смертоносный гедонизм

♬ Au/Ra — Ghost (Acoustic).

— Сахар? — приглушенно спрашиваю, обернувшись через плечо. — Два кубика, — кивает Лимонже, безэмоционально глядя в окно. Я бросил в чай рафинад и поставил перед ней чашку, присев за стол прямо напротив. Лезть ближе не хотелось — ночь и утро выдались тяжёлыми, мы провели их без сна, подготавливая тело Давида к похоронам. Я слегка удивился, когда подруги Софи приехали по первому её звонку, ведь я считал их теми ещё стервами, но последние десять часов они не отходили от детей, приглядывая и развлекая их. Это сильно нас выручило — появилось время переговорить с Бернадет, предупредить, что мы привезем тело к обеду, а ей стоит заняться поиском места на кладбище и созывом родственников на поминки. Отвезти Давида во Францию и похоронить на «родной земле» было желанием Софи, я не стал вмешиваться в их семейный устав. От меня требовалось быть рядом и поддерживать, что я пытался делать, лишний раз не жалуясь на неудобства. В соседнем доме отнюдь невовремя начался громкий скандал с криками и изводящими нервы упреками. Слушать и анализировать, пропускать через себя чужое грязное белье сейчас хотелось меньше всего. Я перехватил ладони Лимонже, ощущая, как они начинают дрожать, а желудок недовольно хнычет и сворачивается. Проявления этого состояния я уже успел изучить в её поведении, я знаю, как оно зарождается и к чему приводит. Я вижу — она готова броситься в атаку. И не сказать, что сама этого хочет, скорее боится, но происходящее сильно влияет, срабатывают банальные инстинкты и желание защитить, она просто не может не откликаться всем нутром на опасность. Как женщина, как мать, как неравнодушный человек. Сейчас это давит и пугает, в глазах страх и надежда, что ситуацию удастся разрешить мирным способом. Конечности потряхивает, по коже проносится табун мурашек, живот вибрирует от напряжения. Она сдаётся во власть эмоциям, сглатывая и чаще дыша. — Нет-нет-нет, тебя это не касается, — уверенно предупреждаю, сжимая побледневшие пальцы, удерживая ладони в своих руках. — Не вмешивайся. Пожалуйста, родная, не позволяй этому брать над тобой контроль. — Он причиняет ребёнку вред и может покалечить его. Какое он имеет право? Зачем так громко кричать бранные слова, ещё и дитя обвинять в том, что сам не можешь объяснить, как правильно поступать? Зачем бить? Откуда столько жестокости? Малышу же будет больно. Как он не понимает? Голос звучал тонко и пронизывающе, проникая под кожу, щипцами дергая моё мясо и артерии. Доверчиво распахнутые глаза смотрели прямо в мои, с откровенным непониманием задавая мне вопросы, ответы на которые я не знал. Вернее знал, но произнести вслух не смог бы ни за что — чересчур грубо и колко. Ныне она никак не была связана со взрослой женщиной, которая самостоятельно вырастила троих детей, обеспечила свою семью и дала каждому члену возможность жить так, чтобы не пришлось выбирать между любимым занятием и деньгами. Детская наивность отражалась на лице, в глазах, в поведении, даже в том, как крепко она сжимала мою руку, страшась её отпустить. Это напомнило мне меня несколько недель назад, когда я понял, что она — единственный человек, который может мне помочь; единственный, принять это от которого я готов без самоуничижения. — Пострадаешь в этой ситуации только ты: его мать ни за что не подаст на сожителя в суд, не станет разбираться и, скорее всего, встанет на сторону этого мужчины, прикрываясь тем, что мальчик просто довел его своим отвратительным поведением. Для тебя все закончится плохо. — Предлагаешь бездействовать? — неуверенно пошатывается, поднимая на меня затравленный взгляд. — Предлагаю побеспокоиться о себе, чего никто не сделает, кроме тебя: ни тот мужчина, ни та женщина, ни ребёнок. Мне не хочется говорить это, но приходится, потому что я переживаю не з остальных, а за твоё моральное равновесие, за детей, за семью. Если с тобой произойдёт что-то плохое, как мы обойдёмся без тебя? Что с нами будет? — Я убеждена, что при любом исходе событий ты сможешь дать им нужную поддержку и помощь. Ты смелый, сильный, решительный и одновременно с тем любящий, внимательный, заботливый. Я доверяю тебе не потому, что больше некому, я знаю, что ты справишься и будешь действовать верно в экстренной ситуации. Внезапно мы заговорили не о том. Ей хотелось, чтобы я обладал этими качествами, но их не было в моем характере в данный период жизни. Потеря Ники и работы вбила меня в землю, обнажив правду: я ни на что не способен без постороннего вмешательства. Меня с юности тащат за уши наверх, хотя я этого не заслуживаю и никак не оправдываю доверия в свой адрес. Был бы я на хорошем счету в журнале и в обществе, если бы не мать Софи? Разумеется, нет. Давид прав, я сам не отрицаю, что получал плюшки не за свою работу, а за проявление интереса к Николь. Она же не знала о моих чувствах к Софье, будучи уверена, что я тайно питаю к ней слабость и готов вернуться, если меня позовут обратно. — Не подвергай себя лишней опасности, — прошу с нехарактерной для хриплого голоса ранимостью. Нет никакой охоты конфликтовать и спорить. — Обойди её стороной и останься нетронутой. Мои плечи зябнут в мурашках и холоде, когда до мозга доходит смысл сказанного. Я до головокружения и тошноты боюсь, не готов, не хочу её потерять. Она никогда не была моей или со мной, но если стоит выбор между всеми этими вещами, я заставлю себя отпустить хоть на другой конец планеты, пусть уезжает и никогда не окажется больше рядом, только бы знать, что жива и дышит. Громадный кол расширяется в глотке, не пропуская воздух, становится трудно дышать и воспринимать реальность. Она до помешательства мне дорога в своей независимости. Не касаться, не говорить, никак не контактировать и не влиять, лишь глядеть и впитывать энергию, спрособную подчинить меня полностью. — Ты смотришь на меня как-то жутко, — взволнованно признается она, съежившись. — О чем ты думаешь? Я не могу уважать себя, нарушая собственные же правила. Потому что твёрдо обещая не дышать в её сторону секунду назад, сейчас я тянулся вперёд, заключая хрупкую спину и плечи в замóк. Одна рука обняла талию, вторая обосновалась вдоль позвоночника, блокируя возможность оттолкнуть, ладонь легла на затылок, пальцы нырнули в россыпь волос. Моментально схлестнувшись животами, я ощутил, что ураган в ней не утих, пока мы говорили — она дрожала вся: кровь, вены, кости. Пульс стучал до того отчётливо, что считывался моей кожей и ловил настойчивые вибрации. Софию крайне сложно успокоить, она горит сама и сжигает все вокруг, повелевая огнём, полыхая едким пламенем. Я столько раз получал травмы и это ни разу меня не закалило, я продолжаю стремиться навстречу, как будто прошлый опыт ничего не значил. А потом раздражаюсь, что, по большому счету, неразумно — сам же рвешься, сам даёшь разрешение на ожоги по всему телу. Но моя же. Фатальная, резкая, редкая, вся моя, до основания. Как отойти и отпустить, когда погряз весь? Она тихо вздохнула в моих руках. Я приготовился отступить. И теперь понял, в чем всегда была моя основная проблема — я не боролся за неё. Никогда не боролся. Бернадет запретила мне появляться в их доме — и я молча согласился. Николь приказала не приближаться к дочери-подростку — и я исчез с поля зрения. Хэби уехала — и я не стал искать её, чтобы вернуть в свою жизнь. Что я делал сейчас? То же самое. Я всем своим видом демонстрировал безразличие и терял бонусные очки, заработанные во время нашего разговора в офисе. Она дала понять, что готова доверить мне самое дорогое, что у неё есть, наплевав на мнение остальных. Она готова была пожертвовать какими-либо отношениями со своей семьей, чтобы вернуть меня в журнал. Она… В конце концов, поссорилась с дедушкой, только бы я остался. Почему тогда я продолжал делать вид, будто злюсь на неё за то, что было в прошлом? Мы в настоящем. И злился ли я на самом деле? — Ты мне кости сломаешь, если так сильно продолжишь сжимать, — тихо мычит мне в шею, холодными ладошками окольцевав мою поясницу. Холодные ладони и пальцы, как я стал подмечать, постоянно млели, их сводило судорогой. Всему виной проблемы с сердечно-сосудистой системой. — Поехали домой, — сдержанно просит, хотя её внутренности сотрясаются и крутят барабан в желудке. — Я очень хочу домой. Хмурюсь. — В Амальрик? Ты хочешь во Францию? — Хочу, — тычется носом мне в шею, крепко обнимая обеими руками. — Только с тобой, не одна. Откровенность вышибала из меня рассудок. Когда она была такой искренней, честной, когда доверчиво льнула ближе, когда не желала отпускать от себя, когда стремилась к чему-то общему, я терял всю свою осторожность. В конце концов, вчера мы так и не договорили, Патрис прервала нас, пришлось опять срываться и бежать, а найдя бездыханное тело все разом вылетело из головы. К моему удивлению, София не дрогнула, не заплакала и не сорвалась в истерику, все её действия и указания были четкими, понятными мне и детям. Вероятно, она готовилась к смерти дедушки морально после слов врача о том, что это произойдёт совсем скоро. Нам всем было жаль Давида, но с его уходом появилось много новых проблем, которые требовалось решить первым делом, из-за чего времени на скорбь не оставалось. Взять выписку из медицинской карты, оформить справку от лечещего доктора, заверить их нотариально, чтобы не возникло вопросов у местных властей — он не жил в Амальрике несколько лет после переезда к внучке.

♬ Yungblud — Hope For The Underrated Youth.

Бернадет встретила нас волчьим взглядом и первым делом потащила меня на серьёзный разговор, который, впрочем, не обошелся без участия Софи. Как только вторая увидела, что первая щурит в мой адрес глаза, пошла следом и нехотя оказалась зажата между двух огней. Жоффри с женой услужливо раскатывались ковриком перед детьми, Каролиной и Надин, нацепив маски гостеприимных хозяев. Я подумывал оставить подруг Лимонже в Португалии, но обе женщины и слушать меня не стали, заняв свои места в частном самолёте. Розет, Патрис и Рид, переживавшие вторые похороны за месяц, больше терпели взрослых, чем говорили с ними о чем-то толковом. Они заметно устали, если учитывать, что прадедушка был им роднее Николь, ведь жил вместе с ними, и лишь вежливо кивали головами на утешительные речи и слова о том, что «дедушка в лучшем месте сейчас», а с ними «все будет хорошо». — Что ты делаешь здесь и почему прилетел? — вцепилась в меня Берни, стоило нам оказаться за дверью гостиной, в коридоре, где никто не мог слышать её едкое шипение. — Ты был там? Ты говорил с ним? — Ба, какое это имеет значение уже? — протиснулась между нами София. Ситуация повторялась, несколько недель назад она также защищала меня перед дедушкой, что, к сожалению, не защитило его. — Я знаю, как Давид относился, как реагировал на любое упоминание о тебе! Ты говорил с ним перед смертью? Я осторожно отодвинул Лимонже-младшую в сторону, стараясь обезопасить её от радиактивных лучей ближайшей родственницы, и выпрямился перед женщиной, давая понять, что мне стыдиться и скрывать ничего. — Я был не «там», а в доме своих детей, потому что они важны для меня, я хочу быть рядом и поддерживать с ними связь, на что имею законное право. Да, я говорил с вашим бывшим мужем и не раз. Ни один разговор не заканчивался на положительной ноте и в этом нет моей вины. Давид отказывался воспринимать меня серьёзно, эта война происходила исключительно в его голове, я же ни разу не пытался кому-то что-то доказать. — Я не сомневалась, что ты в этом замешан, что ты виноват в его смерти, — она обрушивает на меня свой слепой гнев, вызванный потерей близкого человека. — Ты сама понимаешь, что говоришь? — не выдержала её внучка, вновь подавая голос. — У тебя есть медицинское заключение! Гарольд не виноват в том, что сердце дедушки не выдержало приступа. — А кто его до этого приступа довел?! Меньше всего мне хотелось, чтобы Соня присутствовала рядом в такой момент. На неё и так свалилось чересчур много и сразу, помощи от семьи все это время она не получала, как и малейшего внимания. А теперь ещё и вместо молитвы в храме за упокоение и прощение души дедушки, она вынуждена слушать всю ересь и желчь, которую ничто и никогда не сможет выкачать из её кровных родственников. Берни оскорбляла меня, человека, который стал для Софи важен и в какой-то степени дорог, пусть и своеобразным образом, и это она, как всегда, была не намерена поглощать молча. Мне больно, потому что они беспрестанно делают больно ей. — Иди к детям, — тихо прошу, подталкивая истощенное тело к двери в гостиную, но она упрямо хватается за мою шею, ранимо прижимаясь к грудной клетке. — Иди, не нужно это слушать. Ты все равно сочувствия не дождешься. — Пусть она просто отстанет от тебя, — опустошенно шепчет мне в щеку София, зажмурившись. — Отстанет, отстанет, отстанет, пусть все отцепятся от тебя. Жар пронесся по моим венам, стоило мне поднять взгляд на Бернадет, побагровевшую от ярости. Одновременно с тем любовь, выражающася через слова, прикосновения, поступки моей женщины, затапливали трепетной нежностью. Я качался на волнах в комфортной лодке, но волны эти состояли из ледяной воды и надвигающегося айсберга, твёрдо надеящегося разрушить и лодку, и меня, и моё умиротворение. Бабушка Софи перестала контролировать себя и, сжав волосы внучки на макушке, силой попыталась оттащить её от меня, причиняя физический вред. Лимонже взвизгнула от боли, выворачиваясь из стальной хватки, замахала руками во все стороны, теряя координацию в пространстве. Почувствовав опасность, я притянул её ближе к себе, свободной рукой обхватив кисть Бернадет и вывернув запястье в другую сторону. София всхлипнула, схатилась обеими ладонями за голову, прилагая попытки, чтобы выкарабкаться из западни, ненароком саданув меня локтем в бровь. Горячая пульсация пронеслась по всему телу, вынуждая потерять выигрышную позицию. Я едва не свалился на спину, если бы она вовремя не поддержала меня под ребрами, юркнув под бок ловкой мышкой. — Ты уверена, что способна отречься от семьи из-за убившего Давида человека? — гневно взревела Бернадет, вырывая руку из моей хватки. — Ты понимаешь, что возврата больше не будет? Я устала прощать каждый твой косяк. — Да иди ты прямиком в пекло вместе со всей своей семьёй, — враждебно гаркнула в ответ София. По ней было видно, что она хотела сказать так много, что в итоге не смогла вымолвить и слова. Все эмоции, ютившиеся внутри, попросту поглотили её всю, без остатка. — Пошли вон из моего дома! И только попробуйте на могилу заявиться — обоих за решетку усажу. Я согнул локоть на животе Софьи, отрезая от агрессивной женщины объятием. Закрыл собой и глубоко выдохнул, слыша громкий стук отдаляющихся каблуков. Гребаный сюрреализм, подрывающий мозг. Мне-то нет дела, а детей жалко, им даже с дедом не дадут проститься по-человечески. Прикладываю к пульсирующей брови холодное серебро кольца, сморщившись от неприятных ощущений. София осторожно подняла голову, с опаской взглянув на меня, как бы проверяя на глаз общее состояние. Я лишь невесело усмехнулся осознанию, что в очередной раз все испортил. — Сильно боднула? — она сопереживающе ощупала подушечкой пальца мой лоб. — Прости, пожалуйста, я не специально. — С ударами у тебя всегда был полный порядок, — едва заметно киваю, выпуская наружу короткий смешок. — Если бы ты приехала сама, все прошло бы намного спокойнее и без запретов. Извини, я не специально. — Пусть засунет свои ограничения себе в зад. Похороны через час и они состоятся, хочет она того или нет. Я возилась с ним последние девять лет, я платила за лечение каждый год, я содержала и кормила, я имею право идти за гробом, потому что даже этот ебучий гроб купила я! — истошно отплевывается Лимонже. — Розет, Патрис и Рид будут со мной, пока Давида не опустят в землю, а уж помянуть мы можем и в узком кругу, для этого не обязательно со всеми остальными ехать обратно в дом Бернадет. Мы можем остановиться у тебя? Я имею в виду… Можно девочкам у тебя тоже переночевать? Мне так неудобно перед ними за всю эту ситуацию. — У нас. Они могут остаться у нас хоть на всю неделю, если только не будут клевать тебе мозг и в очередной раз говорить, насколько неправильный выбор ты сделала, повторно впустив меня в свою жизнь после всего, что я натворил. София благодарно чмокнула меня в губы, потом в подбородок, и наконец за ухом, прочно втискиваясь в моё тело своим. Я неторопливо провел открытыми ладонями по её вискам, оглаживая мягкие волосы с закрытыми глазами. — Спасибо, что помогаешь мне со всем этим беспорядком. Спасибо, что помог омыть, переодеть, перевезти дедушку и уладить документальную волокиту благодаря своим связям. Я найду способ отблагодарить, но чуть позже. Мне бы одной было очень страшно. Спасибо. Спасибо, что поддерживаешь и говоришь хорошие слова, что любишь без повода, что проявляешь чувства в мой адрес, не стесняясь, что даешь понять, насколько я ценна для тебя. Правда, это очень-очень важно для меня, даже когда я забываю сказать тебе об этом или как-то странно реагирую на твои слова. — Мы с тобой все-все обсудим, не спеша и в деталях, когда нам никто не будет мешать. Но ближайшие несколько часов придётся пережить. — Уже мечтаю оказаться с тобой наедине без назойливых глаз, — тихо бормочет мне в плечо, с трудом вздыхая. Не существует ничего на свете, что могло бы сделать меня более счастливым, чем то, что я в итоге услышал. Как так получается, что человек, который уничтожает тебя своим отказом, является единственным, кто возрождает после? Это несправедливо, хоть и закономерно.

♬ Julia Michaels — If You Need Me.

Это был чудовищно сложный физически день. Морально тоже, но физически сильнее. Если бы не Бернадет и Жоффри, было бы легче, если честно. Они пережили неожиданный стресс — если мы были с Давидом все это время и хотя бы на подсознательном уровне ждали летального исхода, то для них это являлось сиюминутным шоком, но рот обоих не закрывался ни на секунду. И это так сильно било по мозгам! То им не так, что мы не подготовились никак к похоронам, то от нас никакой пользы, потому что мы тоже мало осведомлены в захоронении тела, у них нашелся сто и один повод, чтобы причитать. Я не понимаю, откуда в людях столько яда? Просто не закрывается рот! Оба бегали, будто с пропеллером в заднице, достали всех присутствующих своими дурацкими вопросами и суетой. Много шума, а толку нет. Сначала я оспаривал их слова в свой адрес и адрес Софи, а потом настолько устал, что молчал на любой выпад в свою сторону, даже когда они пытались пристыдить нас при чужих людях. Теперь-то я понимаю, что они делали это нарочно. В церкви на меня накатила ужасная меланхолия — атмосфера ладана, икон и свечей все же делает свое дело. Несмотря на то, что я держался весь день молодцом, там уж не смог сдержать грусти, потому что… черт возьми, мы боролись за его жизнь так долго и усердно, столько сил потратили с этими лекарствами, докторами, капельницами. Как бы там ни было, моя вера и душа были с Давидом, я надеялся на положительный исход, несмотря на то, что врачи убеждали нас в обратном. На кладбище так сморило, что я безмолвно стоял с каменным выражением на лице, терпеливо ожидая окончания официальной части. Не потому, что сильно горевал, а потому что окончательно истощился — все эти люди пришли со своих домов, посидели пару часов и ушли, а мы столько суток подряд не спали, да и последние не выдались легкими. Мне не хотелось ничего, разве что выпить, но следовало сначала отвезти детей домой, помочь им обустроиться в незнакомом доме, а потом уже позволить себе расслабиться. Так и поступил. Только сидя на привычной, казалось бы, взгляду кухне, своей кухне, сжимая в ладонях стакан с виски, я не мог сообразить, что мне нужно делать. Все вокруг неродное, холодное, не моё. Зябкость пробирает до костей и пить уже не хочется. Ничего не хочется. Едва слышные шаги Розет пускают мурашки по спине, и когда она обнимает меня сзади, укладывая подбородок на плечо, прозрачная посудина сама выскальзывает из моих пальцев. — Мне показалось или бабушка тебя недолюбливает? Если уже даже ребенок это заметил, то причины должны быть веские. Я сосредоточенно молчу. Розет продолжает: — Она очень злобно отзывается в твой адрес. Сегодня мы шли вместе на кладбище, так Бернадет и Жоффри разговаривали о том, что… Они говорили, что ты маму вынудил уехать из города много лет назад, что это ты виноват в том, что она больше не приезжала сюда. Меня сначала откровенно щелкнуло обидой, мол, она серьезно позволила это озвучить в таком тоне в присутствии моей дочери? Я стал анализировать, почему вдруг вообще изумился. Она же всегда была такого мнения обо мне. — Мне неважно, расскажешь ты мои слова своей бабушке или нет, но я устал пытаться изменить мнение вашей семьи на свой счет. Я трачу слишком много сил на то, чтобы казаться в глазах этих людей лучше, чем они состроили в своей голове. Я устал. Моя совесть чиста — я знаю, что прилагал максимум своих усилий для того, чтобы твоей бабушке, Николь, было хорошо и она могла положиться на меня в издательстве, чтобы твоему дедушке стало лучше, чтобы твоя мама была защищена. Если кто-то не хочет замечать мои старания, я не могу постоянно подстраиваться, чтобы угодить этим людям. — Если они не в состоянии оценить твой труд, это не значит, что его не существует, что ты стараешься мало. — Я делал достаточно. Я делал действительно много, просто эти люди никогда не увидят во мне положительных качеств, никогда не оценят мои старания, никогда не подумают, что мне требуется хоть немного сочувствия. Как бы я ни пытался быть черствым и сухим, даже в адрес Бернадет, я по-прежнему не таил злобы, желал добра и общался с ней весь день уважительно. Я не имею права отвечать за её поступки и слова, раз сама она на мою отзывчивость нагло врет, сочится презрением и лживостью. — Она и с мамой постоянно ссорится, все время находит изъяны в Патрис и вечно её критикует, как и меня. Она просто невоспитанная хамка и не умеет жить с другими людьми, раз даже дедушка от неё убежал к нам. — Я не преследовал цели, чтобы все закончилось так. Я был бы в восторге, сложись все иначе, мирно и полюбовно, без громких и пафосных предисловий об отречении. — А я думаю, что нет нужды навязываться тем, кто так легко готов от тебя отказаться. Они предадут при любом удобном случае, лучше избавиться сразу. В её словах был смысл и я сам согласен с мнением на этот счёт, но ведь не прохожие, это ближайшие родственники. София нуждается в их поддержке, в момент душевного упадка они должны держаться вместе. Горе сплачает. — Всё не так просто, родная. Твоя мама связана со своей семьёй намного сильнее, чем может показаться на первый взгляд: наследство, доля в издательстве, кресло главного редактора… — Как будто ты сам не знаешь, что мне ничего из этого не нужно, — безапеляционно прерывает перечисление Лимонже, перебивая меня. — Тебе, ты говорил, тоже. Или что-то изменилось? Розет напряглась, мышцы на её животе сократились. Она замерла в ожидании моего ответа. — «Бомонд» до сих пор занимает огромное место внутри меня, это никуда не делось. Но с журналом покончено и возврата назад не будет ни под каким предлогом. София обошла барную стойку и уселась на стул напротив нас. Перехватила из моих пальцев стакан с алкоголем, отняв его нагло и уверено. Я собирался сказать, что не планировал пить, как она швырнула посудину на край стола, позволяя ей соскочить на пол и с треском разлететься осколками в разные углы помещения. Мои ресницы моргнули от резкого звука, следом вместе с глазными яблоками двинулись к виновнице утраты не слишком ценной вещицы. — Розет, тебе нравится в Амальрике? Девочка медленно разжала ладони, отшатнувшись от меня в сторону. Непонимающе забегала взглядом между мной и матерью. — Ты не против провести здесь ближайшие полгода? Пришёл мой черед распахнуть глаза, уставившись на Софию с тотальной растерянностью: — Объяснишь? — Ты сам говорил, что у меня в крови чутье по поводу наполнения этого журнала, что не справишься один. Тебе больше не понадобится делать это без меня. Мы вернёмся в редакцию и ты продолжишь заниматься любимым делом в любимом месте. Воздеваю глаза в потолок, цокнув языком. — Даже не начинай это дерьмо заново. Ты не будешь воевать с Бернадет. Никто вообще больше не будет тратить на это ни единой эмоции. Я улавливаю ход твоих мыслей и… Блять, София, нет! — Мне уйти к себе? — неуверенно шепчет Розет. — Пожалуйста, сделай это, — киваю, возвращаясь к бешенным женским глазам. — Я уже не раз видел эти искорки, меня тошнит от них. Мы не будем никому мстить, ты поняла? — Она должна ответить за свои слова! Ты ни в чем не виноват, а она же всему городу будет говорить, что тол… — И замечательно. Пусть сплетничает. Меня интересует мнение детей на этот счёт, и если они понимают, что я чист, то до остального мне нет дела. Моя репутация давно под плинтусом, один грязный слух не испортит болота, в котором я кувыркаюсь уже лет десять. — Как же ты будешь жить здесь? Ходить по улицам, видеться с людьми, вести дела? Они не дадут и шагу ступить без осуждения и шёпота за спиной. — Кто сказал, что я собираюсь? Она притихла, застыв с выражением абсолютного ступора на лице; ни одна мышца не шевелилась. — Твоя жизнь не стала хуже после переезда, почему моя должна? Мне 38 лет, я имею все, что мне нужно. Я смогу обеспечить себя и здесь, и в другой стране, в этом нет проблемы. Меня больше ничто не держит в городе, где каждая собака упоминает моё имя за завтраком. — Всё, что хочешь? — с лукавой улыбкой, явившейся передо мной впервые за долгое время, переспрашивает. Я накрыл ладонями острые костяшки её пальцев, уверяя: — У меня есть всё, о чем я мечтал. Ещё бы оно само хотело стать моим, счастью не видать бы предела. Я опять поднимаю эту тему и сам понимаю, что напрасно это делаю. Правильнее опустить свои потребности на некоторое время, дать возможность Софи и детям оклематься в новой версии их жизни без дедушки, в чужом жилище, в другой стране. Неизвестно, как бы я сам чувствовал себя, окажись на их месте. Если я хочу, чтобы они видели во мне отца, надёжного партнёра и союзника, необходимо действовать постепенно, открываться и завоевывать внимание шаг за шагом, позволять привыкнуть к себе, своему характеру и намерениям. Ни одна крепость, бравшаяся нахрапом, долго не оставалась при власти захватчиков. Для такого хрупкого механизма, как детская психика, требуется тактика и детальный расчёт. У Розет, Патрис и Рида разные характеры, значит, и подход должен быть индивидуальный. Нельзя все сломать, а я могу своей грацией бегемота в пчелином улье. Мне понадобится мно-о-ого терпения. — Ты хорошо справилась сегодня, — перевожу беседу в другое русло, соскакивая с острой грани. — Только совсем не спишь уже которые сутки. Отправляйся прямо сейчас, ладно? Я обеспечу, чтобы тебя не беспокоили, пока ты сама не выйдешь завтра. Лимонже подперла подбородок кулачками, с любопытством разглядывая меня. — Я могу попросить остаться со мной хотя бы до утра? Я не уверена, что смогу уснуть так запросто, как мне бы самой хотелось. До сих пор картина перед глазами стоит и никуда не уходит. Её пальцы в задумчивости обвели линию чувственного рта. Я сдержал тяжелый вздох, внутренне примиряясь с тем, что даже в таком побитом состоянии она оствалась красивой. Сидя в своей пижаме и моем длинном махровом халате с огромным капюшоном была такой одомашненной и родной, что не влюбиться в неё тринадцать лет назад не смог бы никто, что уж обо мне речи вести. Низкий небрежный хвостик, выглядывающий из-под воротника, задорно подпрыгивал при каждом повороте головы. Я засмотрелся на него, мысленно рассуждая, что сейчас со стороны мы выглядели, как та самая парочка, которая решает вместе сваливающиеся на неё проблемы, а когда внешний мир остаётся за порогом, когда нет чужих осуждающих взглядов, всё… спокойно? Тихо. Умиротворенно. Между нами ещё никогда не наступало понимающей тишины и вот, похоже, пришло время для неё. — Твоё молчание очень тяжёлое, — хмурится София, осторожно поглаживая большими пальцами ребра моих ладоней, лежащих поверх её. Склоняет голову набок, со страхом вглядываясь в моё лицо. — О чем ты думаешь? — О тебе, — коротко жму плечами. Слишком очевидно, зато правдиво. — Я знаю, моё поведение кажется тебе странным. — Ничуть. — Я боюсь натворить глупостей на эмоциях. — Я тоже. — Если я сделаю что-то не так… — Мы обсудим это. — Что? — вынырнув из собственных размышлений, уточняет Лимонже. — Разговор проясняет многие аспекты недосказанностей. Если кто-то из нас оступится или расценит поведение другого сквозь искаженную призму, мы просто поговорим и решим это. Вместе. — Не уверена, что самолюбие каждого позволит подобную практику. — За этот месяц мы могли рассориться примерно семьдесят раз. И все же сидим друг напротив друга. София опустила взгляд на мои руки, сглатывая. Спустя короткую паузу прислонилась к тыльной стороне моей ладони с закрытыми глазами подобно щенку, ожидающему заботы, но не умеющего высказать этого. Войны с родственниками окончательно вытрясли из неё силы, которые раньше она применяла на борьбу со мной. Бежать от меня хотелось, но не представлялось возможным — слишком большой запас истратила за короткую дистанцию. — Останься рядом. Каким-то совершено чудесным способом пойми, что нужен мне, прояви мужество, терпение, и останься. Я знаю, мы не в фильме, где герои ловят каждый жест и беспрекословно понимают друг друга с полуслова, где всё всегда складывается так, чтобы потом можно было сказать «они созданы друг для друга». Знаю, что в жизни это никогда не оправдывается, что все мы разные и не всегда способны подстраиваться под потребности других, да и никто не должен, лучше побеспокоиться о собственном благосостоянии. Но, пожалуйста, если я хоть что-то для тебя значу где-то в глубине души, пусть и очень глубоко, что снаружи не видно, пожалуйста, сделай вид, будто понимаешь все, что со мной происходит, и останься. Дай мне время, позволь переждать эту лавину в тихом месте. — Кто я в твоих глазах, в твоей голове? Каким ты меня представляешь? — Опять мы начинаем сначала? — Похоже, этого не избежать. Потому что ты совершенно не знаешь меня и моего поведения, моего характера, раз просишь о том, что я уже делаю, София. Неужели ты правда не видишь, что я давно отодвинул наше прошлое на задний план? Смог бы я отдавать тебе все свое время, если бы в моем разуме присутствовала хотя бы малюсенькая надежда подобраться исподтишка и отомстить? Лимонже нехотя оторвалась от моих рук, приподнимаясь и садясь в прежнюю позицию. Несколько раз растерянно моргнула, прерывисто дыша. — Иди спать. Я вытру пол и приду. — Только не пей больше, ладно? — Если бы ты сумела себя сдержать, то узнала бы, что я не сделал ни глотка. Она посмотрела на бутылку виски, следом перевела взгляд на разлитую жидкость по всей поверхности ламината. Виновато поджала губы, соскальзывая со стула, из-за чего мигом уменьшилась в размерах. Больше не было высоких каблуков и юбки до колена, зрительно удлинняющую стройную фигуру, выгодно подчеркивающую изгибы бедер и талии. Не было защитного макияжа, массивных аксессуаров, накрашенных ногтей, которыми так изящно можно обхватывать фильтр сигареты. Не было ничего, за чем она смогла бы спрятаться, лишь голый взгляд, естественный цвет кожи и губ. Я проследил её медленное передвижение по коридору в мою спальню, переводя дыхание. Недоверие не то чтобы злило, скорее расстраивало меня. Неужто Бернадет права, я делаю мало и из моего поведения непонятно, что значат для меня дети и она? В какую лепешку мне нужно скрутить себя, чтобы сразу стало ясно, до чего я сам боюсь их потерять? Уже все равно на этот дом, на город и страну, я способен собрать вещи и переехать в Португалию, если нужно, чтобы быть с ними.

♬ Harry Styles — Adore You.

Зеркальное отражение заставило меня прекратить убирать осколки и пристально посмотреть на себя. Правильно ли, что я готов пожертвовать своими принципами и амбициями ради непостоянного оплота? Никто из этих четырёх существ не уверен в том, что они нуждаются во мне, в любой момент с лёгкостью выставят за дверь и я останусь один. Они — семья, близкие друг другу люди, а я… Кто я вообще такой для Розет, Патрис и Рида? Случайное прошлое их матери, по стечению обстоятельств оказавшееся биологическим отцом? Скверная перспектива оставаться в таком статусе до конца жизни. Не легче ли найти достойную женщину, завести общих детей, с которыми я буду с первого дня их жизни, которые будут уважать меня и знать, что я — не посторонний? Тогда как полюбить кого-то другого, если уже много лет в моих мыслях один только человек? — Почему здесь так мало мебели? Закрыв дверь комнаты, я стащил через голову чёрный свитер и отправил его во встроенный в стену шкаф, следом снял и бросил туда же джинсы. Сел на край кровати, расстегивая ремешок часов и оставляя их на пне, служившем прикроватной тумбочкой. — Потому что спальня предназначена для отдыха от гаджетов, внешнего мира и какого бы то ни было постороннего шума. Подбиваю подушку, опуская на неё тяжёлую голову. Неспешно ложусь на матрас на бок, укрываясь одеялом. — У тебя получилось создать ауру для расслабления после трудного дня. — Стоит поблагодарить архитекторов за это. Тёплое тело подползает ближе, оплетая меня сонной тяжестью, мешая сконцентрироваться на отстранении от Софи. Мне хочется установить между нами стену, за которой обоим будет комфортно провести ночь, но она отказывается следовать моим правилам, разворачивает за плечо к себе, разгуливает ладонью по животу, вверх к шее, поворачивает против воли мой подбородок пальчиками. Обводит выпирающие от напряжения вены, вмиг касается их губами, выдыхая горячий воздух в тесном пространстве, из-за чего становится сложно дышать в окружении огромного одеяла. Моя голова запрокидывается назад, оказываясь где-то между подушек, рука сама ложится на спину Лимонже, механически съезжая к пояснице по женственным изгибам. Не успеваю переварить все позиции, что так стремительно меняются, вытягиваясь во весь рост на кровати под телом, которое ловко перекинуло ногу через мой живот и обосновалось на бедрах. Взмокшие губы прокладывают влажные дорожки на моем горле, подбираясь к пульсирующей коже под мочкой, прикусывая впадинку за ухом. Обнаженные соски непривычно охлаждают мою грудную клетку, отправляя табун мурашек по щиклоткам. Я провожу ладонью по округлой ягодице, щедро сжимая её пальцами, оттягивая и снова сжимая. Очерчиваю затылком рисунки на простыне, бездумно отдаваясь во власть щекотке в груди. Свободной рукой нахожу заднюю часть шеи Софи, направляя её голову к себе, помогая отыскать путь от своего подбородка к уголку рта, перехватывая на половине дороги расслабленные губы, завладевая их вниманием. Стискиваю кожу, выманиваю скользкий язык, синхронно прижимая бедра к своим уже обеими руками, что моментально вызывает реакцию в виде мычащего стона. Она упирается ладонями в матрас на уровне с моей головой, возвышаясь и перенимая инициативу, кусает подбородок острыми зубами, поспешно возвращается к губам, втягивая их вместе с воздухом. Толкается тазом в мои руки, выгибая спину, подстраиваясь под ритм совместных движений, поднимаясь и опускаясь в одно время со мной. Трется промежностью о ткань моих боксеров, ощупывая половыми губами возбужденное основание члена, постоянно елозя по нему вверх и вниз. — Гореть нам в аду, — путанно бормочу, а она только смешливо хмыкает, не прекращая терзать мой рот, с каждым поворотом углубляясь, впечатывая меня в упругий матрас. — Зато вместе гореть, — находит достойное оправдание, излишне нежно следуя кончиками пальцев по моей щеке к скуле. Глотаю поцелуи наравне с воздухом, который необходим ничуть не меньше, ощущая, как горит низ живота от нашего взаимодействия. Пробираюсь ладонью к откликающемуся на мой зов клитору, задевая чувствительные точки, сходу давая понять свои намерения. София утыкается лбом в мой лоб, следуя юркими пальчиками под резинку боксеров, стаскивая её и освобождая сдавленную от напряжения головку. Сквозь приоткрытые губы я пропускаю облегчённый вздох, одновременно немного приподнимая бедра, толкнувшись в свернутую трубочкой ладонь. Короткие ноготки преодолевают путь по всей длине отвердевшего ствола, массируя мошонку. Кончики пальцев забираются под крайнюю плоть, едва ощутимо поглаживая уязвимые участки, пока губы липнут к горлу, всасывая кожу до багровых пятен. В глазах темнеет, красные круги пульсируют только им известным битом, взбаламутив адекватное восприятие всего происходящего. Я уже мало соображаю и отвечаю за свои поступки, чувство долга осталось за дверью, осторожность притупилась, опасность дремлет беспробудным сном. Растираю бугорок над клитором быстрее, с лёгкостью уходя в заносы, напрочь забывая, что моя цель не довести до оргазма, а только подготовить почву. Хочется всего, сразу и всю ночь, выжать максимум, потом выпить стакан воды и повторить заново. Лимонже пользуется моментом, выцеловывая мою шею, мешая глубокие поцелуи с укусами до вмятин, и я могу разве что представлять, какой раскрас ждёт меня утром в зеркале. Придётся опять надевать свитер с высоким горлом, правда, в этот раз повод приятнее. Безрассудно улыбаюсь, откидывая кудрявые волосы назад, открывая новые места для её познания, этой же ладонью уже через мгновение накрывая всю в мурашках грудь, пропуская отчётливо выделяющийся сосок между пальцев, дергая его к себе. София вздрагивает, теряя ориентир, и резко вжимается в мои бедра своими, обтираясь о гладкую поверхность члена промежностью. Приподнимается, позволяя мне оставить руку на груди, придерживая её поверх собственной ладонью, встряхивает голову назад, избавляясь от разметавшихся по плечам волос. Отыскав удобный ритм, скользит вперёд и назад, вверх и вниз без проникновения, суматошно вздыхая. Одна моя рука остаётся непристроенной, и я намерен исправить эту огрешность, прикладывая её к быстро раскачивающимся бедрам, удерживая их на себе, не позволяя сбиться с орбиты и улететь в открытый космос. Глазами исследую ровный тон кожи на животе и руках, на шее и запрокинутой голове, что сейчас уже не контролирует своих действий, на груди, что мерно поднимается в такт. София облизывает губы, прочищая хрипы в горле тихим кашлем, опускает на меня взгляд из-под длинных ресниц, не прекращая своих издевательски медленных манипуляций. Сама гладит низ своего живота пальцами, несколько раз скатываясь вниз по спирали, раздвигает пальцами узкие стенки влагалища, насаживаясь на головку, выпуская приглушенный вздох при погружении. Этот звук намного интимнее любого сексуального стона, он сразу прокатывается по всему моему телу, взбудораживая рецепторы. Я медленно поддаюсь вперёд, проталкиваясь глубже, быстро преодолевая пустое пространство. Теснота прошибает током, предельная гладкость обхватывает со всех сторон, разрешая беспрепятственно двигаться внутри нежных стенок. София поднимает обе руки к своей шее, откидывая липнущие волосы на спину, из-за чего упругие груди подпрыгивают вверх, выбираясь из моей ладони, дрожат при каждом новом вздохе. Все её тело вытягивается от удовлетворения, которое она впитывает каждым сантиметром снаружи и внутри, бедра уверенно опускаются на мои, приземляясь с ритмичными шлепками. Я разглаживаю руками кожу под ягодицами, вбиваясь в доверчиво распахнутые для меня половые губы звучными ударами, мощными и частыми толчками разнося волнами удовольствие для нас обоих. Она ловит мои руки на своей пояснице, перемещая обратно на бедра, позволяя крепко сжимать их обеими ладонями, не страшась причинить ей неприятные ощущения, а сама склоняется ко мне, меняя угол проникновения. Появляется больше возможностей, я сразу пользуюсь ими, поймав зубами косточку ключицы, невесомо облизываю горячую кожу, через раз выталкивая из лёгких спертый воздух. Выхожу, несколько раз соскочив и проехавшись взбухшими венами на члене вдоль розовых складок, облепляющих меня целиком, и медленно вхожу обратно, прижимаясь к низу её живота. Колени, упирающиеся в матрас, разъезжаются в разные стороны, она не в силах сдерживать эмоции, выгибаясь под моими руками. Рвано дышит, пытаясь сохранять тишину, но с каждым новым и глубоким толчком делать это становится труднее, уже не помогает ни закушенная щека, ни плотно вжатые друг в друга губы. Опускает голову, наблюдая за взаимодействием наших тел и закатывает глаза, ощущая, как я заполняю её целиком, полностью выходя и насаживая на себя до самого основания. Изголовье расшатывается, соприкасаясь со стеной при любом удобном случае, создавая несменяющийся стук, изредка нарушаемый дыханием, которое время от времени становится громче. София задерживается на одном месте, периодически я срываюсь, до боли сжимаю её поясницу, протискиваясь исподнизу протяжными толчками. Ревнивое собственничество кромсает голову и грудь, становится мало всего, что я и так имею в свободном доступе, она понимает это на каком-то непознанном мне, женском уровне, проводя маленькими ладошками по солнечному сплетению, вверх к подбородку, наклоняется и целует в уголок губ, приноравливая. — Скоро? — дышит мне в губы, обнимая ладонями лицо. — Мг, уже близко, — едва разборчиво бормочу, вытягивая вспотевшую шею. — Я тоже. Позволь сначала мне, — обезоруживает поцелуем в кончик носа, маниакально ухмыляясь. Святые угодники, в кого я влюбился? Сам Мефистофель мог бы стать её мужем. Как же она хороша на мне. Поворачиваю голову набок, сглатывая вязкий комок, натыкаясь взглядом на… Я же могу поцеловать это плечико. Её энергия так заразительна, что никак не удаётся перестать пялиться на откровенность тела. Поднимает бедра и уверенно опускает их, ускоряя трение ладони на клиторе с закрытыми глазами. Румяные щеки перекачивают тонны сжавшегося горячего воздуха, в комнате давно нет и грамма свежести, стены пропитались нашим запахом, потолок рушится на голову, качаясь перед полузакрытыми глазами. Преодолевая вакуум, продолжает раскачиваться на мне вверх и вниз, иногда подмахивая вперёд и назад, по кругу и снова вверх, без остановки, без передышки, доводя себя до кондиции самостоятельно. Я подмечаю это и заставляю Софию силой открыть глаза, распахиваю себе доступ к чувствительной груди, скользя языком по ложбинке. От неожиданности она выгибается в противопложную сторону, застывая в моих руках, пока я врываюсь исподнизу отрывистыми шлепками голодной твердой плоти, вжавшись лицом в её шею. Я помешался на нашем тандеме, требуя взаимоотдачи, потому что то, как она отвечала мне, чувствовалось неописуемо восхитительно. — Хорошо, — низким голосом будоражит вздремнувших мурашек, вжавшись лицом в моё плечо. Резко опускается, прекращая любое постороннее движение, мокро пульсируя вокруг меня и сжимая внутри тесными стенками. — Так хорошо с тобой. Не даёт мне полноценно ответить, и силой наклоняет назад, укладывая на спину. Руками спускается к моему животу, скрепив одну ладонь на основании пениса, пока медленно поднимается, выпуская его из себя, а губами штампует вытатуированную бабочку, обдавая её прохладным воздухом. Минует чернильные веточки, перекатывая в пальцах по-прежнему возбужденный ствол, нетерпеливо целуя напряженные жилы. Я отбрасываю волосы с её лба, зачесывая пряди назад, чтобы те не мешали заниматься делом, широко раскидываю ноги, между которыми она ловко устраивается на коленях. Щедро облизывает губы, мокрым касанием приникая к головке, оттягивает тонкую кожицу языком и приступает к посасыванию с трепетной нежностью, никуда больше не торопясь. Любовно погружает покрасневший орган в теплоту своего рта, языком выводя неизвестные фигурки по незадействованным участкам, а ладонями проводит по внутренней стороне моих бедер. Расслабляет стиснутое горло, продвигая член глубже, пока, зажмурившись, не заглатывает полностью, мазнув губами по лобку. С пошлым звуком откашливается, распостраняя вибрации по всему телу, выделяя вязкую слюну, что мигом оплетает все моё основание, и вновь насаживается поступательными движениями головы. Складывает губы в безмолвный звук «о», причмокивая одну из сторон члена, и пока освобождает от давления своего рта, скользит по обильно смоченной плоти одной ладонью. — С такими навыками можно сниматься в порно. Заработаешь целое состояние, — сдержанно хихикаю, млея от тёплого ощущения умелого языка внизу живота. Лимонже игриво приподнимает брови, смеша меня своими реакциями, но веселье быстро сменяется моим резким вздохом от глубокого глотка, которым она затыкает мой рот, погружая головку в невесомое пространство глотки. Я прикрываю ресницы, падая и падая в мягкие волны, что подстраиваются под моё тело, принимая в свои объятия. Выгибаю таз, скользя по мягкому языку и вспухшим губам, покидая прелелы с громкими чпоками, которые доводят до грани, всасывают и сглатывают каждую каплю липкой спермы. Одна ладонь успокаивающе оглаживает мой живот и область вокруг пупка. Это разительно отличается от любого секса, который был у меня с другими женщинами — ни одна из них не уделяла моему комфорту так много времени. Впрочем, исторически так сложилось, что долгие ласки предусмотрены для женщин, а когда дело доходит до мужчин, здесь необходим быстрый минет, чтобы кончил скорее, чтобы пройти этот неприятный этап «унижения» и забыть о нем, как о страшном сне. София не считала принижением собственного достоинства доставление удовольствия, и все те разы, которые мы были вместе, отдавала весь свой опыт в угоду мне. Это впечатляло. — В порно, говоришь? — поднимается на руках, пытливо заглядывая в моё лицо. — А отдашь? Придётся делить меня с десятками других партнёров. — Не лучше ли устроить домашнее порно с участием нас двоих? — щелкаю пальцами кончик её носа. — Доступно каждую ночь. София взгромоздилась сверху на мою грудь, укладывая подбородок на плечо. Её пальцы медленно скользят по моему лицу, подушечка большого проходит по моей нижней губе. Я встречаю это с улыбкой, довольно жмурясь. Рука сама легла на женскую спину, вторая бережно укрыла нас одеялом. — Поехали к морю? Или океану. Хочу куда-нибудь скрыться от знакомых лиц, — задумчиво озвучивает свои мысли, обводя контур моего подбородка. — Громадное солнце на закате и рассвете, высокие волны, зелень, пустынный пляж, пальмовые листья, размером с метр над головой… — …Ты в одном купальнике, — добавляю мечтательно. — Если пляж совсем-совсем пустынный, я могу его вовсе снять, — лукаво дразнится Лимонже. — Ты это нарочно говоришь, чтобы утихшая эрекция взбунтовалась опять? Она чуть было не расхохоталась, но вовремя вспомнила, что мы не одни в доме, и поджала губы, с улыбкой прильнув к моему плечу. Оставила на нем трепетный отпечаток сродни поцелую бабочки. — Рада, если твой организм так откликается на меня. Мне приятно. Особенно, если вспомнить, что откликается он так только на меня. Многие пытались? Я неопреленно хмыкнул, отказываясь говорить на эту тему, но сдвинуться с места из-за положения наших тел так и не смог. София заинтересованно прищурилась, пытаясь прочитать по моей мимике ответ. — Ты талантлив, красив, успешен, богат. Многие, я знаю. — Я не хочу обсуждать это. — Им все равно не удастся. Ты мой, — с жадностью шепчет, сжимая ногтями мой подбородок. — Даже если нет, то будешь моим, со мной, для меня. Она поддалась вперёд, обрушившись на меня крепким объятием, кончик носа спрятав в моих волосах. Я провел ладонями по её спине, ощупывая каждый позвонок, и чмокнул в плечико. Тревожная до паранойи. Но в данном случае беспокойство не имело под собой почвы. Все скелеты в шкафах давно вскрыты и представлены на всеобщее обозрение, мой самый большой грех я уже совершил, напрасно она ожидает от меня предательства. Я давно проникся, пропитался ею до костей, а теперь, зная, что она выносила и явила на свет моих детей, бонусные баллы Софи взобрались на такую высоту, куда никому не допрыгнуть. Я застрял в этой пропасти навсегда. Если не она, тогда никто. Буду один, это не самая худшая участь. В конце концов, от меня много пользы, я не ограничиваюсь отношениями с семейством Лимонже.

♬ Selena Gomez — Vulnerable.