стараетесь освободить время, чтобы провести его вместе. Я рад этому, но не вижу себя внутри картинки. Понимаешь? Как лишняя деталь, когда мебель собираешь — и она вроде как должна быть внутри, но и без неё всё замечательно. Думаю, нам не нужно никому ничего говорить. — Хорошо, пусть все остаётся по-прежнему. Не зацикливайся на этом слишком усердно, создаётся ощущение, будто только об этом и думаешь днями. Ты чересчур напряжен. Я переместился на стул, потому что стоять напротив равняется позволить считывать себя, как страницу книги. Нервно облокотился на стол, пальцами постукивая по твердой поверхности. Лимонже поставила передо мной глубокую миску овсянки с ягодами, тарелку с сырниками, налила из графина апельсиновый сок. Хорошо, что она сделала это сама — алкоголь не до конца вышел из моего организма, ладони потряхивало не только от эмоционального сдвига, но и от похмелья. — Думаешь, нужно появляться только в моменты острой необходимости? — аккуратно подвинув ко мне ложку, поинтересовалась София. Я даже не заметил, как она села на противоположную сторону стола. — Это было бы логично. — «Приехал папочка на крутой машине и всех спас от неминуемой смерти»? — Не утрируй. — Так оно и выглядит. — Я не нужен вам, с моим уходом или приходом ничего не изменится. Зачем тогда вообще давать детям лишнюю информацию и баламутить воду? Пусть хоть они живут спокойно и не забивают себе голову этой грязью. — Неважно, что случится по итогу. Ты сам этого хочешь или нет? Тебе это нужно? Я вжал голову в плечи, схлестнувшись с ней взглядами. Горящий абсент выжигал мои внутренности.

♬ Dead Man's Bones — Pa Pa Power.

Жоффруа прошёл мимо, шаркая тапочками по полу и зевая между делом. Я бросил на него оценивающий взгляд, прищурившись — по-моему, он чувствовал себя превосходно после вчерашней ссоры с сестрой и даже не думал разруливать ситуацию никоим образом. Сел за стол, как ни в чем не бывало подвинул к себе тарелку, приступив к поглощению завтрака. София в это время поставила перед ним салат, сок и салфетницу, порезала хлеб. Мне было жаль, что после всех оскорблений в свой адрес она продолжает заботиться о пьянчуге, обожающей распускать руки, потому что в глубине души все равно переживает за него. Такие кадры, как Жо, раздражали меня в период моего взросления и до сих пор вызывают тошноту. Люди, не несущие ответственность за свои слова и действия, которые могут пообещать и не выполнить, сказать, а потом удивляться «разве я такое говорил?», причинить вред, после — ластиться. Лимонже-старший из той породы, кто никогда не следит за своим языком и руками, у него нет ни малейшего инстинкта сохранения себя и близких людей, раз он позволил сестре в семнадцать лет участвовать в подпольном буллрайдинге на равне со взрослыми, сильными мужчинами. Я сомневаюсь, что ему вообще есть дело до жизней тех, кто вокруг — он преспокойно бьёт женщин и детей, абсолютно не заморачиваясь какую беду носит в своих руках. — Ты извиняться не собираешься? — осведомляюсь, когда София накидывает моё пальто и выбегает в теплицу на заднем дворе. Аппетит окончательно пропал. — За что? — удивляется Жоффри, с охотой накидываясь на куски утки. Меня начинает мутить от его манеры есть. — Память короткая? — Мы с Хэби ссоримся с рождения и никто не обижается на эти мимолетные вспышки. Ладони чешутся, я сцепляю пальцы в замок на животе, откинувшись на спинку стула. Такие «родственнички» воткнут нож промеж лопаток и носом не поведут. Отъезд Лимонже тринадцать лет назад больше не казался мне чем-то удивительным. Она бежала не только от меня, но и от этой семейки, от людей, от их жестокости и равнодушия, с которыми они ломали жизни других. — Ты оставил следы, чтобы это можно было считать ничего не значащей вспышкой. — Иногда она выводит. Никогда не поверю, что сам не хочешь ей врезать хорошенько. — Я хочу врезать тебе, но сдерживаюсь и пытаюсь проявлять чудеса красноречия. Мне нет дела до кривых «оправданий», ни одно из них не имеет важности. Ты обижаешь людей своих поведением, хотя они этого не заслуживают. Если у тебя есть причина, лучше озвучь её сейчас. София обмолвилась про какой-то шарик. Что она подразумевала? — Мне нужно операцию делать, — промычал мужчина, запивая салат глубокими глотками сока. Промелькнуло секундное желание плюнуть ему в стакан. — Нейрохирург говорит, что из-за этого я стал раздражительным и вспыльчивым. Любая мелочь доводит до тика, я не контролирую себя. — Если ты болен, проходи обследование, оформляйся в стационар и лечись, пока не выздоровишь. А на людей нечего без повода бросаться. Без особых усилий мои зубы сами стискиваются, из-за чего скулы выбираются на свободу, натягиваются под тонкой кожей. Я чувствую их движение. Я понимаю Софию — чтобы сдержать себя, необходимо немало терпения, которого у неё никогда не было. — Она сама нарывается. Какого лешего ты меня отчитываешь, если она первая лезет под руку? — Даже не зная всей ситуации целиком, я могу ручаться головой за то, что она пыталась обезопасить кого-то. Она бы никогда в жизни не вмешалась в чужой конфликт просто так. — Я общался с другим человеком, к ней это не имело никакого отношения. Откуда она вообще взялась? Первая на меня накинулась сзади так-то. Что мне стоило делать? Я защитил себя, — Жоффруа важно выкатил грудь, подчеркивая интонацией собственную «правоту». Трус. Не в состоянии смотреть в глаза своим недостаткам, взял привычку искать оправдания всему. Желчное воспоминание о том, как он тащил Патрис через весь дом жгло язык и горло. Мне особенно сильно захотелось вышвырнуть его из моего дома и больше никогда не сталкиваться. И к детям не подпускать. Полагаю, это ещё одна причина, почему София никогда не привозила ребят в Амальрик. — Ты общаешься кулаками с людьми, которые имеют для неё вес. — Они с Бернадет ненавидят друг друга. С чего бы ей вступаться за неё? Я устал от его присутствия и потер пальцами переносицу, ставя точку в нашем разговоре. Жоффруа талдычит одно и то же, надеясь выглядеть оскорбленным, только со мной эти фишки не сработают, я не его жена и жалеть привык исключительно по уважительной причине. С этим существом вести беседы не имело смысла — он банально не признавал своей вины и считал, что его поведение имеет место быть, словно каждый человек в мире жил по его правилам. — Извинись за то, как ведешь себя. Прикинься бедолагой, спихни все на болезнь, она посочувствует и простит. — Ты ничего не перепутал? С какой стати она должна прощать меня, а не я её? Жоффри противно хохотнул — как ножом по стеклу моих нервов проехал. Мерзкий субъект. Я схватил ладонью воротник его рубашки, поднимая мужчину вместе с собой на ноги. Мною руководил инстинкт — вроде того, который заставляет судорожно одергивать пальто под потоками ветров. Все моё мнимое умиротворение бесследно расстворилось, перемешалось внутри с отвращением и исчезло. Единственное, что предоставлялось желаемым — чтобы человек исчез с моих глаз и не дразнил рецепторы. Я и так терпел слишком долго — по собственным меркам так вообще столетия. Жоффри считал себя пострадавшим и это никому не дано подвергнуть сомнению. — Ты совсем стукнутый? — взвизгнул он. Моя неприязность обескуражила его. — Да было бы из-за кого! Надо же, одной фразой ему удалось вызвать во мне свирепость. Все-таки он удивительный человек. Вся сущность прогнила до костей и вызывала рвоту, он давно не находится в поле моего зрения, но гадить, сука, продолжает. С лица схлынуло какое-либо выражение, я вытолкал Жоффри в прихожую, собираясь выкинуть на улицу в одних тапках и без верхней одежды. Я хотел разбрызганной крови и если бы он где-нибудь споткнулся или прочертил лицом по асфальту, это можно было бы считать справедливостью. В голове орудовал перфоратор, нервная дрожь подкрадывалась сзади и обнимала мои плечи. Ужравшийся до невменяемости, он не раз колотил жену и теперь, получив доступ к заторможенному телу, мне представилась возможность поколотить его, да так, чтобы на всю жизнь запомнил. — Она все равно не вернётся, а ты растеряешь последние связи, — стуча зубами, прохрипел Жоффри. — Что, блять, вообще происходит? Я швырнул вялое тело в ближайшую стену, сдавил ладонью горло, сузив глаза. Адреналин окатил кипятком вены, прошелся по венозной, перехватывая дыхание. Сухие обескровленные губы открывались и закрывались, судорожно хватая остатки воздуха, пока их хозяин харкался слюной. — Не скули. Причинять вред тем, кто слабее — не смело. Таких, как ты, нужно расстреливать. — Стайлс! Пусти, — прохлюпал он и запнулся, услышав себя со стороны: мольба, отчаяние в голосе. Виски долбило дрелью, ледяной воздух с улицы бесцеремонно ворвался в носоглотку. Попытки вызвать жалость и разыгрывать что-то там связанное с гордостью провоцировали рвоту, холостые спазмы с громким топотом проносились по жилам под горячей кожей. Даже смерть для Жоффри была бы сейчас предпочтительней, я мог гарантировать. Все мысли отражались на моем лице, он прогибался и понимал это. — Умолкни и уйди, — тихо и безэмоционально озвучивает София. Быстро снимает с вешалки куртку Жоффри, толкает к нему обувь, стремительным шагом приближаясь к нам. Аккуратно кладет руку на мои ладони, по одному разгибая пальцы, уже зашедшиеся в спазме от напряжения. Вырастает между нами, спиной прижимаясь к моему животу и грудной клетке, тем самым мешая контактировать с братом напрямую. Я слышу голос через вату, но все же слышу и перевожу взгляд на Софию, зверея от пятен, расползающихся по ее хрупкому горлу. — Меня на было всего пару минут. Что между вами произошло? Разворачивается ко мне, обхватывает холодными ладонями лицо, отрезвляя. Я сглатываю, дергая головой, но она крепко держит и не позволяет отстраниться. Вжимается лбом в мой лоб, согревая тёплым дыханием губы, нос, щеки, подбородок, терпеливо ждёт, когда урчание внутри меня притихнет. А меня трясет катастрофически от непонимания, почему она не дала мне закончить начатое. Его бы увезли отсюда на скорой. — У тебя вся шея синяя, — запоздало реагирую. — Переживу, не смертельно. Начинаю подозревать, что «переживу» — её правило по жизни. Паршиво. Закрываю глаза, подбоченившись, от сбитого дыхания грудная клетка часто поднимается и опускается. София никак не старается меня успокоить, покорно выжидает, когда это состояние пройдёт само по себе. Стоит слишком близко, однако почти не соприкасается с моим телом, только руки по-прежнему лежат на подбородке. — Ты мог его покалечить. — Мечтал об этом. — Пострадаешь ты, а не он, если на тебя напишут заявление в полицию. Ты сядешь, — большие пальцы гладят мои щеки, приучая к существованию своей нежности и силы, вызывают привыкание. — Я придаю огромное значение личности. Твой брат — непробиваемый придурок. Я не насильник, и если я вёл себя с тобой так же… — Ты не такой, как он. Даже близко не стоял. Обеими руками она оплетает мою поясницу и, чуть осев от злости, я отвечаю взаимностью, заключая её спину и плечи в клетку. Крепко сжимаю ладонями в намерении почувствовать по-настоящему возле себя. Мысль, что она до сих пор здесь, никуда не ушла и, вроде как, не собиралась, решала всё. Вообще всё между нами с первого и до последнего дня. Я никогда не смогу в полной мере простить себя за срыв, я не имел на него права, но она сумела простить и впустить в свою жизнь повторно, позволила исправить жутчайшие ошибки, дала шанс на реабилитацию перед тремя созданиями, о существовании которых я не знал по собственной вине. И это неимоверно обнадеживало. Кого я пытался обмануть — себя или её? — в своей ненависти? Хотел ведь только возненавидеть столько лет подряд и даже был уверен, что это получится. — Не иди на встречу с советом директоров. Не хочу возвращаться. Пойми и поверь, я говорю правду. — Мне казалось, журнал много значит для тебя, — София запрокинула голову, заглянув в моё лицо. — Так и было, когда была жива Николь. Она олицетворяла весь мир журнала собой. Именно она вдохновила меня, когда я был подростком и делала это все эти годы. — Скучаешь по ней? — Каждый день. Но уходя в истоки, понимаю, что не вижу себя в этом месте больше. Мне хочется поступить, как ты, только постоянно чего-то опасаюсь. Твой брат прав, ты уедешь и я опять останусь один. Ни друзей — они раскиданы по миру, ни родителей — мы редко общаемся, ни работы, ни мотивационных пинков от Николь… Думаю, я злоупотребляю алкоголем потому, что мне не с кем разделить чашку чая. Впервые за все время, проведенное вместе, я видел сопереживание в её глазах, посланное не детям, а мне. Видел сочувствие, заботу, сострадание. Мягкость, направленная в мой адрес, действовала пробуждающе — София больше не разыгрывала набор каких-то театральных чувств, как это случалось раньше, она вела себя искренне. Её честность влияла на меня положительно, под воздействием момента я расслабился и приоткрыл доступ к внутреннему разладу. С моего позволения Лимонже подобралась вплотную, безмятежно дыша мне в шею и отводя злополучие. Нечто, чего я никогда не забуду. Приятное воспоминание. Приятное ощущение. — Тебе нужно много времени, чтобы собрать вещи первой необходимости? — Я быстро справлюсь. — Спасибо, — чертят чужие губы на моих, вгоняя меня в ступор. Целуют подбородок, щеку, скулу. — Спасибо. Хмурюсь, не могу сконцентроваться на словах и их посыле, теряюсь в пространстве, будто под сильной наркотой. Перед глазами все предметы кажутся нечеткими, сознание уплывает, не готов к очередному честному разговору. Выпал из действительности, заострив взгляд на покрасневших губах. — Никто и никогда не пытался меня защитить. Всем удобно было принять мысль, что я сама могу постоять за себя. И со временем так сложилось, что у меня просто не осталось выбора. С Жоффруа всегда складывались натянутые отношения, мы не умеем договариваться, так что стычки происходили постоянно. Ни бабушка, ни мама, ни дедушка в это не встревали, считали, раз мы сами затеяли конфликт, сами должны и выход из него искать. За меня вступался только папа, благодаря ему я не осталась калекой от уверенных столкновений со стенками и тумбочками. Ты вряд ли осознаешь, насколько значимым является твой поступок для меня. Для Жоффри ничего не изменилось, он будет продолжать вести себя так, просто спасибо, что не проигнорировал и не сделал вид, будто ничего не видел на моем теле вчера и сегодня утром. Спасибо. Лимонже поднялась на носочки, приникая к моим губам, теплым дыханием побуждая их открыться. Скользнула языком внутрь и, дотронувшись до моего, издала звук капитуляции, разрешая вжать себя в стену. Безотчетно поддалась вперёд, влажно и откровенно целуясь, не отталкивая — отвечая, оттягивая и посасывая. Тянется ко мне всем своим существом, обнимает, неразрывно сплетается конечностями, зубами вгрызается в тонкую кожицу. Щедро делится дыханием, выгибаясь навстречу изящной спиной и талией, погружаясь в теплоту моего рта. И так хочется никому не отдать, чтобы каждый день обладать этим бескорыстно. И понимаешь, что не будет это возможно: потому что между нами пропасть, потому что нельзя забыть и вычеркнуть обиду и боль, как будто их никогда не причиняли, потому что ещё как-то нужно объяснить моё появление детям, Давиду… Святые небеса, почему взрослым быть так сложно? Как я допустил, чтобы моя женщина столько лет думала, будто у неё нет поддержки и основательной опоры? Чем я сам думал, разыгрывая мизансцены и демонстрируя разные стороны собственного эго? Неужели довольство собой важнее, чем спокойствие и уверенность в том, что тебе есть с кем разделить трудности? Я не помню ни единого дня за последние лет десять без мыслей о возможной семье и серьёзных отношениях, в которых присутствует уважение друг друга. То, что было с Николь и Софи больше напоминало нездоровую одержимость, никаких рамок и правил. Но бывают же исключения, когда оба чувствуют себя уравновешенно и не норовят выколоть глаза или намотать кишки партнера на кулак. О пристанище в тихой гавани я мог разве что в статьях писать, а никак не ощущать на себе, романтичная сторона моей жизни напоминала мясорубку далеко не сладостных моментов. Что-то я определенно делал не так. Болван. Я хотел уехать, а она готова была забрать меня с собой. Непривычные обстоятельства, я никогда не думал, что могу оказаться в схожей ситуации: кто-то брал на себя ответственность за сохранность моей жизни, а не наоборот. И кто? Человек, из-за которого всё всегда и летело в кювет? Сплошной сумбур. Я потерял связь с реальностью. Кто плохой и кто хороший на самом деле? Все смешалось и больше не представляло собой различий. Я хотел и не хотел её отпускать. Она была моей и не моей одновременно.

♬ Tove Lo — Anywhere U G.

Звонкую тишину полупустого самолёта нарушали редкие появления стюардессы и перелистывания страниц увесистой книги в руках Лимонже. Ту самую, которую она показывала мне вчера, что-то про бодипозитив. Пресное чтиво. София погрузилась в размышления, делала заметки, останавливалась и выписывала неординарные цитаты, дискутируя сама с собой. Меня в этот процесс она не вовлекала. Как впрочем и всегда — Лимбо, сколько я ее помню, была одиночкой. Ей не требовались друзья, товарищи, приятели, с которыми можно было разделить свои увлечения, она упивалась самостоятельностью и с разительной ревностью относилась к тому, что любила, будто деление с кем-то могло уменьшить значимость. Я все время полёта наблюдал за ней, подперев щеку кулаком, что, к счастью, никого из нас не смущало. Из моего организма не до конца вышел алкоголь, я чувствовал похмелье и сонливость, готовый отключиться в любую секунду. Покидать Амальрик, что изумляло, мне оказалось в радость. Я предупредил родителей и Франси о своём отъезде сообщением, указав, что лечу в небольшое путешествия для релаксации перед поиском дальнейшего развития собственной жизни. За период нахождения на должности главного редактора, на счёте скопились сбережения, благодаря которым я мог позволить себе переждать шторм, прежде чем вернуться в игру и заняться поисками нового места работы. Жилище дьяволицы не имело ничего общего с моими представлениями о том, как оно должно выглядеть. Ни шелковых простыней, ни дорогих картин на стенах в золотых рамах, ни тяжеловесных штор с коврами во всех комнатах, ни кубков с кровью побежденных противников, ни самолюбования, ни раскиданных по периметру острых ножей или револьверов, ни преобладающего красного и чёрного цветов, что казалось логичным в соответствии с характером хозяйки дома. Стены выкрашены в пастельные светло-голубые, персиковые, розовые цвета, каждое помещение наполнено бесчисленным количеством маленьких деталей, что не оставляет пустого пространства. В своих мыслях я ассоциировал Софию с поздней осенью и — характерными для этого времени года — темно-бордовыми оттенками, пронизывающим ноябрьским холодом и проявляющимся по утрам белесым инеем с тонкой коркой льда, но всё, что окружало Лимонже в новой жизни, никак не связанной с Амальриком, указывало на раннее лето. Если в моем доме присутствовал минимализм, то София напротив сконструировала интерьер таким образом, что негде было яблоку упасть. Все вещи расположены на своих местах, имеют логичное объяснение и применение в бытовых условиях, здесь не гуляет свистящий ветер под потолком, а держится одинаковый запах. Знаете это ощущение, когда приходишь в гости и в нос сразу пробивается аромат выпечки, книг из домашней библиотеки и чистого, практически хрустящего от свежести постельного белья? Так пах наш дом, когда я жил с родителями — мама заботилась о нашей с отцом гармонии, а я лишь повзрослев начал ценить и понимать, как необходимо иметь кого-то, кто хотел бы волноваться об этом и обо мне. Необъяснимые чувства в логове давнего врага. — Даже не начинай, — таковы были следующие слова, услышанные мной после снятия пальто в прихожей. — Я ничего не сказал. Моя дорожная сумка стояла подле чемоданчика Софи в коридоре, пока его владелица устраивала разбор полётов с дедушкой на террасе. Давид растягивал мышцы разминкой и удачно игнорировал моё присутствие, что ничуть меня не коробило. Он ясно дал понять свое отношение ко мне, уточнять не требовалось. Я, не привыкший оправдываться, принимал его критику со спокойствием — для человека, не знающего подноготной, он складывал вполне разумное на его взгляд мнение обо мне, Софии и всем, что происходило между нами. Он, как и другие, был посторонним наблюдателем, но никак не вовлеченным в нашу историю персонажем, так что требовать от него адекватной оценки чудилось верхом наивности. — Мне достаточно взгляда. — Надолго он здесь? Я выпустил наружу короткий смешок, ладонью потер подбородок. Содержательный вопрос. Мне бы самому узнать на него ответ. — Сколько понадобится. Твоя бывшая жена повела себя некорректно по отношению к нему. — Значит, было за что. В конце концов, в городе хватает гостиниц! — Я не советуюсь в принятии решения с тобой, я ставлю в известность, — с завидной хваткой цербера рванула открытый нерв Лимонже. — Если ты хочешь сказать, что это недоразумение будет мелькать у меня перед глазами сутки напролет, значит, в отель еду я. — Время ещё не позднее, тебя обслужат в лучшем виде, — с тигриной лаской протянула София, холодно осадив мужчину. — Ему тоже нужна поддержка. Люди тоже оставляли его. У него тоже возникают проблемы в отношениях и необоснованная тревога. Прозвучало безэмоционально, но впечатлило. Вся мощь характера хлещет сквозь неприкасаемый тон голоса. Подойти к ней сейчас я бы и сам не осмелился. Сглатываю, разминая шею поворотами головы. Стук знакомых каблуков будоражит до мурашек, мои плечи вздрагивают от осязания её власти над моим телом. — Доктор посоветовал чаще выбираться на свежий воздух, — обращается уже ко мне, обматывая шею шарфом. Отхожу в сторону, давая ей выровняться перед зеркалом, чтобы подправить макияж. Она переобувается в кожаные сапоги с широким голенищем, выкладывает из карманов джинсов из прочного денима монеты на комод, подкатывает рукава рубашки цвета пудровой розы в три четверти, забирает ключи. Я запомнил её парфюм с отчётливым ароматом коньяка, груши и сливы. Слегка обжигающий, терпкий, отдает яблочным соком и зеленым виноградом, послевкусие шелковистое, с маленькой горчинкой, как у косточки абрикоса. Я бы пил её всю с плиткой темного шоколада или черного кофе. — И действительно помогает, после вечерних прогулок сердце меньше болит. Я недолго, минут сорок и вернусь. Раскладывай вещи, осматривай дом и не чувствуй себя гостем, смело пользуйся всем, что понадобится. Я безучастно смотрю ей вслед, не собираясь ничего говорить, но вдруг: — Будь осторожна. Она с недоверием покосилась в мою сторону, прищурившись. Я ощутил себя мышью, сидящей перед коброй, прилагая все имеющиеся силы не подавать даже намека на такого рода эмоции внутри. После пронзительного сканирования моих костей, София глубоко выдохнула: — Ты тоже. Береги себя и не трать нервы на Давида, ты не должен переживать на этот счёт. Понимающе киваю, так и стоя без движения на одном месте со спрятанными ладонями в передние карманы узких чёрных джинсов. Провожаю её спину заторможенным взглядом, равнодушным снаружи и абсолютно разбитым внутри. Я остался один на один с её домом, тайнами, фетишами. Просочился в каждый уголок за отведенное мне время, растекся по панелям, впитался в стены, внедрился в окна, проникнул в двери, прилип к потолку. Я слышался шагами в гулких коридорах, мерещился тенью за новым поворотом. Я побывал везде, в каждой незапертой комнате, забыв о пристойности, весь превратился в провокацию, вызов, блеф! Нижнее белье и чулки, кулинарные пристрастия, книжные откровения на полках, музыкальные предпочтения, желанные страны для посещения на карте мира, бывшие любовники. Не было больше граней, которые раньше я не стремился пересекать, мне зудело доподлинно узнать, какое масло она втирает в запястья, какую парфюмерную воду чаще носит во впадинке за ухом, какие фильмы выбирает для вечернего просмотра, каким напитком заканчивает тяжёлый день, какими туфлями несёт в себе соблазн, на какой машине выезжает из гаража с ощущением внутреннего трепета перед длинной дорогой. Я хотел просканировать её до микрочастиц, чтобы впредь не осталось недоступной информации. Мне чудилось запечатлеть каждую мелочь, повлиявшую на формирование личности, снедающей все мои моральные принципы. Я мечтал познать глубинную наполненость женщины, которая отказывалась открываться сама, ревностно сохраняя за собой отчужденную приватность. Единственное, чего рука не посмела коснуться — личный блокнот. В сердце мне путь давно заказан. Запрет. Любовно ненавижу это слово, означающее недоступность. — Этот ликер мы привезли с Кюрасао, остров славится им, — вторгся в пространство женский голос, раздавшись над ухом совсем близко. Кажется, я едва не заснул, сидя на диване. — Дедушка в восторге, балует себя по особым праздникам. Доктор запрещает злоупотреблять алкоголем. Я обернулся на оклик, поймав её скулу глазами. Она поправила теплую шаль на плечах, уютно в нее закутавшись и, скрестив изящные кисти рук на животе, села рядом со мной, закинув ногу на ногу. Одно только присутствие Лимонже меняло атмосферу в комнате — то ли дело было в цепком парфюме, то ли во внимательных глазах, то ли во всей её сущности, которая влияла на тебя беспрекословно. Я почувствовал, как вибрации колышутся в воздухе, настраиваясь на волны Софи, они стали ощутимыми, тягучими, напряженными. Теперь дальнейшее развитие событий зависело уже исключительно от её настроения: схватка или мир. — Самый любимый вид путешествия для нас — круиз. Мы выбираем длительный маршрут и удобные каюты, чтобы в полной мере наслаждаться комфортным отдыхом на корабле. В последнем посещали Карибские острова и Кюрасао был в их списке. Я ничего не слышала раньше об острове, но это было весьма приятное открытие, после него мы привезли домой кучу впечатлений и сувениров. Три дня прошли крайне насыщенно: фламинго, игуаны, страусы, погружение под воду с аквалангом, экзотическая еда, разноцветные домики, разглядывать их — сплошное удовольствие. Было здорово. Именно после этого путешествия Рид начал канючить о покупке игуаны домой. — И ты сдалась, — слабо улыбаюсь, поставив бутылку с крепким алкоголем на журнальный столик. — На свете нет ничего ярче сияющих от счастья глаз. Как только вижу их, моментально забываю обо всем. Рид ответственен в своих решениях, поэтому регулярно напоминает, что нужно возить питомцев к ветеринару, когда мы не можем делать это вместе. — Ты не думала забрать детей из пансионата и перевести на обучение в стандартной школе? — Много раз думала. Но мне кажется, так лучше для всех нас. Лимонже отводит взгляд. Ощущает за собой вину? — Я понимаю. Ты хочешь обезопасить их от ментальных проблем, которые преследуют тебя внутри и за пределами дома. И хочешь обезопасить себя от их присутствия на постоянной основе, чтобы снизить опасность быть осужденной за непригодное поведение. Собственные дети — не соседи из Амальрика, их мнение о твоей личности действительно имеет для тебя вес. — Ауч. Это было больно, — смотрит мне в лицо с обидой. Ухмыляется, пряча глаза под длинными ресницами, когда опускает взгляд на свои руки. — Я боюсь представить, что буду под их присмотром каждый день, что их мать вызовет в них отвращение и презрение. — Этого не случится. Ты отлично справляшься. Тебе просто нужно больше доверять им и давать свободу выбора. Пусть решают сами, что для них лучше, а ты оставайся рядом и подсказывай, когда на горизонте объявляется айсберг. Они сидят в этом пансионате пять дней, как в общежитии, а потом возвращаются сюда, будто «домой», но это не дом для них, а просто жилье, где они ночуют две ночи. — Я хочу лучшего для них. Самого лучшего: образование, условия жизни, свободное время от учёбы. Стараюсь изо всех сил, потому что одно дело отвечать за себя, и совсем другое — за трех подрастающих людей, которые потом могут спокойно упрекнуть, что ты не дал им максимум. Я переживаю, что через тридцать лет кто-то из них мне скажет, что ничего полезного я не сделала. Приглушенный голос, рассуждающий здраво, внезапно дрогнул. Я перевел глаза на Софию, не увидев ничего в красивом лице — сплошное отчаяние и неуверенность. Потянул за ладонь на себя, компактно укладывая на свою грудь. Приподнял голову, подбородком подпирая её напряженный лоб, прочно обхватил плечи обеими ладонями. Не знаю, какие мотивы преследовал, просто доверился порыву и внутреннему ощущению, что сейчас это необходимо нам, а сама она не станет сокращать дистанцию. Слишком гордая. Моё единственное поражение на фоне громких бессмысленных побед. Не страшно грубить и гадить, страшно просить прощения, показывать уязвимость и слабость, в моменты, когда не уверен, что человек не начнёт насмехаться над тобой в который раз. Страшно потерять самообладание, перегнуть палку и лишиться чего-то едва осязаемого внутри от такого близкого присутствия. Мне страшно увидеть, как она уходит, теперь уже осознанно и наверняка зная, что больше никогда не вернётся. Я закрываю глаза и это передо мной каждую ночь на повторе, сродни назойливой мелодии будильника. Мне страшно, потому что ныне есть, чего лишаться, я впредь не сам по себе. Я отец. Это даже в мыслях звучит дико. — Ты меньше рискуешь, чем я. Мне они в самом деле могут заявить, что я ничего им не дал, ведь это правда. София удобно расположила голову на плече, беззвучно дыша в мою шею. Обняла одной рукой живот, пальчиками вырисовывая кружочки и квадратики на ткани водолазки. Это успокаивало её сердце — я слышал, как трепыхание в грудной клетке сбавило скорость. — Я не предполагала, что когда-нибудь придётся жалеть о сделанном выборе. Я не подозревала, что мы ещё встретимся. Я прощалась навсегда. — Пулей в колено, — саркастично улыбаюсь. — Она предназачалась виску. Невозмутимости можно поучиться. Ей стоит попробовать преподавать это — озолотится же. — Почему отказалась от задумки в последнюю минуту? — Ты должен был помнить, за что несешь наказание. — Хотелось крови и мести? — Я и сейчас хочу. У меня много обид сохранилось. За окном все стихло, и ветер, и гроза. Сегодня миновало без дождя, обошлось. А все-таки ледяные порывы ветра с моря куда пронзительнее, нет никакой защиты, ты максимально уязвим. Мороз пробирается под воротник, считает пальцами ребра, вонзается колючим дыханием в уязвимую кожу. Темно-синие глубокие волны поднимаются выше головы, деревьев, зданий, пугая величественным могуществом и властью. Шаль, ютившаяся на плечах и спине Софи, уместно согревала нас обоих. Давид так и не появился за весь вечер ни разу, заперевшись в своей комнате. Я сеял конфликт между ними и, по сути являл собой камень преткновения, но отступать мне виделось неправильным. Нельзя давать слабину и рассыпаться в вежливых извинениях за неожиданное вторжение, когда на кону стоит даже малейшая возможность находиться рядом с Розет, Ридом и Патрис, рядом с Софией. Впервые за много лет на меня снизошла благодать её уступчивости, она позволяет подобраться ближе. Не знаю, надолго ли хватит собственного терпения, потому как я никогда не был тем, кто старается угодить и выслужиться перед женщиной, если это не касается работы. Однако, для меня не существует границ, когда я по-настоящему хочу добиться расположения. Оставалось понять, кто из нас играет честно, а кто лишь временно примеряет предложенную ему роль.