смертоносный гедонизм

♬ Lil Happy Lil Sad — ​Let Me Die.

Давида скосил инсульт на фоне нервного срыва. Мы с Софией одинаково чувствовали себя виноватыми за то, что все закончилось именно так, поэтому сражались за жизнь мужчины изо всех сил до последнего. Отвезли его в больницу, правда, это не сильно помогло — он провалялся под надзором врачей неделю, а потом нам сказали, что в капельницах нет нужды, что в ближайшие дни он скончается. Лимонже была подавлена, дедушка отказывался воспринимать её в каком бы то ни было статусе, не узнавал, хотя пристально смотрел в глаза. Спустя трое суток после возвращения домой из больницы, мы услышали нечленораздельную речь, помутненное сознание, запинки и путаницу в его мыслях, словах и действиях. Стало понятно, что крыша Давида попрощалась с ним и скрылась в неизвестном направлении. Он называл меня сыном, от внучки наоборот шарахался и не позволял приближаться к себе. Я видел, как сложно ей справляться с новой ответственностью, так некстати свалившейся на плечи, старался обходить окольными путями, лишний раз не беспокоя собственными заморочками. В доме повисла траурная тишина и горечь, которую никому не было под силу рассеять, даже детям на выходных. Очередным вечером, когда София дежурила в комнате мужчины, я занимался уборкой дома, чтобы хоть немного разгрузить её от обязанностей. Но пришлось прерваться — я услышал срывающийся женский голос и, бросив пылесос, помчался на второй этаж, застав Лимонже нависшей над дедушкой. Она ухватилась за воротник его рубашки и пыталась привести в чувства таким образом, вероятно. Сама на себя не похожа: руки трясутся, колени ходят ходуном, пальцы дрожат, а на лице — скопление всех чувств сразу: ненависть, презрение, отвращение, сопереживание, агрессия и безысходность. Я силюсь помочь, но весь её гнев отталкивает меня, стучит кулаками в грудь, отпихивает, ссутулясь, крича навзрыд и вырываясь. Она не в себе, поглощенная эмоциями и горем, готова убить и разорвать, цепляется ладонями за меня, все ещё видя перед собой Давида и приводя его в чувства, сотрясает все моё тело в едином порыве. Скрюченные пальцы разрывают футболку, глотка будто забивается камнями и хрустит, голос тухнет и вскоре замолкает. Ей плохо, дурно, гадко и жутко. Наблюдать за этим и не иметь никакой возможности помочь — чудовищно. Я крепко ухватился за её плечи, притягивая безвольное тело к себе, оттаскивая Софию от постели в другой угол комнаты. Молча сдавил запястья у неё за спиной, блокируя любое постороннее движение в сторону. Знаю, что больно, что тесно, липко и неприятно, но ей необходимо время опомниться и остыть. А в том состоянии, в котором я застал её рядом с дедушкой, это невозможно. Мы оба понимали, что Давид не виноват в том, что оказался прикованным к кровати без единой здравой мысли в голове, но мы-то, кто лицезреет за этим каждый день, не бесчувственные, нам тяжело видеть это и никак не влиять на то, что происходит с человеком. Мозгами он не здесь, где-то на другой планете. Он потерян. А нам ещё понадобится много времени, чтобы смириться и усвоить это в голове. — В кого я превращаюсь? Я… Я ненормальная, я чокнутая, я помешанная. Я чуть не придушила его. — Это нормальная реакция, если учитывать, что ты проводишь с ним много времени. Ты ведь постоянно рядом, любую мелочь воспринимаешь на свой счёт. Она сглотнула. По-моему, я звучал неубедительно. — Лучше несколько дней не приходить. Хотя так тоже нельзя. Я запуталась. Не ослабляя хватки, я проник одной ладонью под её запястьями, несильно надавливая на спину, благодаря чему она прогнулась немного вперёд, полностью оказываясь в моих руках. Кожа горела и одновременно дрожала в ознобе, пульс участился, сердцебиение разносилось кругами по всему телу. С ума сойти можно, её сейчас саму парализует. — Детка, тебе нельзя так сильно нервничать. Это плохо закончится. Постарайся реагировать чуть урановешеннее. Смотри, что с тобой происходит. — Не могу. Хочу и не могу, — замотала она головой, но почти сразу утихла, ткнувшись лицом мне в грудь. — Стайлс, я психопатка невменяемая. Я аккуратно разжал её руки, когда понял, что в состоянии аффекта чересчур плотно их стиснул. София даже поморщилась, забирая захваченные в плен конечности. Осторожно приобнял за плечи, губами прижимаясь к виску. Горячие вены пульсировали набатом. — Ты не психопатка. А можешь ею стать, если не начнешь заботиться о себе. Хочешь, давай будем медитировать каждый день? — То есть? Вместе? — Мне тоже не помешает чуточку успокоиться. Но главное, чтобы тебе стало лучше, — равномерно поглаживаю макушку ладонью, касаясь мягких волос. — Только бы тебе стало лучше. Лимонже зарылась лицом в мою футболку, выдыхая через ткань на грудную клетку тёплый воздух. Обхватила обеими руками мою поясницу, не открывая глаз, как будто от мира отключилась. Я не стал её тревожить без дела лишний раз, медленно расчесывая пальцами прядки волос. Нервная система оценила это монотонное движение как безопасное и позволила хрупкому созданию расслабиться в моих руках. Не спеша, постепенно выровнялось дыхание, замедлилось сердцебиение и больше не пыталось вспороть живот изнутри, чтобы выбраться наружу. Я успеваю подумать, что ей стало легче, как внезапно ноги подкашиваются и она плавной волной ускользает из моих рук, стекая вниз. Мертвенно-бледное лицо мерещится перед глазами; едва успеваю подхватить под коленками, прежде чем она окончательно свалится на пол. — Сонь, приди в себя. Ты меня слышишь? Ты… Да черт возьми. Отдираю её ладони от своего тела, быстрым шагом направляясь к ней в спальню, где точно найдутся нужные медикаменты. Бедром толкаю дверь, наспех отворяя комнату и не заботясь закрывать её. Сейчас в голове маячит только одна мысль: лекарство, лекарство, лекарство. Все, что меня интересует. Я не могу потерять её так нелепо, неожиданно и резко. Да даже предупреди меня за год! Перекладываю Софию на постель, а сам переворачиваю прикроватную тумбочку вверх дном: таблетки, уколы, капли, спреи, всё — от сердца. — Фу, убери, — закашливается она, перекатываясь в противоположную от меня сторону. Ничего не могу поделать с собой, улыбаюсь, как школьник, получивший за списанный предмет пятёрку. Напугала до потери пульса. А нет. Ещё поборемся. — Смотри, тут куча всяких флакончиков, я боюсь дать тебе что-то не то. Что ты обычно принимаешь в таких случаях? — Таблетки. Но они сейчас не помогут. Давай настойку пустырника. В маленькую рюмочку тридцать капель и разбавь водой. Быстро киваю, через пипетку пропуская ядренную темно-коричневую жидкость, которая пахнет так, будто её добывают где-то в канализации под землёй. Заливаю водой, взбалтывая до однородной консистенции. Придерживаю голову Софи ладонью, поднося посудину к сухим губам, помогая опрокинуть внутрь рта и нехотя проглотить. Неспешно опускаю обратно на подушку, проводя большими пальцами по истощенному лицу. — Ты бледный. Выпей таблетку. — Мне только не хватало, — насмешливо тяну, ощупывая её подбородок, щеки, губы, дабы убедиться в том, что все ещё дышит. — Будем все доходить до крайности, да? Грустные глаза с какой-то пустотой и обреченностью осматривают пространство вокруг нас, губы пропускают медленный вздох. На глубокий и быстрый она сейчас не в состоянии. — Выключи свет, пожалуйста. Сильно режет. Я выполнил просьбу и вернулся к ней уже в темноте. Выверенно сел на край кровати, прислушиваясь к нечастому дыханию. Первый раз вижу, чтобы ей было настолько плохо. Это толкает меня в глубокую беспробудную депрессию — ей по-настоящему плохо, это может забрать её жизнь. Как бы хотелось обезопасить от этого, защитить, прижать к себе и чтобы это было решением всех проблем. Однако есть вещи, которые мне ни физически, ни морально не под силу. Тихий всхлип кольнул внутри. Нет-нет-нет, это совсем некстати, нельзя расклеиваться. Я потянулся наугад вперёд, нащупывая предплечья и ключицы. Территориально сфокусировался и обхватил ладонь Лимонже, тесно сплетая наши пальцы, ощущая, как она отстраняется, вжимается в подушку и… двигается? Освобождает для меня место? Прежде чем успеваю до конца продумать каждый последующий шаг, сгибаюсь пополам, аккуратно устраиваясь рядом с ней. Опасливо ложусь на спину, несколько секунд молчаливо оценивая ситуацию. Просто лежу близко, почти не соприкасаясь конечностями, разве что кожей на локтях. Мизинцем очерчиваю пространство вокруг наших пальцев. — Если хочешь, чтобы я оставил тебя одну и не лез, скажи прямо. Я не обижусь. Она шумно сглотнула, поворачиваясь набок. Обхватила обеими ладонями моё предплечье, прижавшись к плечу губами, и отрицательно замотала головой. — Не хочу. Не надо. До помешательства отчаянные нотки в голосе вынудили меня напрячься. Все тело прошил электрический ток. Она ходила по тонкой грани безумия, готовая сорваться в пропасть. О спокойствии и речи не шло — все тело сковывал спазм, губы мелко дрожали, пульсация наростала. Я ума не мог приложить, что с ней делать. Оказался абсолютно бессилен перед её внутренними дьяволами, которые не в шутку, а по-настоящему измывались над потеряной душой. Как вытащить из этого состояния? Как помочь? Как защитить? И, что немаловажно, позволит ли она сама сделать это для неё? Перекидываю руку через подрагивающие плечи, подталкивая ближе к себе. Она укладывается на мою грудь, предусмотрительно перекинув свои волосы на одну сторону. Прижимает ладони к своему животу, дыша через раз. Я повторяю одно и то же движение: пальцами от затылка вниз по позвоночнику к талии и обратно. Это помогает мне даже больше, чем ей — я чувствую все процессы её организма: как воздух выходит из лёгких, как голова мерно лежит в одной позиции, как в животе урчит от голода. Нужно покормить, я вспоминаю об этом чересчур поздно. Тихий смех сбивает меня с толку. — Какой интересный жизненный трюк, не находишь? Чем больше тащишь, тем сильнее на тебя валится. А те, кому похер на все это, живут припеваючи. — О чем ты говоришь? — Жоффри никогда не интересовался проблемами дедушки, ни разу не навещал его, ни разу даже не позвонил за все это время. И где он сейчас? Правильно, в своей тёплой кроватке, с женушкой под боком, и ничего его не ебет. А я всю жизнь тяну это на себе, оплачиваю лекарства, беспокоюсь, позволяю жить в моем доме, и как итог — никто и звать никак. На мне что, клеймо поставили? Крепче прижимаю Софию к себе, закрывая глаза, надеясь, что это хоть немного поможет. — Я устала быть топливом во всех отношениях. Как только я гасну, утихаю, замолкаю, прекращаю выражать свои мысли, разговоры тухнут и превращаются в нечто сухое и неинтересное. Когда уже наступит тот ебучий момент, когда кто-то будет стремиться завладеть моим вниманием, поговорить со мной подольше, проявить в мой адрес внимание? Почему я всегда должна быть инициатором? Я задолбалась быть рулевым. Я нахмурился, пытаясь проанализировать её слова и сходу дать ответ. Получалось, откровенно говоря, паршиво. — Со мной так же? — Стайлс, не начинай, — переполненные слезами глаза закатываются, язык звонко цокает. — Причём тут ты? Тебя не было в моей жизни по-настоящему никогда. Не знаю, как объяснить то, что я чувствую. Просто… Все, что я получаю в свой адрес, это «и ты тоже». Всегда и во всем: «спасибо за заботу», «и тебе доброй ночи», «и ты береги себя». Я всегда первая отдаю энергию и я задолбалась. Никто никогда не делает это в мой адрес первый, всегда я тащу лямку. От всех людей в моей жизни я получаю «и тебе». Все жду и жду, когда кому-то будет важно выразить что-то подобное в мой адрес первым, но, видимо, никогда не дождусь. — Что-то подобное — это что? — Заботу, любовь, внимание, сопереживание. Я едва не задохнулся от интонации голоса, которым она сказала это без единой заминки. Мне казалось, такие мысли не населяли её головушку, а на самом деле она просто не давала им выхода. — Могу я тогда тоже кое-что сказать или ты даже не станешь меня слушать? Подбородок уткнулся в мою грудь, что сработало для меня сигналом говорить. Она заинтересовалась. — Твоё сердечко требует покоя. Я знаю, что в нынешних обстоятельствах ты можешь смело слать меня в задницу с такими проповедями, но я переживаю за тебя и твое состояние. Ты вся трясешься снаружи и внутри, тебя вертит так, что сердце или голова однажды просто не выдержат. Я не могу безучастно наблюдать за этим и никак не комментировать, потому что мне больно оттого, как люди разрушают тебя всю жизнь. С детства и по сей день. Безусловно, они стоят твоего внимания, но не всей духовной воли, когда в теле буквально не остаётся силы, чтобы удержаться на ногах. Никому из них нет дела до того, что может произойти с тобой в такие моменты. Ты гробишь себя, ты отдаешь так много, сколько ни один из них не стоит. Вспомни, хоть кто-то из этих людей хотя бы раз в своей жизни рвал сердце за тебя так, как это делаешь ты? Кто-то сидел у твоей кровати, не отходя и держа за руку? Кто-то покупал самые лучшие продукты и лекарства, когда ты болела? Кто-то уделял тебе столько времени, сколько ты впустую выкидываешь на них, забывая про собственные потребности? Я понимаю, что нужно отдавать любовь и доброту, но не на грани собственной жизни. К окончанию моей маленькой речи она вся сжалась, скрутилась калачиком под моим боком, никак не отвечая на заданные вопросы. — Послушай, я люблю тебя. Твоя жизнь для меня дороже всего. Я не способен стоять в стороне и давать тебе убивать себя заживо, чтобы только угодить им. Я хочу быть с тобой, хочу наблюдать за твоим пробуждением и обсуждать то, что для нас обоих важно, знать твоё мнение и высказывать свое. Я хочу, чтобы у нас было общее имущество и жилье, чтобы мы вместе ездили путешествовать и если возвращались, то в один дом, в одну постель. Для меня важна ты, твои взгляды и принципы, твои моральные ценности. Я хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы с каждым годом поднималась вверх по карьерной лестнице и, подводя итоги, становилась успешнее. Хочу, чтобы поставленные цели рано или поздно получилось реализовать, хочу вырастить наших детей вместе и дать им достойное образование, благодаря которому они смогли бы найти хорошую работу. Пока я могу отвечать только за себя и не имею никакого отношения к тебе или детям, не имею права говорить с тобой в таком тоне, но, пожалуйста, держись за жизнь. Я приложу максимум усилий, чтобы доказать — смысл твоей борьбы есть, если вдруг ты сама его потеряла. Ты сколько угодно можешь думать, что мешаешь всем вокруг и что без тебя станет лучше, но я точно знаю, что всю ту энергию, которую ты излучаешь, невозможно заменить искусственным способом. Ты действительно рулевой для всех и всего, ты заряжаешь и подпитываешь, ты — двигатель, благодаря которому все мы окончательно не сошли с ума. Твоя забота, любовь и внимание заслуживают ответной реакции, конечно, они должны быть, чтобы ты могла перезагружаться. Я понимаю, что тебе сложно постоянно быть подушкой безопасности для всех, что хочется отдохнуть и отпустить ситуацию хотя бы на несколько часов. Я понимаю. Но это не повод прекращать жить. Тебе нужен перерыв. — Мне его никто не даст, — от долгого молчания тонкий голос стал до неузнаваемого хриплым. — Я подстрахую, — убираю упавшие прядки с её лба, получая возможность коснуться тёплой кожи. — У тебя будет время отвлечься. — Ты не должен делать так, это же мои родственники. — Ты прослушала все, о чем я тебе говорил только что, — слабо улыбаюсь. — Я запомнила главное. Ты любишь меня. Не обидишься, если я отвечу на это немного позже? Нужно устаканить в своей голове некоторые вещи. — Ты относишься к этому, как к теореме Фрейда по психоанализу, — продолжаю веселиться её серьёзности, но все так же поглаживаю спину, чувствуя, как утихомиривается сумасшедший хаос внутри. — Я подожду. Не торопись. София тянет руки вверх, окольцовывая мой живот. И когда тычется кончиком носа в небритую щеку, я забываю, что хотел сказать ещё. Ведь хотел же… Наощупь по дыханию нахожу губы, целуя их ранимо, невесомо, тихонько. Чувствую, как чужая ладонь поднимается к моей шее, а ноготки пробегают по впадинке между ключицами, царапая уязвимую кожу. Она податливо покрывается мурашками, сердце замирает на мгновение. София не торопится отвечать взаимностью, сначала выдыхает тёплый воздух на губы, согревая и располагая их к себе, следом обводит пальчиками контур, и только потом прикасается к мягкой гладкости, обхватывая нижнюю губу и втягивая её вместе с новым вздохом. Руки, пальцы, язык, присутствие — я впитываю все, что мне отдано, поглощаю, делаю своим. Она не из тех, кого так просто можно приручить, привязать к себе, и все же я пытаюсь. — От тебя вкусно пахнет. Рядом приятно находиться, — втягивает носом запах моего лосьона после бритья, вновь прилипнув к щеке, чем вызывает широкую улыбку на лице. Я уже куда свободнее обнимаю изгиб талии, избавляясь от виснущих пауз между нами, подвигаюсь ближе и впускаю в личное пространство. Лимонже щедро пользуется этим, мигом заполняя его собой, помещает ногу между моими, греясь. Пальцы остаются на косточках моих ключиц, иногда шевелясь, но в основном мерно лёжа в одной позиции. — Тёплый. Прости, что не отдаю сейчас что-нибудь похожее, а один только негатив. — Ему нужно выйти полностью, чтобы мы смогли начать лечение. — Примешь на себя бразды управления моей душой? — София неожиданно задорно хихикает. — Личный дьявол. — Гляжу, тебе стало легче, — щекочу кончиками пальцев бок её живота, радуясь положительным изменениям настроения. — Совсем чуть-чуть, — она смущенно сжимается, укладывая подбородок на моё плечо, и оказывается поразительно близко от моего лица. — Спасибо. Не делай мне больше больно, пожалуйста. — Если бы я знал, что ты на самом деле испытываешь, не позволил бы себе даже завести с тобой тот низкий разговор. — Прости меня. Моя девочка. Уставшая, раздосадованная, истощенная девочка.

♬ Missio — Who Do I Think I Am?

Я не стал больше понапрасну дергать её и оставил все выяснения полётов на потом. Сейчас ей требовался отдых, крепкий сон часов на десять, не меньше. Укутав вздрагивающие плечи одеялом, я обнял их поверх, и приложил губы к горячему лбу, уставившись в разводы фонарного освещения на потолке. Сам, как ни пытался, уснуть не смог — душили мысли. Каждый раз, когда казалось, что вот-вот задремаю, в голове щелкал тумблер, пробуждающий меня. В конце концов я перестал пытаться, занявшись куда более полезным делом — продумывал и планировал, как поступить дальше. Давид сходил с ума всю ночь, не ведясь ни на какие уговоры: бросался посудой, разбивая её в щепки; ломал мебель и свирепствовал, когда я отказывался выпускать его из комнаты. Перед его помутненным сознанием разверзалась своя картина — он был уверен, что сидит на станции и ждёт свой поезд, который уедет без него, а я, как враг народа, мешаю ему добраться до своего вагона. И сколько бы раз я ни повторял ему, что он в своём доме, в своей постели и в полной безопасности, это не работало. Я ощущал себя абсолютно бессильным. А ещё меня напрягало, что его звучные истерики могут разбудить внучку за стенкой. Наутро София мало напоминала собой ту, кем была прежде: её лицо и губы набухли от слез, под глазами вместо глубоких мешков образовалась опухоль. Когда она приоткрыла тяжёлые ресницы, глазные яблоки опасно замигали краснотой. Она выглядела и чувствовала себя отвратительно, почти сразу захлопнув веки, потому что прозрачная пленочка мешала безболезненно моргать. Я быстро сориентировался, принёс в мисочке тёплой воды и ваткой очистил область вокруг глаз от пелены, хотя эта опухоль пугала меня не меньше Софи. На рукаве кофты я заметил маленькое кровавое пятнышко — вероятно, ночью она терла глаза и это привело к ранке. Ничего, это поправимо, в интернете наверняка есть рецепты компрессов, благодаря которым вздувшаяся кожа опадет и примет обыкновенный вид. — Полежи так какое-то время, — советую, медленно вытирая ваткой вытекающие дорожки слез из-под ресниц. — Глазам нужен отдых, пусть они привыкнут к освещению постепенно, а не сразу. Дай организму адаптироваться. — Только не уходи, ладно? Я пододвинул к ней ладонь, которую она начала искать в пространстве, и сам взял её руку в свою, некрепко сжимая пальцы. Бледная и холодная, София изнывала в очередном приступе. — Это пройдёт. Это не страшно. Не паникуй. — Какой-то всемирный сговор. Сплошные капканы кругом. — Попытайся не шевелиться, лежи ровно и не напрягай зрение лишний раз. Не открывай глаза. Вторая её ладонь легла на мой затылок и прижала меня щекой к груди. Я осторожно отставил миску на тумбочку и не стал вырываться, подстраиваясь под изгибы, пытаясь как можно удобнее прилечь рядом. Если ей это нужно, если станет легче — пусть будет так. Переворачиваю голову набок и, закрывая глаза, касаюсь уязвимой кожи щекой, тихо дыша. Пальчики перебирают мои волосы, губы волнительно тычутся в макушку. Как бы ни пыталась скрыть нежность, ныне у неё удаётся это отвратно. Бледная холодность тела оставляет неприятный осадок. Я понимаю, что ничего не становится лучше, что сердце все так же тревожит и не даёт полноценно расслабиться. Мне нужно забрать Софию из этого места, от этих людей и событий. Хотя бы на несколько дней переместить в тепличные условия, где не будет новых проблем, упреков и ненависти. Можно с детьми, но лучше вовсе без них, только она одна, где никто не посмеет перекладывать на нее груз своих трудностей. И, конечно, желательно без моего присутствия — оно, как я уже понял, приносит одно разочарование и боль. — Прости за слабость, — сухие, распухшие губы едва шевелятся, шёпотом формируя слова. — Спасибо за неё. А то, знаешь, уже надоело убеждать себя, что она есть в тебе, когда ты сама никоим образом это не проявляешь. — Она есть. Просто давно трансформировалась в злость. На себя, на окружающих, на обстоятельства. Мне легче кричать, чем бесшумно плакать, зажав рот ладошкой. Я тихо вздохнул, кивнув, давая понять, что и сам это заметил. Неторопливо поглаживаю большим пальцем её запястье. — Они называют тебя мамой, это так непривычно. София улыбнулась, свободной ладонью стирая воду со щеки. Вернула пальчики в мои волосы, монотонно растягивая пряди в разные стороны, накручивая кончики. — Никогда не мог вообразить меня мамой? — Никогда. — И тем не менее сам сделал. — О да, ты стала почетной обладательницей моих активных сперматозоидов. Она приглушенно хихикнула, видимо, сравнение её позабавило. Размеренно и глубоко вздохнула, разделяя кудрявые прядки на моей макушке друг от друга. — Жаль за это не дают медалей. У меня есть три доказательства собственной победы. — Глаза сильно болят? — перевожу взгляд на измученное лицо, подушечкой указательного пальца касаясь шершавого уголка губ. Они стали эластичными и потресканными. — Мг, — тихо мурчит, осторожно приоткрывая ресницы. Заплывшее серой пленкой глазное яблоко и зрачок сфокусировались на мне. — И область вокруг рта тоже щиплет. Но я справлюсь. Это не так сложно вытерпеть. Приподнимаюсь на руках выше, на одном уровне с её головой, поймав вконец утихомирившееся дыхание. Касаюсь обескровленных губ мягко и нежно, почти невесомо, опасаясь поцарапаться. Она, как и было велено, не шевелится, только мерно дышит, задержав съехавшие ладони на моей шее. Сглатывает, позволяя подобраться к себе предельно близко. Я целую сначала верхнюю, затем нижнюю губу, неощутимо дотрагиваясь до болезненно пульсирующей кожи. В данный момент о её сухость и в самом деле можно порезаться, в отличие от сопереживающих глаз, на дне которых — океан невысказанных эмоций. Я ощущаю, как они застряли внутри её рта, забились в гортани, мешая сделать полноценный вздох. И губы, и тело, и сердце — острый кинжал, жизнь с которым и без которого одинаково невозможна. — Закрой, закрой свои глазки, — шёпотом прошу, в последний раз тронув в поцелуе губы. — Дай им передышку от боли. Ладонью накрываю лоб и часть век, медленно проводя вниз по лицу. У неё не остаётся выбора, только прикрыть глаза и лечь на подушку, взволнованно прижимая к себе кулачки. — Я схожу приготовлю что-нибудь покушать, а ты лежи и не вставай. Что ты хочешь? — Наверное, что-то сладкое, — неуверенно тянет, вытирая щеки. — Фрукты? — Я принесу целый поднос, — чмокаю кончик влажного носа, поднимаясь на ноги, и влезаю в тапочки.

♬ Harrison Storm — Sense of Home.

По дороге из спальни я заглянул к Давиду, проверил у него наличие еды и спустился в кухню. Мне необходимо было приготовить для мужчины что-то жидкое по типу бульона, а София чувствовала себя не настолько отвратительно, её хотелось порадовать чем-то вкусненьким. Выучив рацион для сердечников, я уже неплохо ориентировался, что можно принимать, чего лучше остерегаться, поэтому на кухне чувствовал себя, как рыба в воде. Сходу занялся готовкой горячего, фрукты и ягоды оставил на потом. Чтобы бульон был не безвкусным, а наваристым, решил проварить в нем грудинку — и безопасно, и сытно. От шинкования овощей меня отвлекла звонкая мелодия домашнего телефона. Сняв трубку, я поместил её между плечом и ухом, продолжая передвигаться в пространстве со скоростью света: — Да, я слушаю. — Гарри? — сконфуженный голос Рида запнулся. — Я пытался маме на мобильный дозвониться, но никто не берет. Она далеко? — Мама чувствует себя плохо. Я заставил её прилечь и отдохнуть. У тебя что-то важное? — Завтра последний день сдачи контрольного эссе. Обычно мама проверяет то, что я пишу, у неё же опыт в таких делах. — Ты можешь скинуть мне на электронную почту, я прочту и сделаю правки, — советую, между делом убавляя на плите огонь. — Ты? Удивление в его голосе заставило меня широко улыбнуться. Сколько же ещё тебе придётся во мне талантов открыть, мой мальчик. — Благодаря кому по-твоему статьи, попадающие на страницы журнала, пользуются популярностью у читателей? — Тебе точно не сложно? — переспрашивает, чтобы удостовериться в моем отклике на его просьбу. — Там не много. Вместо ответа я продиктовал адрес своей почты и сбросил звонок, не давая сыну времени сомневаться лишний раз. К тому моменту, когда бульон был готов, а я очищал от кожуры киви, на телефон пришло уведомление о новом письме. Решился таки. Гипотетически можно было считать, что Рид дал мне шанс помочь ему, что брезжило тусклым светом в конце тоннеля. Подобраться к нему будет непросто хотя бы потому, что он всегда и все анализирует. Если я продолжу вести себя подобающим образом, то смогу закрепиться в его глазах неплохим парнем. Но мне ведь этого мало. Я хочу, чтобы он знал, что может на меня положиться, чтобы доверял и мог обратиться в обиход матери. Ради этого придётся попотеть, но лучше двигаться медленно, чем не двигаться вообще. С девочками все намного сложнее и тоньше, так что верный союзник в лице Рида сейчас будет как нельзя кстати. Темой эссе стал заголовок «Завтрашний день никто не отменял». Автор взял за основу историю из своей жизни годовалой давности и посредством её демонстрировал читателю основную мысль, которая заключалась в том, что жизнь продолжается, какими бы печальными, грустными или трагическими ситуациями не изводила вас судьба. Рид вёл речь о сложном детстве в постоянных разъездах между странами, о проблемах со здоровьем сестры и дедушки, о конфликтах внутри семьи, каждый раз напоминая, что трудности лишь закаляют, даже если кажется, что тебя бьют палкой, чтобы больше не смог встать. Существуют вещи, на которые мы просто не в силах повлиять, проще говоря, дерьмо случается. И наша задача — выстоять, выдержать, сцепить зубы и терпеть. Не бывает бесконечно плохо, рано или поздно наступает рассвет, слабый отблеск надежды на лучший исход. Нам приходится подниматься — и это лучшее доказательство нашего характера и силы духа. Завтрашний день все равно наступает, как бы ни ломало в сегодняшнем. — Ты знала, что наш сын талантливо владеет словом? — задумчиво интересуюсь, подавая Лимонже трубочку для сока. Она обхватила её губами, не поднимаясь, потянула жидкость на себя вместе с воздухом, и медленно сглотнула, лёжа на подушке. Приоткрыла глаза, забирая из моих рук очищенные дольки апельсина. — У него много чего хорошо получается, — буднично резюмирует, неторопливо жуя мягкий бархат. — Хоть в чем-то он пошёл в тебя. — Рид тратит много времени на баскетбол, но на мой взгляд, ему стоит больше энергии тратить на текст. Эссе, которое он написал для школьного предмета, ничем не отличается от профессионального рассказа или статьи. — Даже не вздумай заявить ему о таком. Пусть сам выбирает, чем хочет заниматься. Если спорт, значит, спорт. Тренировки никак не влияют на его умственные способности, он может продолжать писать, но ни в коем случае не заменять одно другим. — Я бы настоятельно рекомендовал обсудить это с ним. — Гарольд, — похолодевший тон голоса вынуждает закатить глаза. Она думает, что я должен испугаться? — Пока Рид не считает нужным выделять из повседневной жизни время для писательства, не стоит навязывать ему эту мысль искусственно. — Что, если он просто не видит себя в этом или не считает достаточно хорошим? Необходимо дать ему знать, насколько интересное будущее может его ждать, если он не остановится. — Стайлс! Не нужно проецировать на ребёнка свои амбиции. Рид способен самостоятельно сделать выбор. — Хватит рычать, гарпия, — вынимаю пустую чашку из стального захвата ладони, звучно стукнув донышком о прикроватную тумбочку. — Я не жажду навредить. — А я не пытаюсь показаться сердобольной мамашей, — смягчается, но все ещё держит меня на прицеле. — Просто… Это же Рид. Он всегда самостоятельный, всегда ответственный. Я доверяю ему и хочу, чтобы ты тоже доверял. Склоняю голову набок, большим пальцем вытирая скопившуюся в уголках её глаз влагу. София морщится, сведя скулы, от неприятных ощущений, но молчит, стойко их выдерживая. Ещё несколько раз я провожу ваткой по уязвимым местам, где покрасневшая или раздраженная кожа от частых почесываний. Вокруг рта образовалась белесая плёночка, которая сейчас потрескалась, и теперь частички её покрывали пухлые губы, словно снежинки. — Как там дедушка? — Я отнес ему завтрак и уже забрал пустые тарелки. Он принял лекарства и теперь спит. — Хорошо, это хорошо, — сминая в ладонях одеяло, она кивает, облегчённо вздыхая. — Тебе бы тоже не мешало выпить таблетки. Ты уже в состоянии проглотить их беспрепятственно. Несколько мгновений она косится на упаковку медикаментов в моей ладони недоверчиво и даже с каплей недовольства, но возмущаться или препираться со мной не имеет смысла. Я понимаю, что это нужно для её блага в первую очередь, поэтому под любым предлогом заставлю это сделать. После осторожно поднимается на ладонях, и прижимается к спинке кровати. Забирает из моих пальцев круглые таблетки, неспешно запивая их водой. — Ты не мог бы принести мой ноутбук? — Не мог бы. Никакой работы и даже развлечений, никаких фильмов или книг. Твоим глазам нужно прийти в себя после пережитого стресса, поэтому ты лежишь в постели и чиллишься до конца дня. — Лежу и всё? Я столько времени упускаю даром! — А чтобы ты не вздумала меня обмануть, я закрою тебя на ключ. Первый удар прилетает мне в плечо, второй, уже куда болезненный, в предплечье. На лице Лимонже застыла гримаса едкого презрения и бессилия перед моим равнодушием. — Отпустило? — Иди к черту. — София, мир не развалится пополам, если ты на один день из него выпадешь. Это всего лишь сутки, за которые ты поправишься и завтра же приступишь к выполнению своих обязанностей. — Тебе легко говорить, ты даже не работ… — прежде чем успела закончить, она прикусила язык, застыв с широко раскрытыми глазами. — Я имела в виду… — Если ты начнешь объяснять, что подразумевала, то ещё сильнее запутаешься, разозлишься и мы опять поссоримся на пустом месте. Оно нам надо? Полагаю, нет. Поэтому ложись и попытайся не открывать глаза. — А ты чем будешь заниматься? Складывая в неглубокую пиалу отстатки фруктов, перечисляю: — Для начала отредактирую эссе Рида, он ждёт и волнуется. Потом поеду в маркет и пополню запасы продуктов, их осталось не так много. Следом разгребу почту — видел краем глаза несколько предложений по работе. До обеда справлюсь, а там видно будет. Тихий вздох, выпорхнувший из её губ, ощущался отнюдь не облегченным. Она чувствовала свою вину? Переживала, что я не справлюсь? Полагала, что таким образом вешает на меня тяжбы, на которые мы изначально не договаривались? Понятия не имею, что так сильно расстраивало Софи, потому что в итоге ничего из этого не было правдой. Я не собирался упрекать её в чем-либо, ведь ситуация, в которой мы оказались, не зависела от нас, это просто случилось. Теперь нужно разобраться с последствиями и по возможности наименее безболезненно для всех участников. — София, — зову и не знаю, зачем. Наверное, чтобы убедиться, что она в порядке. Отставляю миску на тумбочку, освободив руки, и медленно разворачиваю её лицо к себе, вглядываясь в уставшие глаза. — Это состояние закончится. Все временно. Ещё две недели назад все было хорошо. Да, сейчас наступил сложный период, но он пройдёт. И мы снова сможем улыбаться новому дню и новым радостям, которые обязательно наступят. Мои слова не сразу возымели нужный эффект — она расплакалась. И продолжала вздрагивать, даже когда я обнял её и притянул к себе. Немая истерика без воплей и криков длилась до удушения долго, хотя находиться так близко друг к другу без желания задушить мне понравилось. От неё на километры разило безнадёжностью, но в то же время это чувство глушило все остальные бурные эмоции, делая Лимонже вялой и апатичной. В ней не осталось намерений бороться и что-то доказывать, она безучастно наблюдала за происходящим и покорно ждала, когда все закончится. Уже неважно, положительно или отрицательно, только бы всё прекратилось. — Мне остаться с тобой? — У тебя много дел. Занимайся ими. А потом как-нибудь загляни ко мне в перерыве. Если захочешь, конечно. — Оставить плеер с музыкой? — Я попытаюсь поспать, — потерянно бормочет, облизывая ссохшиеся губы. Я придержал ладонью холодную щеку, побуждая её посмотреть на меня из-под полуопущенных ресниц. — Ты ничем не поможешь, если сама свалишься без сил. Лучше один раз дать себе время на отдых, чем потом самой лежать на больничной койке. Верно я рассуждаю? — Спасибо, — неопределенно кивает, разрешая уложить себя на подушку и укрыть одеялом. — Спасибо. Не разругались вдрызг, и на том честь и хвала. Этого достаточно.

♬ PVRIS — Old Wounds.

Частично перекладывая на себя обязанности любимой женщины, я ума не мог приложить, что их окажется катастрофически много. Она контролировала буквально всё, начиная закупкой лекарств, заканчивая составлением графика для садовника, который приходил два раза в неделю и облагораживал задний двор. Чем занимался Давид все эти годы, если ключ от кладовки с инструментами и тот на связке Софии, а не у него? Я мало разбирался в их семейном укладе и правилах дома, но моё чутье намекало — всем здесь заправляет далеко не дедушка. А ведь хорохорился так, словно содержит всех. И что в итоге? Всеми денежными активами владеет и распоряжается София, по большому счету, она — единственный источник дохода. Так вообще можно класифицировать человека? В обед я вывел Лимонже-старшего на прогулку во двор. Заранее теплее одел его, обул, позволил опереться на себя. Было непривычно видеть мужчину таким спокойным и хладнокровным в мой адрес, обычно он корчил возмущенные рожицы, а теперь жизнь перевернула карты. Вот ведь как бывает! Я диву давался, что Софию он на дух не переносил и прогонял от себя, а мне позволял находиться рядом. Все же, голова и мозг — самые уязвимые в человеческом теле. Если сознание помутилось, то вероятность, что все будет работать, как прежде, ничтожно мала. Мы теряли адекватное мировосприятие Давида каждый день с бешеной скоростью. Периодически заглядывая к его внучке, я с довольством обнаруживал, что она спит глубоким сном. Её тело полностью расслабилось и согрелось под одеялом, отсутствие раздражителей и причин для беспокойства разгладило на лице хмурое выражение. Я смотрел на неё и понимал, что ради такой безмятежности готов на многое, в душе просыпались нежность и любовь уже на совершенно другом уровне. Мне хотелось сделать её счастливой, быт — комбинированным и лёгким в управлении. К таким выводам от простого созерцания я не был готов, поэтому до конца вечера не появлялся в спальне больше. Старался отвлечь себя насущными делами. Они быстро закончились, и в семь часов я очутился полностью свободен, не имея понятия, чем ещё загрузить свои руки и мысли. Чтобы не подниматься наверх, не шуметь и ненароком не разбудить пациентов своей персональной больницы, я устроился в гостиной на диване, листая настольную книгу, смакуя свежую запеканку. — Продается она по сей день замечательно. Я хорошо постаралась, — не без тщеславия хватается София, подкравшись ко мне со спины. — Ну книженция-то третьесортная… — бормочу с улыбкой, не отводя глаз от страниц, подмечая, как раздражает её подобное пренебрежение с моей стороны. Обожаю, когда она реагирует ярко и насыщенно, не прячась за масками. — Но на качество твоих трудов это ведь никак не влияет. Ты сделала возможным её появление на прилавках магазинов, за что тебе уважение и почёт. Лимонже прищурилась, сканируя моё лицо на искренние нотки и, оставшись под хорошим впечатлением от простодушного выражения, сонно потянулась. Прижалась грудной клеткой к моей спине, пальчиками шаря по белоснежным страницам в поисках чего-то особенного. — Эй, я тут вообще-то читаю! — Не ври, ты даже не фокусировался ни на одном абзаце, — ворчливо кусает меня за мочку уха, приглушенно хихикая. Наконец, останавливает ветер листиков, от которого мне мгновенно становится холодно, тычет пальцем в книгу. — Читай здесь. Я озадаченно нахмурил лоб, глазами останавливаясь в районе её ладони. Слегка сдвигаю ту в сторону и, откашлявшись, озвучиваю эпиграф к главе: — Я не знаю, как писать любовные письма. Но я хочу сказать, что всё моё существо открыто для тебя. С тех пор как я в тебя влюбилась, всё перемешалось и наполнилось красотой… любовь, словно аромат, словно ток, словно дождь. — Красиво. Правда? Молча киваю, переводя на неё задумчивый взгляд. — Никогда не испытывала таких светлых чувств. Поэтому мне интересно читать о них. — То, что ты бы хотела их испытывать уже говорит о многом. Игривость её сменилась меланхолией. А я наоборот пробудился ото сна, за время которого пытался прогнать из головы нежность от одного лишь взгляда в сторону Лимонже. Надеясь скрыть свои по-мальчишечьи доверчиво распахнутые глаза, я прикрыл книгу и отложил её на диван. — Выспалась? — И зверски проголодалась. — На кухне лимонный тарт и пряный горячий сидр, — ставлю в известность, силясь подняться, но она продолжает опираться на мои плечи, мешая двигаться. — Ты что-то ещё хотела? — Кого-то, — зубы вновь проезжают по моей мочке, но уже в куда более мягком ощущении. — У твоего дедушки поехала крыша, он невменяемый, — напоминаю, отшатываясь в противоположную от Софи сторону, — и он лежит этажом выше. Пальчики залезают под воротник моей футболки, ища доступные пути к телу. Кругами вертятся вокруг ключиц, то и дело скатываясь к грудной клетке. Ноготки царапают очертания вен. Это отвлекает. Я усердно игнорирую любое поползновение, понимая, что в ней говорит сиюмитный порыв, гедонизм одного мгновения, а не планы на будущее или лицезрение меня в роли главы семейства. Она не уступит своими принципами, не позволит мне быть выше или хотя бы на равных с ней. Всегда будет пытаться построить и указать место. Сейчас в ней говорит похоть. Кобре нужна теплая кровь бьющегося сердца. — София, я уже говорил тебе свое мнение на этот счёт. — Мы можем забыть о твоём постулате хотя бы на один вечер? — Нет. Ладошки застывают в одном положении на моем животе. Один невнятный кивок и они продолжат двигаться вниз, пока не достигнут желанных точек на моем теле. — Ты уверен, что готов на это? Если я обижусь, больше к себе не подпущу. Я осторожно вытащил одну её руку наружу, обхватывая своей исподнизу. Приложил губы к тыльной стороне ладони, штампуя маленькими поцелуями костяшки пальцев. Она всполошено забегала глазами от моих глаз к губам и обратно, выискивая ответы на дне почерневших зрачков. — Не нужно обижаться. Просто у нас ничего не получится, если мы каждый раз будем потакать своим слабостям. Я не хочу, чтобы ты попрекала мне потом и винила в… Пока говорил, отвлекся и не заметил, как она обошла диван, усаживаясь на мои бедра. Обняла за шею, приникая губами к щеке, умопомрачительно медленно выцеловывая кожу на подбородке Откинув голову назад, я закрыл глаза, порциями глотая внутрь горячий, искрящийся воздух. — Ты моя сила, а не слабость. Я нуждаюсь в ней больше, чем она сама подозревает. Хочешь, давай поженимся? Заведем ещё детей? Чего ты хочешь от меня? Чтобы я стала твоей любовницей? Как мне доказать? В её глазах плескалась гамма непóнятых мною чувств. Вернее, я понимал, но принять не получалось. Это было похоже на истерию, предотвратить которую мне только предстояло. Кожа горит, губы дрожат, вены на шее вздулись и пульсируют. Она не в себе, под действием лекарств, но точно не со мной сейчас. Мы натворим так много ошибок, если сорвемся. Я аккуратно перехватил её лицо, наиболее лояльно и осторожно поворачивая к себе, заставляя обратить внимание на то, что представляю собой не в её голове, а наяву. Бережно погладил пальцами скулы, разрешая полностью опереться на свои плечи и медленно угаснуть, опуская руки вниз. Она опала на мои ключицы, пораженно выдыхая. — Я не раз применял к тебе силу и заслуживаю таких ассоциаций, но мне не нужно ничего, пока ты в таком состоянии. Для меня важно, чтобы ты отвечала за свои поступки и слова, чтобы понимала, на какой шаг идёшь. Я ничего от тебя не требую и если ты думаешь, что должна платить за мою заботу, то ошибаешься. Я здесь, потому что я так решил. Запомни это и прекрати искать повод каким-либо образом отблагодарить меня. Ничего из того, что мне было бы противно совершать, я не делаю. Даже в случае с Давидом. Хорошо? София сухо кивнула, опуская взгляд от испытываемого стыда. — Мы успеем заняться любовью ещё сотни тысяч раз, но по правде говоря это не то, что тебе нужно сейчас. Не обесценивай свое горе. Тебе больно. Это нормально, так и должно быть. — Я не хочу, чтобы было! Я окольцевал её спину, удерживая на одном месте, когда эмоции настолько высоки и сильны, что могут сорвать чеку с гранаты. Пусть поплачет и успокоится, так она хотя бы в безопасности и под моим наблюдением, а не за рулём машины на сумасшедшей скорости на тёмной трассе. Злость её бежала впереди, предупреждая об опасности в радиусе ближайших километров. Нет ничего ужаснее моментов, когда София свирепствует: тучи сгущаются, в воздухе задерживается аура напряжения и грома, тёмного неба и безысходности, потому что тебя ничего не спасёт от её ярости. Лучше бы рыдала, честное слово, колючка. Поджимаю губы, краем глаза касаясь обнаженной спины под тонкой тканью. Неосознанно сглатываю, подмечая стойкий запах медикаментов, спирта и крови на коже. Осознание, что окружает её каждый день, неприятно скребет затылок. Я не хочу, чтобы она находилась в такой атмосфере с утра и до вечера, с ночи до утра, без остановок. Я не хочу, чтобы она контактировала с больными людьми или тем более угождала им во вред себе. Недосып, голодание, моральная и физическая истощенность считывается с её лица и тела мгновенно. Она высыхает и с каждым днем перестаёт быть похожей на удовлетворенную версию себя. Ничего не говорит и почти не озвучивает, как проходят её дни, но мне и не нужно слышать, чтобы знать. Кромешный ад без передышек. Желтые лучи от светильника скатываются по волосам тонкими дорожками, прочерчивая прозрачные линии на лице, подбородке, плечах и груди; скапливаются в ключицах, стекают по животу и рукам. Её тело до сих пор дышит свежестью и приятной шороховатостью, несмотря на обстоятельства, пытающиеся забрать из неё последние силы. Вольный дух сопротивляется, окрашивая щеки пунцовыми цветами, превращает Софию в смущенного подростка, растягивает на губах тусклую улыбку, взъерошивает кудрявые кончики прядей. Колючка, но какая же наивная на вид. Приманка для неопытных. — Мне кажется или ты завис? — пытливо изгибает брови, ожидая от меня реакции. — Мне кажется или ты на грани срыва? — беззлобно штурмую в ответ, не уступая в заинтересованности. Тяжело вздыхает, но продолжает мирно улыбаться. — Пока нет, Гарри. Ещё есть запас. — Всё совершенно точно катится в задницу, если я — Гарри. Ты вспомни, когда называла меня Гарри в последний раз? Всё под контролем только когда я Гарольд. Лимонже приглушенно хихикает. — Перестань. Я довольно неплохо справляюсь. Угрожающе жутко становится, насколько сильные чувства я испытываю к этой женщине. Моя рука проделывает короткий путь между нашими телами и ложится на бледную щеку. Она никак не реагирует и даже не поднимает взгляд, пряча его за трепетными ресницами. Подущечка большого пальца оглаживает скулу, тонкую кожу на подбородке, подбирается к уязвимому местечку за ухом. — Это такая редкость — найти по-настоящему своего человека в огромном мире одиноких людей. Иногда почти непосильная задача, — произносит, с сожалением поджав губы. — Но нас же это не касается, правда? Мы уже давно нашли. София перекинула глаза с пола на меня, не ожидая увидеть, что я уже давно смотрю на неё. Ощущение паники сомкнулось толстыми щупальцами страха на горле, взгляд потяжелел. Меня тряхнуло не по-детски от осознания, что мы всем всё рассказали. Теперь они знают. То, что я не до конца уложил в своей голове, сидело ещё в четырёх. — Я люблю тебя. — Так не любят, Стайлс. Не насилуют, не скручивают в рулон, не давят. Это не любовь. — Прими меня всего, как есть. Я знаю, насколько это сложно, учитывая целый ряд недостатков и тупых поступков из-за злости. Но я не такой и ты знаешь это. Ты знаешь, чего стоит моё слово и каким я могу быть, когда ко мне не настроены агрессивно. Прими меня, как мужчину, как отца своих детей, как человека, с которым можно построить семью. Я не настолько плохой, каким ты меня видишь. Я не потерян, это все лишь ответы на твою грубость, которая меня бесит. Но я обещаю принять их в тебе и смириться, не пытаясь исправить твой характер. Не разрушай все до основания опять, давай попробуем восстановить то, что нам обоим дорого. Мы сможем уберечь, если станем действовать вместе. Прости меня и мою несдержанность. — Мам, — судорожно сглатывая, заставляет нас прервать зрительный контакт и отвлечься друг от друга голос Патрис со второго этажа. — Ужин будет готов не раньше, чем через час, — отчитывается Софья, поднимая голову к дочери. — Там дедушка, кажется, не дышит.