смертоносный гедонизм

♬ ARK — Made for Us.

В выборе гардероба и аксессуаров София крайне взыскательна: дорогие ткани, качественный материал, редкие камни. Вешалки шкафа не загромождены доверху бесчисленным количеством одежды или сумок — последних не больше семи, но каждая служит надежным хранилищем и уместным дополнением образа. Шёлковые платки, кепи, как у кинематографичных мальчишек, раздающих газеты где-то на улицах Лондона 30-х годов, романтичные береты образца Maison Michel нашли своё место на выдвижных полках. Рубашки из шифона и атласа; из оттенков — чёрный оникс, гранат, карамель, изумруд. Моя наблюдательность выходила мне боком — я начал сомневаться, что сердце Лимонже подвластно починке с такой нагрузкой. По утрам она уезжала на встречи, днем пропадала на презентациях, ближе к вечеру отправлялась на закрытые вечеринки, с которых возвращалась максимально опустошенной и молчаливой. Засыпала в гостиной на диванчике, читая очередной договор или рецензию, а Давид бережно укутывал её и складывал бумаги в стопку на журнальном столике до утра. Наличие детей проявлялось исключительно в телефонном режиме. Да, они созванивались часто, но недостаточно, чтобы можно было считать их семьей. Дому не хватало… жизни? Чтобы ходили люди, гремели посудой, шаркали тапочками, громко включали музыку и даже ссорились. А круглосуточная тишина ничем не отличалась от моего жилища закостенелого холостяка, в котором никогда никто кроме меня не жил. Здесь же, если судить по совместным фотографиям на стенах, присутствовало трое подростков, которых в помине тут не было. Я не осуждаю Софи за то, что дети находятся в пансионе, я уверен, им там комфортно и удобно, таким образом они подготовятся к жизни в колледже. И все же, я бы забрал их сюда. Зачем нужны игуана, енот, улитки, если их хозяева видятся с ними в определённые дни? Чем это отличается от посещения зоопарка? Её практически не бывало дома, у меня образовалось много времени, чтобы посвятить его себе. Я читал книги из семейной библиотеки, изучал фотоальбомы и домашние ролики, видео из путешествий, на которых присутствовали дети и выглядели вполне счастливыми. Холодильник всегда доверху забит свежими продуктами, так что у меня не было потребности ходить по местным ресторанам, мне больше нравилось готовить дома под плейлисты, составленные Софией в плеере на кухне. Время от времени я созванивался с друзьями и родителями, подавая признаки жизни, а потом снова уходил в затишье, не пренебрегая возможностью остаться наедине с собой. Шумные скопления людей ныне раздражали и вызывали тошноту. Выходные ребята проводили дома и в такие дни я ощущал полноценность жизни места, где находятся подростки: разная музыка из соседних комнат и споры, кто раньше займёт ванную. Рид, Патрис и Розет обладали разными предпочтениями, ни на грам не пересекающимися друг с другом. Так, в моменты, когда Патрис нуждалась в тишине и спокойствии, чтобы сосредоточиться, Розет напротив вела себя слишком активно, ощущая небывалый прилив сил. Рид всегда старался держаться подальше от сестер, их скандалов и разногласий. Создавалось впечатление, будто даже их присутствие вызывало в нем явно читающееся раздражение, из-за чего я часто замечал, как он мог просто встать и выйти из помещения, как только зачинались конфликты. Чаще всего после бесшумного отсоединения его можно было найти на заднем дворе за бросанием мяча в кольцо или в гостиной за просмотром документальных фильмов о природе. — Как думаешь, животные умеют думать и размышлять, как мы? — переводя взгляд с телевизора на меня, спросил он в один из таких вечеров. — Есть ли у них мысли? Я, сидящий рядом и читающий книгу по психоанализу, придержал страницу пальцем и посмотрел на экран, где на своих спинах мирно перекатывались львы. Сейчас они напоминали нежащихся на солнце котят, а не хищных, диких охотников. — Если я правильно понимаю биологию и анатомию, таких чувств, как человек, они не испытывают. В том плане, что они не в состоянии строить логические цепочки и мечтать об успешном будущем. Для них остаются одни инстинкты. — Это как? — Представь, что ты хочешь есть. Ты понимаешь, что для этого нужно пойти на кухню, открыть холодильник, достать продукт и порезать его, но ведешь себя осторожно с ножом, потому что однажды порезался и теперь срабатывает защитная реакция. То есть, ты понимаешь, как добыть себе завтрак и знаешь об опасностях во время его добывания. Так и животные: в них присутствуют чувства голода, страха, ответственности, только в отличие от людей, они не философствуют о бренности бытия. Это как если бы все твои мысли разом выключили и оставили одни потребности — попить воды, чтобы утолить жажду; перейти из одного региона в другой, чтобы не умереть от засухи; охотиться исключительно ночью, чтобы твоя добыча не имела возможности наблюдать, как ты на неё нападаешь. — Скучно и однообразно жить так. Я бы не смог. — Это скучно, только если знаешь, что существует другая жизнь, — вмешалась в нашу беседу Розет, отвлекаясь от покраски ногтей неоновым розовым лаком. — Животные же понятия не имеют, что происходит в головах людей, каково это — строить предложения, анализировать, озвучивать свои мысли, спать на мягкой кровати. Они устроены иначе, в них преобладают другие инстинкты, ими управляют другие приоритеты: выжить, сохранить стаю в целости, прокормить детей. — Но это не мешает оставаться верными и преданными, что для человека — непосильная задача, — фыркнул Рид. — И кто в итоге животное? — Это, к слову, глубокая тема для дискуссий, — размышлял вслух я, постукивая подушечкой пальца по страницам книги. — Большинство подстростков грустит и считает свою жизнь скучной только потому, что благодаря социальным сетям видит, как живут другие. Это вводит их в заблуждения и тоску, порождает зависть. Было бы намного легче жить, как животные, понятия не имея о чувствах и эмоциях, о будущем и прошлом. — А ещё вы забыли, что животным в отличие от людей нет нужды быть ревнивыми и алчными, они просто защищают свою стаю, — подаёт с кухни Патрис, дребезжа миксером. Разнежившись под акомпанемент дождя за просмотром фильмов Рида на плазменном телевизоре, я с улыбкой вспоминал их лица, когда мы обсуждали что-то. Мои дети росли любознательными и заинтересованными, я не мог просить у судьбы большего. Они не были пустыми и апатичными к проблемам других, задавали вопросы и искали ответы, они развивались каждый в выбранной ими области. Мне хотелось поблагодарить Софию за свободу, которую она им предоставила, чтобы они смогли самостоятельно подобрать себе занятие для души. И пусть каждый находился в собственном мире, редко выползая из него, тройняшки самореализовывались и выражали себя посредством своих увлечений. Это главнее остального.

♬ Grace Carter — Don't Hurt Like It Used To.

— Родная, она бы пришла, будь ты ей хоть капельку небезразлична. Я дернулся от ощущения, словно собираюсь сделать шаг с крыши тринадцатиэтажного здания вниз без страховки. Каждый раз при мыслях о Софи, наших недоотношениях и невысказанных чувствах, все эти годы меня испепеляет короткий дрём. Если уж она в голову забралась и я думаю о ней, о нас, безопаснее в тот вечер вовсе не ложиться — сон ничего положительного не принесёт, одна бесконечная рефлексия, чувство злости, обиды, вины. И так по кругу. — Мне казалось, что в сложившейся ситуации это логично. Она же знала, насколько важен для меня концерт Ричарда, я повторяла это трижды. Незнакомый голос, доносившийся с кухни наравне с Лимонже, звучал тревожно и обеспокоено. Скрипучие нотки позволяли распознать, что их обладательница наверняка не юная девчушка, а уже состоятельная женщина лет сорока. Затылок по-прежнему ломило от дремоты и неприятной картинки перед глазами, я перевернулся набок и зевнул. — Если я что и поняла за годы взрослой жизни, так это то, что поведение людей практически всегда равняется их отношению к тебе. Если мы, конечно, не говорим о подростках, которые не в состоянии какую-либо ответственность нести за сказанное или осмысленное по естественным причинам. Что касается особей более-менее осознанных личностей, у них всегда существует выбор, как поступить. Я согласна, разные жизненные обстоятельства призывают их действовать по-разному: кому-то помешали другие люди или события, кто-то слишком стеснительный, кому-то боязно брать на себя инициативу. Ты говоришь, что между вами сложилась связь, значит, ты это почувствовала. И логично, что, если бы она ощутила нечто схожее, то не стала бы пренебрегать возможность увидеть тебя, поговорить с тобой, вновь внедрить эту энергию в свои будни. Верно? — Ты все правильно говоришь, моя девочка, и я согласна. Правда. Я согласна. Но в этом случае, мне бы хотелось, чтобы всё оказалось иначе. Поэтому я до сих пор жду объяснительного звонка или хотя бы сообщения. Я выключил звук, нажав на кнопку пульта, и африканская саванна, фильмы о которой постоянно пересматривал Рид, разом затихла. Остался только приглушенный разговор за стенкой и капли мелкого дождя, тарабанящие по подоконнику и стеклам. — Я могу сама ей позвонить и узнать, что за беда случилась, раз она резко и неожиданно пропала. Я не верю, что можно «случайно» отпустить человека, которым ты по-настоящему дорожишь. Перестань искать оправдания той, кто этого ни капельки не достоин. Во всяком случае, по отношению к тебе. Кто знает, может, у неё есть люди, с которыми она заботлива и нежна, но это не ты. Ты страдаешь из-за её безразличия, а я не хочу, чтобы ты винила себя, будто с тобой что-то не так или необходимо исправлять в себе изъяны. Потому что это не так. Ты добрая и отзывчивая, даже когда в твоей жизни полнейший аврал. Ты скармливаешь собственный перекус бездомным животным по дороге на работу. Ты помогаешь больным деткам обрести веру в выздоровление, хотя иногда это практически невозможно — уж я-то знаю, какими вредными и упрямыми могут быть малыши. Если вдруг кто-то не находит, за что можно тебя полюбить, они плохо ищут. Я едва ли мог понять, о чем они говорят, в чем София так уверенно убеждала подругу, но тем сильнее хотелось превратиться в незаметную пещинку, чтобы узнать эту сторону её жизни детальнее. — Ответ лежит на поверхности, — продолжала Лимонже. — Если они не перезванивают, не возвращаются в твою жизнь, значит, им в ней не место. Другие люди придут и займут в твоём сердце каждый стул, ты не будешь чувствовать себя одиноко. А до тех пор продолжай насыщать себя всем лучшим, что даёт этот мир, чтобы потом делиться с теми, кто станет по-настоящему дорог. Поверь, все эти маленькие мелочи в виде «любимый фильм, любимая книга, любимая страна для путешествия, любимая передача, любимый магазинчик сладостей, любимый запах» сильно пригодятся, когда вокруг образуется компания из важных для тебя людей. Тебе всегда будет, что предложить почитать и посмотреть, куда сходить и как провести вместе время. Только мнение тех, кто любит тебя и кого любишь ты, имеет значение, потому что они знают, какая ты на самом деле. Босс на работе не знает, как ты танцуешь по комнате в смешной пижаме под хиты семидесятых, задорно подпевая каждой строчке. Мстительная сука, конкурирующая с тобой за внимание понравившегося партнёра, задевая колкими замечаниями твои недостатки понятия не имеет, насколько восприимчивое и уязвимое твоё сердце, как больно тебе бывает, как ты плачешь ночами в своей спальне. Нахамившая в транспорте дерзкая девчонка в душе не представляет, до чего важным делом ты занимаешься и почему всегда так спешишь по утрам, часто витая в своих мыслях и пребывая в рассеянном состоянии. Никто из них не должен влиять на твою самооценку, потому что никого из них нет рядом в периоды твоей эмоциональной встряски, или в моменты, когда ты улыбаешься так широко, что улыбка касается глаз, или когда ты выбираешь подарки на значимые даты: как ты волнуешься и с какой тщательностью опираешься на предпочтения того, кому и достанется презент. — Ты знаешь меня. — Знаю. И если уж я говорю, что люблю, я совершенно точно знаю, за перечень каких качеств. Ты должна верить мне, а не тем, кто внезапно появился и так же исчез, не удосужившись провести и недели рядом. Чем дальше продвигалась беседа, тем четче передо мной вставала полная картина: похоже, близкого для Софи человека кто-то жёстко продинамил, а она теперь разгребает это и пытается показать женщине, что от мимолетной неудачи нет смысла опускать руки или разочаровываться в жизни в целом. Потянувшись на диване и размяв занемевшие конечности, я вёл себя предельно бесшумно, ощущая себя шпионом под прикрытием. Я почти уверен, что, знай София о моем нахождении поблизости, подобного откровенного разговора от неё вряд ли бы можно было ожидать. Поэтому вжался спиной в седушку дивана и задержал дыхание, услышав трель мобильного телефона. — Привет. Я помню про деньги, я перечислю на карточку Риду, а он уже воспользуется ими в аэропорту и оплатит билеты, — пауза. — Не говори чепухи, ты и не должен за них платить! Если бы ты не позвонил, я бы обиделась и уже специально всунула в твой карман деньги на ближайшем родительском собрании, — ещё одна напряженная пауза, после которой: — Когда? Нет, она не говорила мне. Впрочем, от неё ничего другого ждать и не было смысла. Спасибо, что сказал, я лучше запишу, чтобы не забыть. Хорошей дороги. Берегите себя в пути. — Что там? — задаётся незнакомый мне женский голос, до этого не звучавший в помещении. Я хмурюсь. Их там трое? — На следующей неделе планируется родительское собрание, а глава родительского комитета уже в третий раз проезжает по мне катком и не сообщает о них, хотя это входит в её обязанности. Заносчивая блядь! Придумала себе историю, мол, у меня с её мужем нетактильный флирт. — Такое бывает? — смешливо хихикает собеседница. — Это спекуляция, — недовольно цокает языком София, и я почти с точностью до миллиметра могу представить, как она закатывает глаза. — На одном из выступлений хора, в котором поёт Патрис, в концертном зале мы сидели рядом. Я даже имени его не знала, мы просто разговорились о том, как здорово, что у наших детей есть увлечение, которое не только приносит им удовольствие, но и общественную пользу. Все заработанные средства от концерта организаторы потратили на благотворительный взнос. — Тебе стоило бы привыкнуть, что женщины с твоей внешностью всегда вызывают ревность и опаску. Человеку, вступившему с тобой в серьёзные отношения, придётся потрудиться, чтобы не свихнуться от взглядов на твои ноги или лицо. — Это ноги или лицо, а не мой характер или поступки. Генетика семейного древа. Я родилась такой и ничем не заслужила являться носителем подобных черт. Каждый день я пытаюсь соответствовать своей оболочке, быть любезной и обходительной, вежливой, наконец. Поддержать разговор с учтивой полуулыбкой — это не кокетство, а правила хорошего тона, которым меня обучали с детства. Лимонже глубоко вздохнула, звякнув донышком чашки о блюдце. — От этого страдает реноме матери, для которой имеет значение то, что происходит с её детьми. Что подумает обо мне преподаватель? Да плевать на него, что подумают мои дети, если я стану систематически пропускать важные для них события? «Ох, только поглядите, она так занята, что не может найти час, чтобы приехать и поинтересоваться частью нашей жизни». — А ты сейчас не с учителем говорила? — Нет, это Осберт — папа мальчика, с которым моя тройня поддерживает хорошие отношения с первого дня. У него свой бизнес и в эти выходные наметилась командировка в Австрию. Он решил взять с собой сына, а тот заикнулся, что хотел бы, чтобы Розет составила ему компанию. Одним словом, после недолгих размышлений, все загорелись желанием, а мужчина и не был против. Я, если честно, изначально сомневалась — другая страна и какая-никакая оторванность от дома, от меня с Давидом. Но взглянув на ситуацию трезво, поняла, что Осберт бы никогда не подверг своего сына опасности, а значит, я могу доверять и отправлять детей со спокойным сердцем. Он точно организует интересную программу по Вене, может, даже вглубь страны смогут выбраться. А если они останутся дома, то все выходные проведут за гаджетами. Вскоре выходит новая книга, я сейчас зациклена на работе и постоянно мотаюсь из одной точки города в другую, организовывая вечеринки для критиков. Я узрела в этом некую выгоду: мы собираем всех в уютом месте, кормим вкусностями, вместе с автором рассказываем об основной задумке книги и зачитываем особенно полюбившиеся цитаты, потом вместе с этими заядлыми циниками обсуждаем основную идею и посыл. — Кидаете обгладывать кость, — саркастично подвела итог одна из женщин. — Точно! Знаешь, тон сразу меняется. Даже если кому-то не нравится чтиво и он решает негативно высказаться в своей газетенке о прочитанном, это не звучит, как «обходите стороной это дерьмо», а что-то куда мягче и сдержаннее. Вместо плевков ядом, человек аргументирует свою позицию, приводит примеры других, более достойных работ автора, предлагает ознакомиться с личностью ближе и самостоятельно выбрать для себя понравившееся творение. Это намного эффективнее, чем оплачивать заказные рецензии, где писателя расхваливают, в упор игнорируя отрицательные стороны его манеры повествования. — Это целое искусство — не переусердствовать и одновременно не упустить контакт с прессой. Но ты отлично справляешься. — Я учусь обретать баланс каждый раз, когда меня начинают пугать все эти сборища неизвестно как настроенных к тебе людей. Сейчас я не могу уделять много времени ребятам и лишь надеюсь, что это воздастся нам в будущем, что мой труд возымеет смысл и денежную прибыль, что мне удастся сохранить их капитал нетронутым. — Ты все ещё копишь? Я навострил уши, приподнялся и сел. — Само собой. Три разных счета, на каждом одинаковая сумма, чтобы никто вдруг не подумал, будто я пытаюсь кого-то выделить таким образом. — А Давид тоже вкладывается? — Он помогает морально и физически, мне этого достаточно. Благодаря ему мои дети никогда не были обделены мужской поддержкой. — По-моему, ты преувеличиваешь его «старания». В вашей семье ты всегда была жандармом, раздающим и свинец, и гостинцы. Что там? Что-то не сходится? Кончик карандаша застучал по столешнице, пальцы пролистнули несколько страниц. Через несколько секунд голос Лимонже звучал уже не так уверенно, как раньше, наоборот, появились взволнованные нотки: — У меня на это число день расписан по часам. Похоже, Карелии невероятно везёт с её насмешками, мне придётся пропустить родительское собрание. Если только… Может, обратиться к Гарольду?

♬ Matthew Perryman Jones — Living in the Shadows.

Она сбросила эту бомбу, как будто кто-то уронил микрофон — оглушило весь дом, в том числе и меня. Секундная задержка, за время которой обе подруги Софи, вероятно, успехи охренеть не меньше моего, но практически сразу взяли себя в руки: — Я знаю лишь одного человека с таким именем и мне уже не нравится любая затея, связанная с ним, — жёстко пробудила меня ото сна первая. — Что это значит? Почему ты молчишь, потупив взгляд, и даже не пытаешься возразить? В каком смысле «обратиться»? — сухо и едко, испытующе насела вторая. — Он всё знает. Мы виделись на похоронах мамы. Я рассказала, что это его дети. — Мефистофель тебя надоумил? Подожди, ты не стебешься сейчас, а говоришь серьёзно? Ты в своём уме вообще? — Я не хочу обсуждать эту зияющую дыру в моей жизни, честно. — Но ты обсудила это с человеком, который насильно втрахал в тебя свою сперму, наплевав на то, что ты умоляла остановиться! Он не то, что не извинился за свой чудовищный поступок, так ещё и никогда не интересовался, не поехала ли твоя крыша после пережитого. Все моё тело окаменело, одни глаза двигалась по потолку, перебегая от одной панели к другой. Не подруги, а высокосортные мегеры, готовые растерзать меня в клочья, если посмею заявиться на кухне сейчас. Это убеждение так прочно вбилось мне в голову, что вставать расхотелось. Может, притвориться мёртвым? — Не кричи так громко, ты его разбудишь, — шикнула София, понизив громкость до шепота. — Он плохо спит по ночам, пусть хотя бы днем отоспится. — Тебе мало деда и детей? Ты ещё и его себе на шею решила повесить? — Спокойнее. Я прошу тебя. Он не нуждается в моей опеке. Что происходило за стеной, мне удавалось лишь воображать. Я представлял, как три раздраженные дамы хватаются за столовые приборы и идут разрезать меня на сотню маленьких кусочков. То, что они были вне себя от ярости, меня не удивляло, а вот то, что они меня знают и в курсе всего, что происходило между нами десяток лет назад — вполне. Откуда? Неужели София настолько хотела мне отомстить, что жаловалась всем вокруг? Это нелогично. Если бы все было так, её мать и бабушка точно бы знали обо всем. И при таком исходе мне не сносить головы и яиц уже давно. — Тогда какого хрена он здесь забыл? Я просто не понимаю, Соня. После всех вечеров, когда ты морально, физически, ментально разлагалась из-за него, ты так легко впускаешь его в свой дом, как будто только этого и ждала и всю жизнь. — Это долгая история, много связующих факторов вкупе. — Итог один — он здесь. В твоей жизни. Опять. Ты советуешь мне забить на человека, который забивает на меня, но позволяешь проникнуть в твою рутину человеку, которому глубоко насрать на тебя и на все, что с тобой связано! — Ладно, Кара, хватит, это не наше дело, — осадила её вторая женщина, резко перебив. — Нас это не касается. Как он сюда попал? — Мы приехали вместе, — безэмоционально откликнулась Лимонже. — Смерть Николь так глубоко его затронула? — Да. Но мы прилетели позже. Мне пришлось возвращаться в Амальрик. — Стой-стой-стой. Получается, ты сама его привезла? — не успокаивается «Кара». — Он не сувенир. Сам принял решение. — Заебись. Что ж он его пятнадцать лет назад не принял? Отрезал бы себе член и всем гармонию бы подарил. Эта особа начинает уже даже меня бесить. Наши чувства с ней становятся взаимными. Я понимаю, что сам виноват во всем, что натворил, и должен держать удар, но от Софи, а не от посторонней мадам, у которой ко мне изначально предвзятое отношение. — Ты продолжишь вести разговор в таком тоне? Если да, я его закончу. Он отец моих детей и мне нет дела, кто и как к этому относится. — Один удачливый и меткий сперматозоид решил обличье монстра в твоих глазах на всю жизнь? Он не имеет к твоим детям никакого отношения. А если попытается через суд вернуть себе свои права, мы наймем лучших адвокатов, чтобы доказать, что он не участвовал в их судьбе ни разу. Или… — Не смотри на меня так, — не своим, низким и грудным эхом отзывается София. — После всех этих вечеров с раскаянием, ты все ещё испытываешь это, да? Ничего не изменилось? Сдвигаю брови к переносице. Испытывает что? Что «не изменилось»? — Зачем ты даёшь ему шанс? — мягко внедряется в перепалку куда более лояльная девушка, чем претенциозная «Кара». — Он не просто сделал больно, а обидел, оскорбил и унизил тебя. Было логично, когда ты хотела отомстить ему в ответ, но теперь… Теперь логики в твоих поступках нет, прости. Я могу объяснить такие резкие перемены одним только выводом — ты увидела его и опять всё полетело к чертям. Я понимаю твои чувства и даже счастлива, что они по-прежнему есть в тебе, но не к нему, он не заслуживает этого. Вжимаю голову в плечи, озябнув. — Я ничего никому не даю. Лишь не хочу, чтобы мои дети ненавидели меня. А они будут, когда узнают, что это я лишила их отца. Что из-за моих загонов их никто не забирает со школы, не возит на факультативы, что им не с кем поговорить и спросить совет, устроить вылазку за город на природу. У них нет семьи. Если они привыкнут к Стайлсу, подружатся с ним уже сейчас, у них будет время сблизиться к совершеннолетию, к поступлению в университет. Им потребуется человек, которому они смогут довериться в период взросления. Было бы, конечно, лучше, если бы у Гарольда была девушка, пусть не жена, но женщина, с которой у него установилась прочная связь. Не факт, что она смогла бы уделять моим детям много времени, но в идеале я представляю, что у них могла бы сложиться неплохая команда, где каждый участник поддерживает другого. Что. Она. Несёт? Какая другая женщина? Какая команда? Какая семья может быть без неё? Мне не хотелось это слышать или знать, что нечто подобное происходит в её голове. Но, похоже, там такой мрачный и дремучий лес, найти выход из которого будет непросто. В ней столько темноты, страхов, предрассудков, что можно лопатой выгребать и все равно ещё останется. — У них всегда есть мы. Они смогут поговорить со мной, с Карой, со своим дедушкой. Зачем им посторонний человек нужен? — Я не хочу, чтобы он был для них посторонним. Провожу ладонью по задней части шеи, тревожно почесывая затылок. Мозг, казалось, распадался на мелкие пылинки. Образ того, каким человеком являлась София под своим внешним невозмутимым фасадом, рассыпался на глазах. Я терял связь с реальностью, напрасно пытаясь ухватиться хотя бы за что-то. Обреченно сник, понимая, что мы увязли с головой в болоте, которое сами же и образовали вокруг себя. — Что-то такое я и предполагала. По моим расчётам очередное признание в любви должно было произойти ещё пять минут назад. Ты же отдаешь себе отчёт в том, что это невзаимно? — Никогда не отличалась верой в иллюзии. Мама с детства отбила всякую охоту. — Хорошая моя… — Я никогда не была хорошей и никогда не стану. Ни для кого. Эти тупые идиотки ни разу не делают ситуацию лучше, только усугубляют. Раскурочили ей душу ржавым ножом, а теперь засунули языки в задницу. Своими расспросами влезли так глубоко, насколько возможно, и утихли. Довели до истерики и оставили барахтаться в ней, заткнувшись.

♬ Miley Cyrus — The Most.

Я всунул ноги в тапки, поднявшись, закатил рукава свитера в три четверти, быстро пересекая гостиную и коридор. В кухне, как и предполагалось, находилось три женщины. Одна курила на подоконнике, присосавшись к стакану с колой; вторая сидела рядом с Софией и поглаживала её колено. Одного взгляда на Лимонже хватило, чтобы понять — внутри назревает смерч. Ей не требовалось говорить, просто сидеть, склонив голову набок, холодно и равнодушно сведя скулы до того упрямо, что они разрезали её подбородок надвое. — Я не хочу обсуждать это. — Когда ты напиваешься, то, почему-то с удовольствием обсуждаешь это! Напомнить все те разы, когда я слушала твоё нытье по поводу этого придурка? Сдерживать вежливость в себе становилось сложнее, я готов был вышвырнуть двух миледи за шкирку прямо сейчас. София подняла влажный взгляд с пола на меня и в глазах отразился интерес. Хотелось успокоить, утихомирить её боль. И выпроводить дамочек за дверь, чтобы они больше не промывали ей мозги. — Что на тебя нашло? Сон плохой? Ты выглядишь жутко, — участливо отмечает, хмуро глядя на меня из-под длинных ресниц. — Прости, что отвлекаю тебя от важного разговора, но мне только что звонила Бернадет, сказала, нам нужно срочно решить некоторые вопросы по поводу нового номера, — нетерпеливо постукиваю по косяку двери, бросая короткие взгляды в сторону подруг. Забавно, но обе отнюдь не дружелюбно, а скорее оценивающе осматривали меня от макушки до пят, делая свои выводы по поводу моей внешности и характера. — Вечно как что-то придумает, — изнеможденно протягивает София, откидывая затылок на стену. — Мы не оставим тебя одну с… этим, — проскрипела та, что потягивала сигарету у окна. Я прищурился, жалея, что не родился плюющимся верблюдом. Вот бы повеселился от души. Ушла бы от меня с готовой прической, скрепленной вязкой слюной. Уж я бы постарался. Пришлось болезненно закусить внутреннюю сторону щеки, опасаясь ляпнуть нечто схожее в ответ. Я буду умнее. Если я вступлю в перепалку, это не добавит мне чести, зато в глазах Лимонже я стану выглядеть достойнее, чем эти базарные бабы, у которых язык, как помело. — Простите, девочки, с бабушкой лучше не спорить и не заставлять её ждать. Не то проблем потом не оберемся все поголовно. Наверное, лучше созвониться и все уточнить. Опрятная девушка, сидевшая за столом, бегала взглядом между нами, на глаз пытаясь прикинуть, в каких отношениях мы состоим. Мне бы тоже хотелось это знать. Но я не проронил ни звука, терпеливо выжидая, пока они попрощаются и выйдут в коридор, обуваясь и выбираясь на улицу. Я чувствовал неприязнь на физическом уровне, сдерживать себя от ответных реакций оказалось неимоверно тяжело. Собственно, понятно, почему они подруги — от Софии исходит такая же энергетика, но как мне себя с ними вести, заключить оказалось сложно. Лимбо — это не то же самое, что и её подруги. Она поджала губы, скрывая за ними сбившееся напрочь дыхание, красивые глаза блестели от сдерживаемых слез, характерная бледность оттеняла глубокие впадины мешков под глазами. — Она хорошая, — говорит, чтобы разбавить длительное молчание между нами. Я продолжаю стоять у стены, сложив руки на груди. — Просто когда случались срывы, я всегда звонила ей первым делом. Я говорила с бабушкой утром и она ничего мне не поведала о журнале. Спасибо, что избавил меня от их присутствия. Сейчас оно было подобно расстрелу за все мои грехи. Они слишком много знают обо мне. — Это не повод дотошно попрекать. Не звони ей больше. Если захочешь поныть, можешь набрать меня. — Поныть о тебе кому? Тебе? — ухмыляется, поведя бровью. — Как минимум, выслушаю, как максимум — сделаю выводы и в дальнейшем не позволю, чтобы ты испытывала нечто подобное. Никто не смеет убеждать тебя в том, что твои поступки отвратительные. — Ты меня в этом постоянно убеждаешь. — Это совершенно другое, не смей сравнивать. Я зол и вне себя от ненависти за некоторые решения, принятые тобой за нас двоих. Но это только между нами. Чувствуется, что она устала. Потому что не стремится оспорить мои выводы и, кажется, уже не хватает сил взглянуть в мою сторону. С лица сошло всякое выражение, я опять хочу приблизиться, забывая, кем на самом деле является эта женщина. Танцы на граблях. — Ты больше не касаешься меня. Почему? Прозрачная пелена мешает ей беспрепятственно смотреть на меня, глаза щипают, краснеют, болят. Не до конца осознаю, спрашивает она искренне или с очередной издевкой и, все же, решаюсь ответить честно. Вдруг, именно это нам и нужно для взаимопонимания? — Те разы были эмоциональным порывом после долгих лет разлуки. Просто не мог поверить, что это ты, а не фантом. — Быстро же надоела, — корчит презрительную гримасу, что никак не сочетается со скатывающимися по щекам дорожкам. Я позволяю ей считать, будто она раскусила меня до основания, а потом неторопливо объясняю свою позицию: — Не считаю правильным лезть к тебе за сексом, если я хочу построить что-то серьезное. Это как-то… низко? София непонимающе и нéсколько трусливо уставилась на меня, пододвинув ноги под свой стул, из-за чего уменьшилась в размерах. Если до этого она занимала хотя бы какое пространство, то теперь превратилась в маленькую точку в оранжевом халате на стуле. Туже запахнула ткань на груди, будто обороняясь от меня таким образом. — Я прошу дать мне шанс исправить свои ошибки. Отправь меня куда подальше, если не хочешь видеть и терпишь через силу. Или скажи, что готова узнать другие стороны моей личности, чтобы сделать вывод, нужен я тебе или нет. — Ты хочешь построить что-то серьезное? Со мной? Зачем? — Потому что это нормально — желать провести остаток жизни с любимым человеком. — Мы даже не уважаем друг друга, а с этого начинается любое общение, будь то дружеское или романтическое, — глухо возражает. Её голос окончательно сипнет, глохнет под натиском эмоций. Они вырываются наружу и о прежнем безразличии не остаётся и намека. — Я общался с тобой таким образом потому, что до сих пор зол и обижен. И я имею на это право. Но это был мой стиль общения с Софи, которая прострелила мне ногу. Я не веду себя в повседневной жизни так, как мне приходилось общаться последние недели с тобой. Просто потому, что я был уверен, что ты — та, с кем мы попрощались много лет назад. Но я же не знал ни её, ни ту, кто сидит передо мной сейчас. Только смутный образ в голове сохранился по поступкам, острым словам, ярким вспышкам. — А если я совсем не та, кого ты… Любил? — Это было бы потрясающе. Я устал бороться со своей головой из-за любовной ненависти. — Я понимаю. Очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. — Это «да»? — Дети должны скоро спуститься к ужину. Я все расскажу. Чем раньше они узнают, тем больше у нас шансов исправить все, если вдруг они окажутся… ну, знаешь… не в восторге. — Не общайся с этой девушкой больше. Я не в приказном тоне говорю, это просьба. — Кара и Надин замечательные, — упрямо настаивает София. — Ты ведь не знаком с ним так долго, как я. Судишь по обрывкам диалога. — Они довели тебя до слез. Им нужно было остановиться в начале, но они продолжили давить, видя, как тебе тяжело. Друзья так не поступают. Не бьют в самое больное опять и опять, и опять, и опять. Когда ты знаешь, что близкому человеку будет больно, ты всячески постараешься избежать любых упоминаний, а не ударишь поддых. Я же слышал твой голос, ты была в полном отчаянии. Она саркастично усмехнулась. — Сколько раз ты доводил меня до такого состояния? — Ни разу? — задаю в вопросительной интонации, хотя желается повторить в утвердительной. — Почему ты все время переводишь стрелки на меня? Я самый ужасный человек, которого ты встречала за всю свою жизнь? — Самый, — устало заключает Лимонже, отводя печальный взгляд. — Потому что ты до сих пор в ней. Других я давно выпроводила. — София, я никогда не желал тебе зла намеренно. Всё это просто случайность и недопонимания. Нам нужно отыскать общий язык и вся надуманная опасность исчезнет сама собой. Мне стало морально тяжело находиться от неё на таком огромном расстоянии. Я присел возле её коленей, опираясь на них локтями, чем привлёк внимание Софи к себе. Она грустно улыбнулась, касаясь пальцами моего лба, медленно огладила теплую кожу. Обвела контур лица, успокаивающе произнося: — Ты ничего не потеряешь, упустив меня. Тебя продолжат обожать. — Я не нужен той, которая нужна мне. К чему мне все остальные тогда? Они лишь детали в общем интерьере. Мне не к кому возвращаться домой, а какой смысл в шумных тусовках? Они не согреют, когда станет холодно, не укроют одеялом, не обнимут, не позаботятся. — Ты необходим мне сильнее, чем любому из них. Я уже говорила и ты знаешь причину. — Да, я нужен, как опора в случае, если тебе понадобится помощь. Но если взять меня отдельно от того, что, как ты сама сказала, я отец твоих детей и это никому не под силу изменить, тебе нет до меня никакого дела. — Опять ты все перекручиваешь. Мне казалось, мои поступки сами по себе должны дать понять, что дело не только в детях. Я хочу, чтобы ты присутствовал в нашей жизни, а не строчка в документах. Потому что благодаря маме знаю, каким человеком ты на самом деле являешься. Она сумела предоставить именно ту должность, которая раскрывает твой характер целиком. Я не знаю тебя так же хорошо, как своих друзей, но это не умаляет моих чувств, они крепнут из года в год. Я хочу, чтобы дети знали о тебе, чтобы гордились тобой и твоими успехами, потому что я думаю, тебе это тоже даст фундамент, на который ты сможешь опереться. Я вижу, как ты уничтожаешь себя непомерными дозами алкоголя и ни в коем случае не пытаюсь тебя жалеть, но… Но я хочу, чтобы ты был счастлив и чувствовал, что у тебя есть семья, люди, которым не безразлично, что с тобой происходит. Внутри осталось много злости и мстительной ненависти, и она никогда не пройдёт, а только будет копиться с годами, отделяя нас друг от друга. Возможно, мы даже сможем стать друзьями однажды. — Ты должна была возненавидеть все, что было со мной связано. — Так и сделала. Только, как оказалось, мы не в компьютерной игре, где персонаж имеет одну лишь эмоцию или цель. Человеческое сознание — механизм намного тоньше, глубже и чувствительнее. В голове всегда находятся сотни мыслей, и все они противоположны друг другу. В большинстве случаев каждый человек или событие, случившееся с нами, вызывает огромное количество споров внутри и тем более эмоций. На то мы и разумные существа, что можем иметь несколько точек зрения одновременно, ведь оцениваем с разных сторон. Я ненавижу тебя за то, что ты испортил мою жизнь. Однако, исчезни ты из неё посредством смерти, и я бы стала самой несчастной версией нынешней себя. Я дорожу любой мелочью, напоминающей о тебе, потому что расстояние не способно повлиять на то, что я до сих пор чувствую испепеляющую, до порочности невинную, сердечную привязанность и любовь. Беру её ладошку в свою, сжимая пальцами и прикладываясь губами к костяшкам. — Ты не должна прощать меня за то, что я сделал. Такой поступок не имеет права на забвение. Но я бы хотел перешагнуть этот рубеж и приложить усилия, чтобы двигаться дальше. Не ради детей, а ради нас. — Давай перешагнем. Я устала жить с этим. Из-за того, что я не могу рассказать никому, это сжирает все, что есть, изнутри. Такое гадское ощущение. На лице безучастность, а кишечный тракт гниет. Не могу так больше.

♬ Tove Lo — Mistaken.

— А что тут происходит? — непонимание на лицах четырёх людей, стоящих на пороге кухни и глазеющих на нас, отражалось максимально чётко. Розет, Рид, Патрис и Давид приблизились к нам, заняв свои места за столом. — Мам, Гарри? — Помнится, вы хотели видеть своего отца. Он перед вами. Ух ты. Вот так просто и быстро, рывком избавляемся от пластыря. Больно, кожа ноет, рана уязвимо открыта. Это было чересчур неожиданно даже для меня, о детях и Давиде и говорить не стоит. Глаза носятся от Софи ко мне и обратно с бешеной скоростью. Я чувствую себя наркоторговцем, попавшимся копам с псами на границе. Они не дают спуску, сканируют с ног до головы, припечатывая моё грузное тело к полу. Ни пошевелиться, ни возразить, ни что-то толковое сказать я буквально не в состоянии. — Это всё? — с явным сарказмом протянула Патрис. — Объяснений мы не услышим? — в унисон ей откликнулась Розет. Рид оставался молчаливым, неподвижным и сфокусированным на мне, его взгляд не расплывался, а зрил куда-то внутрь меня. Я так смотреть лет десять назад разучился. И было в тех глазах осуждение, принятие или сопоставление услышанного — поди разбери. — Вы уже не малыши, сами должны понимать, что объяснять нечего. Мы просто не живём вместе. — С чего бы тогда начинать сейчас? — Что? — Лимонже нахмурилась. — Мы не собирались, просто Гарольд решил отдохнуть от работы. — И сэкономить на гостинице, — кивнул Рид, собираясь меня унизить, но напрасно, словесный удар пролетел мимо. Я до сих пор обмозговывал то, что было озвучено Софией вслух. Поднялся и отошёл к окну, когда увидел заостренный взгляд Давида на наших сплетенных руках — не хотелось очередного скандала. — Я бы не хотела посвящать вас в перипетии нашей молодости. Было и было. Сейчас это не имеет никакого значения. Я доверяю вам и хочу, чтобы вы знали правду на тот случай, если вдруг со мной что-то случится. Моментально глаза парня переметнулись к матери, а взгляд стал кардинально противоположным: — Ты тяжело больна? — Ты собираешься умереть? — подал хриплый и ломкий голос Давид. — У тебя рак? София съежилась от такой атаки. Ей трудно, она сильно сдерживается. Я вижу и это вызывает во мне прилив уважения к стойкости женщины. — Когда вы расстались? — Мы никогда не состояли в отношениях. — Замечательные моральные нравы, мама, — предосудительно закатила глаза Розет, закинув ногу на ногу. Лицо Софи пропустило точный удар в челюсть, твердые черты потерпели крушение и разлагались на куски, как и ее душа. Похоже, я был прав — для Лимонже важно удерживать авторитет и статус перед детьми, а ныне она немыслимо быстро теряет их. Магомет в очередной раз скатился с горы, придётся начинать путь заново. Чтож, зато теперь мы на одном уровне. — Я ничего не понимаю, — мотнула головой Патрис в мою сторону. — Чего вы от нас хотите? Я не нашёлся лучшим вариантом, кроме как говорить искренне: — Чтобы вы нас выслушали и решили сами, хотите ли принимать меня в свою семью. Я не стремлюсь нарушать привычный лад вашей жизни. — Тогда уходи, — оскалил зубы сын. — Мы и без тебя справимся, как справлялись до сих пор. — Рид, я сказал, что не собираюсь рушить то, что уже построено, но это не значит, что я откажусь от попыток узнать вас лучше, — рычу в ответ, не уступая в ярости. — Я не из тех, кто бросает все после первой неудачи. — Ты уже это сделал, когда отпустил её и не попытался вернуть, — его глаза смотрели спокойно, но где-то в глубине таилась угроза. Заслуженный удар под дых. Он защищает мать, я поддерживаю его в этом, но от этого ничуть не легче. Мне обидно, что в сложившийся обстоятельствах я никогда не смогу стать для него хоть сколько-нибудь важным под стать Софи. И в этом тоже её дряная сущность: забрать себе первенство и упиваться собственной властью над моей немощностью. Я не имею никаких прав ни на детей, ни на их жизнь. — Всё было не так. Гарольд вообще не знал о вашем существовании. Я не могу гарантировать, однако почти уверена, что меня бы не отпустили, узнай он о моем положении. Размечталась. Само собой ты бы никуда не уехала, проползи хоть один нелепый слух о беременности. Я бы лично отвел к доктору. Но была звенящая тишина. Никто и понятия не имел. — Гарри мог потребовать, чтобы ты задержалась и это нормально, учитывая, что ты подвергала себя риску выкидыша, — с надменностью, присущей прагматичным медикам, фыркает Розет. — Срок был маленький! — Мам, ты что, серьёзно? — девочка удушающе насмешливо морщится, переводя взгляд на Лимонже. — Случившееся между нами не было взаимным до конца. Мои слова падают гранатой в пустой комнате, становясь причиной затяжного молчания каждого участника беседы. — Стайлс, перестань. Им это знать необязательно, — София чуть ли не приказывает. Я раздраженно ощетинился. — Предлагаешь врать ещё двенадцать лет, пока у них свои дети не появятся? — Я не жалею о том, к чему наша связь привела. Никогда не была более счастлива, чем в тот день, когда после бесконечных суток в окружении врачей, мне наконец-то принесли и показали вас. Не стала возвращаться в Амальрик именно потому, что не хотела, чтобы это хоть как-то сказалось на вашем ментальном состоянии. В городке начались бы сплетни и слухи, вам пришлось бы жить с бэкграундом, отвечать за который вы не должны. Это я, мои ошибки, моё положение в том обществе, вы никакого отношения к этому не имеете и не должны быть вовлечены в грязь. — Всё равно не догоняю, почему ты Гарри ничего не сказала? — Рид выглядит запутавшимся в попытках склеить связующие нити. — Балбес, как ты себе представляешь разговор после такого? — исключиельно по-женски откликается Патрис. Я слабо улыбнулся её снисходительному тону. — Что изменилось сейчас? Почему ты позволила ему вернуться? — Причин несколько. Первая — все меняется. Вы растете и я тоже, мой характер, как и взгляды на некоторые вещи, терпят преображение. Я хочу, чтобы вы знали об отце, о том, что можете всегда обратиться к нему, если меня окажется недостаточно. Вторая причина менее благородная — я не ощущаю себя достаточно хорошо и так как оба моих родителя ушли по одинаковым причинам, я опасаюсь, что так же внезапно исчезну и оставлю вас в одиночестве. Проблемы с серцем, к сожалению, отличаются от остальных внезапностью и решительностью. Просто раз — и нет человека. — Зачем надо было врать столько праздников подряд и передавать нам подарки «от папы»? — Пока вы учились ходить и разговаривать, все было мирно. После поступления в школу и созерцания за чужими папами, возник целый список вопросов. Это сейчас я могу вам сказать что-то напрямую и вы попытаетесь это понять, а тогда… Тогда вы просто сидели с распахнутыми глазами и не осознавали, почему это у других детей оба родителя, а у вас я одна. — С твоим здоровьем все серьёзно? — свел брови к переносице Рид. София вновь попыталась съехать, разворачиваясь на девяносто градусов: — Я не давлю. Если вы не хотите общаться с Гарри, заставлять не буду. Равно как и в случае, если возникнет желание проводить с ним больше времени, припятствовать не стану. Все в ваших руках. — Как удобно, — сочится едкостью Розет. — Мы могли бы решить это самостоятельно, — как послушный нарушитель, стараюсь соблюдать политкорректность. — Но как возможно навязывать вам мнение, когда у вас уже есть собственное? — И как мы теперь будем жить? — нападает Патрис под стать сестре. Вот уж ядерные гарпии, точно материнский характер. — Как ни в чем ни бывало завтракать вместе и ходить в кино? — Меньше желчи, дорогая, — подобострастно осаждаю неугомонное дитя. — Всем тяжело. Она вперила в меня свой циничный взгляд, не собираясь снижать градус неприязни. — Лично я тебя видеть не горю охотой. Не было и не было, невелика утрата. Я не чувствую недостатка чего-либо, спасибо дедушке. — Мне, если честно, тоже нормально, — соглашается Розет. — Что вы обе на меня уставились? — втискивается спиной в кресло Рид, передергивая плечами от повышенного к себе внимания. — Я рассуждаю рационально. Нельзя решить за две секунды, хочешь ты связать свою дальнейшую жизнь с человеком или нет. Я не знаю Гарри, может, он хороший парень, или, напротив, редкостный дебил. Я не знаю, насколько все плохо с мамой, что интересует меня сейчас намного больше. Но если она сама тебя привезла…? Он неуверенно косится на Софию. — Всё позади, — с готовностью и без заминки озвучивает та. — Этот этап пройден и остался частью моей истории. На вас никак не повлияет, я обещаю. И ни слова о том, что между нами все нормально или что там ещё говорят в таких случаях? Значит, не простила. Я сник, смотря на неё через всю комнату. Информация эта не была приятной слуху и мозгам.

♬ Tokio Hotel — Chateau.

— Дедуль, что ты скажешь? — А на мою точку зрения здесь хоть кому-то не наплевать? — равнодушно изгибает бровь Давид. — Ты не можешь не устроить показательную порку, да? — Я ответил на обращение в мой адрес, не больше и не меньше, — флегматично отбивает выпад Софи, оставаясь невозмутимо каменным. — Похоже, Гарри тебе не сильно нравится, — с улыбкой заметила Патрис. — В отличие от вас, мои хорошие, я знаком с ним много лет и знаю, что собой представляет этот человек. Моё мнение не покинет пределы моего рта. — Ты как всегда великодушен, — цокает языком Лимонже. — Вскоре они сами узнают, что это за тип. Как же усиленно он хочет меня задеть — даже щеки пожелтели от напряжения. Наверное, ему это удалось бы, не скажи София, что этап пройден. Это ужалило больнее, потому что вслед пришло осознание — она до сих пор таит огромную детскую обиду. Возможно, та тянется с того дня, когда она застукала меня с её матерью, или с того вечера в мужской раздевалке, не знаю. Только отчётливо чувствую, что исправить это не в силах, оно останется с ней ещё долго, если не на всю жизнь. Но если я смог простить её, можно ли рассчитывать, что однажды и она сможет простить меня? Я резко вздрагиваю от громкого и утвердительного: — Хватит полоскать всем мозги по поводу, который случился долбаную сотню лет назад! Если кто и виноват, так это моя мамаша, совратившая подростка. — Нам нужно это обсуждать в очередной раз теперь и в присутствии детей? — встреваю в острую перепалку родственников, ощущая подступающую тошноту. Опять Николь. Мне что, до конца жизни расплачиваться придётся? — Может, хотя бы тогда тебе станет стыдно, наконец? — За что? — повышает голос Розет, бегая между нами глазами. — Он состоял в отношениях с вашей бабушкой, — ехидничает Давид. — Ты так и не понял, что тебе стоит держаться подальше от нашей семьи? Я повторю ещё раз, но придется усвоить информацию на этот раз. Потому что у меня есть все основания заявить в полицию об изнасиловании моей внучки. Так что собирай свои лахмотья и… Блядство. Уцепился клещ, хер сгонишь. Я заколебался от его осуждающих замашек, он — последний человек, перед которым я когда-то почувствую свою вину. — Страховку за этот дом пока оплачиваю я, — сухо резюмирует София. — Мне решать, кто, куда и когда уезжает из него. Если тебя не удовлетворяет его присутствие, отправляйся на оздоровление в пансионат, я немедленно позвоню лечащему доктору, он все устроит. Но Гарольд останется здесь. Так-то мне не принципиально, я могу найти жилье поблизости и дать детям свободное пространство от себя, чтобы они обдумали всё в спокойной обстановке, без ссор и конфликтов. Однако, тут уж дело серьёзное — их дедушка в состоянии с легкостью накрутить против меня, так ещё и навыдумывать небылиц, после которых они не захотят меня видеть. Лицо Давида вопросительно вытянулось, как и моё собственное. В качестве кого я мог пригодится Лимонже? Или это следующая ступень, чтобы оскорбить и без того потрепанное эго? — Пойду, позвоню твоему врачу. — А я в полицию. — Прекрати выступление, никто не бросит монетки в шляпу, — поднимаюсь на ноги вместе с мужчиной, рукой перехватывая его запястье. — Ты застрял в прошлом и до сих пор живёшь в нем. Что бы ни происходило, это наше дело, за нами конечное решение. Если я виноват — успею расплатиться за свои грехи, она меня заставит. А ты просто пользуешься тем, что внучка любит тебя и не прогоняет. Высохшие ладони Давида вцепились в мою одежду, схватив за грудки, в то время как глаза налились неподдельной ненавистью. Господь Всемогущий, вся эта семейка терпеть меня не может и хочет со свету свести. Каждый из них желает мне смерти. Отчасти я сам лезу на рожон тем, что стою у них на пути и постоянно вмешиваюсь в их отношения. Кто знает, вдруг без меня в самом деле лучше и спокойнее. Я окончательно запутался. — Дедуль, ты чего? — Рид, Патрис, Розет обступили меня полукругом, оттесняя мужчину. — Что он тебе сделал? Три пары рук прочно облепили его запястья, прилагая усилия, чтобы отодрать ладони от меня. — Они бы не могли состоять в отношениях, если бы бабушка не была согласна. Правильно? Тогда какие претензии к Гарри? Равно, как если бы маме было неприятно даже заговорить с ним после стольких лет, она бы не разрешила ему привезти нас сюда и оставить машину в нашем гараже. Не летела бы обратно, чтобы забрать его и вернуться домой вместе. В этом нет никакой логики. — Он мог все подстроить, — сычит Давид, держась уверенным особняком. — Ты звучишь, как обиженный ребёнок. Не неси херню, — хриплю сорванным голосом, отталкивая его от себя. Тихие шаги Лимонже слышны в оглушающей пустоте чересчур отчётливо. Она остановилась напротив моей спины, шумно сглотнула. — Идите к себе, — обращается к детям. Они с сомнением уставились на меня, ожидая моей реакции. Даже странно быть резоном их предельного внимания. Впрочем, им ещё долго придётся свыкаться с мыслью, кем я для них являюсь. Как и мне. — Идите, я смогу постоять за себя, если придётся, — решительно киваю, но они не трогаются с места, продолжая удивленно глазеть на моё лицо. — Сделай несколько шагов назад, пожалуйста. Ты сильно газуешь, умерь скорость. Это в целях безопасности твоего же здоровья. Не поздновато шашкой махать перед тем, кто в два раза тебя моложе? Один его удар вырубит тебя на весь вечер. — Он изнасиловал тебя? — Нет, я просто люблю, когда со мной обращаются погрубее. Нежность — не моё. — Не бойся сказать правду. Тебя есть, кому защитить. — Это по-прежнему я сама. Спасибо, меня с детства этому научили, — цедит сквозь стиснутые зубы. — Гарольд останется. Не стоúт выбор между, решение давно принято, ты ни на что не влияешь. Пойдёшь в полицию, но офицер все равно придёт ко мне, а я не подтвержу твои слова и скажу, что ты все выдумал на фоне разыгравшегося инсульта. Давай не будем даже начинать? Я люблю тебя, но сейчас ты не прав и сам это поймёшь, если направишь свои мозги на анализ всей ситуации. Твоя дочь привязала мальчика к себе и воспользовалась неопытностью, а после оставила ради следующего романа, когда надоело. Не притворяйся, что не знаешь. Опять Николь... — Я хочу, чтобы мои дети были счастливы и как мать имею право обеспечить всем нужным. Поверь, им лишь кажется, будто они независимы и уже прóжили достаточно. Им по двенадцать лет, все едва начинается, никто никуда не опоздал, хоть и определённые моменты уже упущены. Да, выпавший зуб и колики по ночам вряд ли повторятся, но впереди поступление в университет, первая влюбленность, переживания из-за экзаменов и оценок, школьные проекты и родительские собрания, собеседования на работу и конфликты с начальством. Впереди моменты, когда им понадобится дельный совет, поддержка или забота при банальной простуде. Сейчас создаётся впечатление, будто эти моменты потеряются во времени или совершенно незначительны, но я точно знаю, что ещё будет уйма периодов, когда им захочется поговорить с кем-то. И было бы здорово, окажись на этом месте родной человек, который заведет машину, включит громче музыку, выслушивая всю твою боль и проблемы до последней, смеясь над трудностями и подпевая любимым песням на обратной дороге домой, а не приятели с травкой, которые могут сказать тебе одно только «забей» и протянуть косяк. Впереди вся жизнь и миллионы деталей каждый день. Я хочу, чтобы они испытывали то, чего не довелось мне — прочную опору в виде семьи, которая станет для них надёжным укрытием от всего мира. — Он переедет сюда? — Нет. С чего внезапно должен? Я опустил взгляд на поникшие головы девочек: ртути если не стало меньше, то она, как минимум, утихла и не рвалась наружу, что обнадеживало. Признаться откровенно, её слова повлияли и на меня, давая какую-то смутную надежду, что существует вероятность возобновления отношений. Озвученные мысли слышались с такой интонацией, словно она не раз серьёзно думала над этим и ответ был заготовлен заранее. Почему же ни разу не говорила честно со мной? Я был бы счастлив услышать это лично, без свидетелей. Страшно предствить, как я хотел бы говорить с ней, не таясь, сутками напролет. По всей видимости, Давиду она доверяла больше, чем мне, раз открыла подробности. — Ты так изъясняешься, будто вы планируете жить вместе. — Ты добавляешь свой смысл, я даже не заикнулась об этом. — Но хотела бы. Иначе зачем заводить разговор со мной и с детьми? Пытаешься нас подготовить? Ещё скажи, что вы собрались пожениться. Или ты опять нечаянно беременна? Звук хлесткой пощечины всколыхнул воздух. Розет и Патрис одновременно вздрогнули, неосознанно вжавшись в меня с обеих сторон. — Мои дети — не ошибка. Я могла сделать аборт, посчитай вдруг, что мне неприятна сама мысль об их зачатии. Но я оставила, выносила, родила и воспитала их, никогда не жалея о своём выборе. Никто не имеет права говорить об этом с таким пренебрежением в голосе. — К чему тогда весь этот цирк с грустными лицами, если ты сама раздвинула перед ним ноги, а когда все пошло не так, как ты представляла, смоталась в другую страну? Лицо Давида побагровело. Все тело тряслось от злости, что внучка подняла на него руку, и оставлять это безнаказанным он не собирался. Сначала обсыпал её словесными помоями, а закрепить результат вздумал физически, замахнувшись. Откуда у них с внуком дурная привычка чуть что использовать силу? И ладно бы противник стоял достойный, так нет же, они на женщинах свою волю тренируют и самоутверждаются. Лимонже подняла взгляд ко мне, наткнувшись глазами на детей. — Я же сказала идти к себе. Немедленно! — взбешенно командует, напоминая уже не себя прежнюю, а иссохшуюся копию. Поворачивает голову к деду: — Доктор Суотт ждёт тебя утром, чтобы дать рекомендации по поводу предстоящей поездки.

♬ VÉRITÉ — Good For It.

Она дождалась, когда Давид скроется из виду, и ушла на кухню, гремя шкафчиками. Достала бутылку бренди, плеснув жидкость на дно прозрачного стакана, добавила лёд, и вернулась в гостиную, деловито усевшись на диван рядом со мной. Я словил взглядом алкоголь в её руке и недовольно нахмурился. Какие грандиозные планы на вечер, мисс Мне-Плевать-Что-Я-Могу-От-Этого-Сдохнуть-В-Любую-Минуту. Вытащил стакан из несильного захвата тонких пальцев, толкнув его на край деревянного столика. Лёд, позвякивая по стенкам, прекратил бег по кругу и остановился посредине донышка, посеяв между нами затяжное молчание. Я слышал все процессы в пустом желудке Софи, как тикают часы на её запястье и как Розет, чья комната выше на этаж, расстилает свою кровать. — Хочешь есть? — зачем-то спрашиваю, хотя и так понимаю, что она была голодная весь день. — Я готовил утку сегодня. Семейный ужин и все в этом стиле. Хотелось порадовать. София, откинувшись на спинку дивана, почти незаметно ободряюще кивнула. Произнесла таким слабым голосом, будто была тяжело больна и долго прикована к постели: — Получилось. Что с ней делать? У меня нет ни малейшего представления. Вроде как нужно радоваться, что она получила по заслугам. Наконец-то за столько лет! Я мечтал о расплате слишком долго, прокручивал это в голове опять и опять… А когда оно случилось, то не принесло мне ни крохи удовлетворения. И хотя она выглядела поломанной, я знал, что такие вещи напротив делают сильнее, злее, мстительнее. Я чувствовал совершенную изнеможденность. Апатия накрыла столь великая, что даже двигаться казалось неправильным. Все эмоции забрали с собой силы и желание двигаться. Непостижимая вялость опустилась на каждую частичку тела. Я вжался спиной в мягкие подушки и запрокинул голову назад, лёжа с закрытыми глазами. — Почему это дерьмо опять причалило к моему берегу? — спустя долгую паузу, шепчет София. — Я так старалась обезопасить от него, плотину черт знает сколько времени выстраивала. — Тебе не стать идеальной мамой. Ещё никому не удавалось. — Я пекусь не о звании. Больше всего на свете не хотела, чтобы они знали эту грязь. — Они даже не вспомнят о ней через месяц, — мне кажется, что это хороший аргумент, но Лимонже предоставляет свой: — Будут помнить всю жизнь. Я знаю, потому что сама через этот опыт прошла. Мне нечего ей ответить, потому что… действительно нечего. Я не знаю, каково было видеть все, за чем она наблюдала все свое детство, потому что со мной такого не происходило. Мои консервативные родители держали от меня спальню, деньги и мысли о разводе в тайне. Я не могу помочь, ведь не сталкивался конкретно с такой проблемой. Как бы ни пытался сделать вид, что понимаю и сочувствую, мне никогда не понять, что она испытывала. Но за то, что происходит сейчас, я тоже в ответе, в первую очередь потому, что люблю её. Во вторую, потому что нахожусь в одном пространстве и способен влиять на настроение, самочувствие и самоощущение. В третью, потому что мы связаны прочно и крепко, эта веревка уже вряд ли оборвется, даже если мы прекратим видеться. И если уж нас снова столкнули лбами, нельзя бездействовать. — Я нужен тебе как кто? — А что, собираешься свалить? Уже не получится сбежать, ты тоже в этом замешан. Тебя это тоже касается. Уедешь, но помнить будешь, никуда не денешься. — Ответь на мой вопрос, — открываю глаза, поворачивая голову в её сторону. — Мне просто почудилось, будто тебе есть какое-то дело до меня, до них. Если это была банальная вежливость и учтивость с твоей стороны, прости. София просит прощения, какая редкость. Не чувствуй я себя настолько паршиво, так бы и присвистнул. Все говорят, что Лимонже была… трудным подростком. С ней в самом деле было непросто поладить. Она заслужила мое презрение тогдашними поступками и взрывным характером, но сейчас все по-другому. Её, как и меня, больше не заводит злость, не возбуждают ядовитые комментарии или пристальные похотливые взгляды, а если она захочет сесть на лицо, вряд ли скажет об этом где-то за пределами спальни. Она не потащит по-быстрому трахаться в туалете, позабыв обо всем, не будет нарочно провоцировать, не выкинет из головы собственные убеждения о том, чего никогда не позволит в свой адрес. Ей тридцать лет. Она в расцвете сил и дышит жизнью, но, по правде говоря, ее нервная система изрядно износилась за последние годы. Она не пытается казаться сильнее или слабее, она такая есть: иногда сильнее, иногда слабее и отступает. Мы оба устали драться и придумывать очередные колкости, особенно сейчас, когда все грозится рассыпатся на части. Её семья в полушаге от разрухи: отношения с бабушкой и дедушкой, с братом, с детьми катятся в пропасть, скоро мы просто перессоримся друг с другом и наступит феерический конец. Ей тридцать лет. Она сама ходит в маркет, оплачивает счета заработанными своим трудом деньгами, сама отвозит детей на учёбу и решает юридические вопросы. Приучила себя быть ответственной за то, что делает и с какой позицией живет. Я не хочу детской песочницы и постоянного пинг-понга — это выводит из равновесия и сбивает с намеченных планов. Реальность рвется по шву и нужно быстрее штопать, пока не разорвалось до конца. В данный момент ей необходима моя поддержка и помощь, без лишних уточнений, разделения обязанностей и свода правил. Этот разлом нужно предотвратить. Полагаю, это то, что она сама боится озвучить, поэтому просто молча и недоверчиво смотрит на меня. Нет ничего интимнее и откровеннее этого взгляда, когда я нахожу её ладонь своей, крепко стискивая пальцы. Подношу к губам, мягко целуя костяшки. — Тебе нужно поспать. — Не смогу после такой мясорубки. В голове кавардак. — Тогда просто полежим, да? София аккуратно приподнялась, перемещаясь ближе ко мне. Опустила голову на моё плечо и закрыла глаза, обвивая ладони вокруг моего локтя. Я не решился её тревожить, перекладывать, обнимать за плечи — это создало бы ненужный шум, отнюдь не то, что нам обоим нужно. Тяжёлая голова покоилась рядом со мной и все, что было позволено — приложить губы к горячему лбу, оставаясь сидеть неподвижно. Большего мне и не требовалось, хотя если бы я мог выбирать, предпочёл бы вместо дивана кровать. Моя спина отказывалась функционировать без боли, ноющая волна растекалась по позвоночнику от плеч до поясницы. — Зачем это? — задаётся, но не отстраняется. — Зачем? — У тебя есть человек, который после громких и эмоциональных срывов, тяжёлых разговоров до сих пор хочет тебя невыносимо сильно и готов любить, сколько потребуется для твоего морального равновесия — от одной ночи до целой жизни. Для которого личность твоя не исчисляется количеством побед или поражений. Прости, что этот человек я, а не кто-то получше. — Ты только что сказал, что… — Лимонже испуганно шепчет, опасаясь произнести вслух свои догадки и, что хуже, боится быть услышанной. — Я только что сказал, что люблю тебя, — повторяю с утвердительной интонацией больше для себя, чем для неё. Жмурится. Молчит. Я и не ожидал положительной реакции, а тем более радости. Она никак не отреагировала на слова, размеренно дыша в мою шею; подрагивающие ресницы щекотали сумбурным движением кожу. На втором этаже резко что-то треснуло и покатилось в комнате Давида. Мы одновременно вздрогнули, подняв глаза в потолок. Переглянулись и сорвались с места, перепрыгивая ступеньки лестницы.