смертоносный гедонизм

♬ Halsey — Clementine.

Я очнулась от резкой боли внизу живота. Ночь прошла спокойно, но под утро острые колики против моей воли разбудили и вынудили убежать в ванную. На подсознательном уровне я ощущала сжимающееся кольцо вокруг поясницы, так оно и произошло — месячный цикл из-за пережитого стресса за короткий период сбился и «весёлые» деньки нагрянули раньше, чем должны были. Я привела себя в порядок, умылась, выпила таблетку и вернулась в постель, потому что, честно говоря, никаких сил двигаться и делать что-то не было. Не столько смерть дедушки, сколько ссоры и ругань, физические, моральные и финансовые затраты на похороны забрали остатки моей выдержки, и я окончательно потеряла душевную стойкость. Лёжа в постели, я понимала, что мне нужно встать и приготовить завтрак, потом подумать, что нам с детьми и девочками делать дальше — остаться или улететь ближайшим рейсом домой. Только тело считало иначе. — Я что-то сломал в тебе ночью? — обеспокоился хриплый голос Гарольда, как только его владелец открыл глаза и нашёл меня в свернувшейся позе на подушке. — Я только вернулась из душа. Плохо чувствую себя, период женских дней всегда тяжело переживаю, — слабо улыбаюсь его тревожности, чувствуя странную щекотку в грудной клетке. — К тебе не имеет никакого отношения, ты был очень нежен вчера. Стайлс подтолкнул под свою голову подушку, проморгавшись, и сфокусировал сонный взгляд на мне. Мой живот накрыла тёплая волна нежности к до конца не проснувшемуся солнышку, которое зачастую хмурое и мрачное. Не сдержав эмоций, я цёмнула голое предплечье, чем вызвала на его лице недоумение. — Сочувствую, — растерянно пробормотал он, как маленький ребёнок, молящий о лишних пяти минутах в постели. — Сильно болит? Я могу помочь? — Можно я просто немного полежу? — Об этом ты могла не спрашивать. Разумеется, ты не встанешь, пока не будешь чувствовать себя лучше. За своих подруг не переживай, я найду им развлечение на день. Я имел в виду, может, какие-то лекарства нужны? Таблетки? — Я уже выпила, должно полегчать со временем. — А в целом состояние как? — Нормально, я не так плохо, как предполагала, что буду. — Ты похоронила мать и через три недели похоронила дедушку. В порядке вещей, что ты находишься во фрустрации сейчас. Дай себе время опомниться. Детка, иди ко мне, — он приподнимает руку, впуская меня в личное пространство, устав сохранять официоз. А я как будто только этого и ждала — подвигаюсь ближе, приникая щекой к его грудной клетке, обнимаю живот и с облегчением закрываю глаза. Гарольд сильный, решительный, смелый, с ним никогда не страшно и можно быть уверенным в безопасности. При всем этом, из него никуда не делась мягкость и сочувствие — он в состоянии самостоятельно приготовить ужин для всей семьи, когда видит, что я выдохлась, займёт детей, если понимает, что мне необходимо побыть одной. Может, он и редкостный козёл, но с этим козлом я чувствую себя под защитой, чувствую поддержку и понимание. Какие бы громкие скандалы между нами ни происходили, он по-прежнему единственный, к кому тянет с той же силой, что и отталкивает. Ума не приложу, как это возможно и почему в моей жизни все сложилось именно так, но повлиять на это уже не могу. Даже в период ссор головой я понимаю, что никто, кроме него не сможет стать для меня таким же надёжным оплотом. Может быть, дело в том, что я знаю его с раннего детства и привыкла к присутствию вне зависимости от уровня наших разногласий, не знаю. Просто все мои внутренности дрожат от одного упоминания его имени и это не заканчивается. Я до сих пор волнуюсь, когда он рядом, хочу произвести на него впечатление, хочу нравиться ему, хочу, чтобы он смотрел на меня восхищенным взглядом. Ничего хорошего эти отношения не принесут, но бес на левом плече уверенно убеждает в обратном, сволочь. Губы поцеловали мой висок и флешбэк разом ударил в голову: то, как он прижимал меня к себе вчера, как нашептывал сумасбродные развратности на ухо, пока я объезжала его, как раздвинул мои колени и… Во рту пересохло. Всплывающие перед глазами картинки прошедшей ночи приобрели законченные очертания. Я тяжело вздохнула, сглатывая, и даже этот звук в тишине комнаты сработал против меня, потому что я помню его вкус, терпкий и вязкий, он до сих пор у меня на языке. Он искал удовольствие внутри меня и находил его, доставляя радость нам обоим. Вчера я не могла бы просить о большем, но сегодня этого не достаточно. Я хочу глубины, хочу отыскать рычажки, благодаря которым между нами все изменится и он посмотрит на меня не как на мать своих детей, а как… на женщину, которая ещё, черт возьми, способна чувствовать и удовлетворять, которая не заперлась на кухне и не погрязла в проблемах, а может быть привлекательной и сексуальной, с которой есть, о чем поговорить в серьёзной обстановке и дурашливо посмеяться наедине. Я хочу быть единственной, с кем он мог бы совмещать всё это, стать уникальной на все случаи жизни, чтобы он дышал мной и нашей эмоциональной связью. — Ты дрожишь. Точно не нужна медицинская помощь? У отца есть знакомые доктора, я могу позвонить, чтобы они отложили свои дела и приехали в частном порядке. — Не тревожь их понапрасну — это привычная реакция организма. Тянет низ живота, тяжелеет грудь, становится чувствительнее все тело. Я бы и хотела не испытывать подобного, но выбора никто не предоставляет. У каждой женщины этот период протекает по-разному. Гарри впитывал новую информацию сродни любопытного малыша, впервые услышав о строении Земли. Огромными глазами следил за моими губами, молча переваривая полученные знания в голове. Усвоив их, Стайлс провел пальцами по кромке пурпурного халата, аккуратно сдвигая одну половинку запáха в сторону. — Позволишь? Я согнула руку в локте и закинула её за голову, давая ему возможность медленно убрать ткань и обнажить грудную клетку. По правде говоря, зачем это понадобилось Гарри, я не знала, однако чувственность на его лице переубедила меня. Я никогда не стеснялась оголять своё тело, за счёт хороших генов оно было в хорошем состоянии, сколько я себя помню. — Последний раз такое пристальное внимание она получала, когда я кормила тройняшек, — беззлобно подтруниваю над Гарри, заливисто хихикая. Широкая ладошка прикоснулась к онемевшему соску, пригладив подушечкой указательного пальца плоскую сейчас выпуклость, которая почти сразу отозвалась, напряглась и сморщилась. Для неё ни одного комментария, для неё закушенная губа, для неё вся серьёзность взгляда. Я вижу, он сдерживается. Осторожно обводя ободок на верхушке груди, рука неторопливо прокатывается по мягкому участку тела, массируя болезненную тяжесть. Мой смех быстро сменился вздохами, стоило ему не остановиться, а продолжить сосредоточенно сминать и гладить нежными пальцами кожу, покрывающуюся мурашками от его действий. Я запрокинула голову назад, пробегая языком по иссохшимся губам, шумно дыша при осознании, каким старательным он умеет быть. — Кто был последним, кого ты отняла от груди? — Патрис. Она часто простужалась и болела, врачи не рекомендовали переходить на другое питание, мол, материнское молоко намного полезнее и лучше влияет на организм грудничка. — Было больно? — Нет, к счастью, Рид и Патрис всегда были деликатными. А вот Розет зубастая и с характером, она меня, конечно, помучила знатно, — растягиваю губы в улыбке, открывая глаза. — Ничего, что я интересуюсь такими вещами? — всполошено бросает на меня взгляд Стайлс. — Мне лучше не спрашивать? — Наоборот. Это приятные воспоминания, которыми мне не с кем делиться — бабушка, мама, дедушка, все они не были со мной, когда я родила, а через пять лет нет смысла рассказывать о таких вещах, да всем и неловко было спрашивать. Папа совсем чуть-чуть знал, но и его вскоре не стало, так что… — опускаю глаза, поджимая губы. — Извини, разговоры о нем до сих пор наводят на меня тоску. Особенно сейчас. Мне его сильно не хватает. Когда была меньше как-то легче справлялась, и только сейчас по-настоящему понимаю, насколько велика моя утрата и моё горе, что его нет со мной рядом. Он ничуть не похож на остальных моих родственников. А ещё я забыла тебе сказать, что во время особенных дней я становлюсь чересчур эмоциональной и говорливой. Гарри сонно улыбнулся, заботливо упрятав мою грудь в халат, и потянулся, чтобы обнять моё плечо, приставив тёплые губы ко лбу. — Тогда пусть эти особенные дни не заканчиваются. — Смерти моей хочешь? — угрюмо фыркаю, но улыбка все ещё не сходит с моего лица. — Я не хочу провести всю жизнь в кровати. — Как насчёт моей постели? Я навострила свои маленькие ушки. Смотрите-ка, здесь кто-то флиртует, заставляя меня смеяться. Чудесный сонный малыш. Мне определённо нравится с ним просыпаться. Нужно делать так чаще. — Чай? — Некрепкий, пожалуйста, — блаженно потягиваюсь, отпуская Гарольда на кухню, провожая взглядом упругую задницу, обтянутую белыми боксерами. Тяжело вздыхаю, обнимая подушку, оставаясь безучастно лежать в постели. Короткие спазмы пульсируют в области сердца, но я стараюсь не прислушиваться к ним, игнорируя, иначе отдыха не получится — моя сердечно-сосудистая система выходит из строя слишком часто. Вспоминаю, как вчера лепетала на ухо Стайлсу о поездке к океану, и смущенно прячу лицо в мягкости подушки. Я чересчур бездумно веду себя с ним наедине и начинаю доверять личные секреты, которые долгое время жили только в моей голове, это плохой знак. А к океану я и в самом деле съездила бы с удовольствием хотя бы на пару дней, отстранившись ото всех этих приставучих людей, мешающий жить мою жизнь так, как я хочу. Мне наплевать, считают ли они то, чем я занимаюсь, важным, потому что это мои увлечения, моя работа, мой труд, я хочу ими заниматься, а не решать их трудности. Я задолбалась отдавать все, что во мне есть и вообще ничего не получать. — Прости, твоя подруга заварила себе все остатки чая, которые у меня были, — виновато начал с порога Гарольд, неся на подносе чашку с ароматным кофе, блюдце с фруктами и несколько баночек с джемом. — Пришлось выручиваться. Он слабый, насколько это вообще возможно. У кофе, сваренного Гарри, густой аромат, горячим паром поднимается запах карамели. Насыщенный вкус с лёгкой щепоткой сахара, сладость которой растворяется без остатка в приятной терпкости с горчинкой. Залпом не выпьешь. Приходится отпивать крошечными глоточками, катая тёмную жидкость на языке. Во рту надолго остаётся послевкусие, от которого так просто не избавиться, как и от самого Стайлса. — Не ворчи, ты отлично справляешься, — многозначительно мигаю бровями, поглаживая ласточек под его ключицами. — Спасибо. — Я хочу нашим гостям провести экскурсию по Амальрику, так сказать воочию продемонстрировать места, где росла и училась их покорная слуга. Как ты на это смотришь? — Прекрасная идея. Мне бы тоже хотелось послушать басни, которые ты будешь сочинять, чтобы разбавить сухие факты. — Я попрошу Рида записать на диктофон и отправить тебе, — саркастично серьезничает Гарольд, поддевая мою ладонь своей исподнизу. — На обратном пути купим тебе слуховой аппарат и ты сможешь расслышать в деталях все небылицы, которые только взбредут в мою голову. Я засмеялась. — Ты дурачина. Такой взрослый, эрудированный, восхитительный дурачок. Он улыбнулся, поцеловал тыльную сторону моей ладошки, и поднялся, широкими шагами направляясь к шкафу. Открыл разъезжающиеся стенки, заходя внутрь. — Я бы очень хотела поехать с вами. — Допивай кофе и не вздумай двигаться, — с готовностью отзывается Гарольд, пока роется на полках в поисках одежды для пасмурной погоды, будто все утро репетировал приказной тон. — Ты мало чего упускаешь. Я бы с удовольствием остался дома, но в первую очередь тебе же потом будут мозги клевать о том, как твоим дамочкам скучно и нечем себя занять. — Я вчера говорила серьёзно насчёт пальм и пляжа. Может, уедем на какое-то время? — А пансион? Детей не отпустят посреди учебного года. — Мы могли бы перевести их в обычную школу, — неуверенно произношу, чувствуя, как в комнате наступает пугающая тишина. Она охватывает меня до нутра своими щупальцами. — С ней проблем втрое меньше. И дети больше времени станут проводить дома. Гарольд выглядывает из-за дверцы шкафа, поднимая по моему телу сконцентрированный взгляд. — Если ты согласен помочь мне хотя бы первое время, я бы занялась этим вопросом в ближайшем будущем. — Что заставило тебя изменить своей твёрдой уверенности? — Не хочу приходить в пустой дом. Не хочу быть одна, — просто и вместе с тем значительно веду плечом, поджимая под себя колени. — София, ты не одна. У тебя есть я, подруги, твой психолог и в… — Гарольд запнулся, застыв в проеме двери без движения. Смерил меня тяжёлым взглядом. — Ты не будешь одинока, пока с тобой твои дети. Они твоя настоящая семья, а не эти… родственнички. В них твоя сила, потому что ты сама её вложила в каждого своим трудом, воспитанием и любовью. Согласно киваю, не выдавая опечаленности его словами, ведь он сказал обо всех и не уточнил, что сам будет рядом со мной. Знаю, это повышенная чувствительность так действует на меня, но я же не маленькая девочка, я понимаю, что хэппи энда и воссоединения не будет. Мы просто разойдемся в разные стороны, общаясь разве что по поводу детей. Стайлс вышел из гардеробной, будучи уже полностью одетым в брюки строгого кроя и темно-зеленый свитер с высоким горлом, так выгодно смотрящийся с его глазами и скрывающий засосы на шее от моих зубов. Лесной, успокаивающий аромат, исходящий от его одежды окутывал меня с головой, затуманивая рассудок. Сверкающие кожаные ботинки, натертые до блеска, остановились напротив кровати, пока их хозяин застегивал ремешок часов на запястье, не отводя от меня взгляда. — Выбирай страну. Я вернусь и мы закажем билеты. Я заулыбалась, обхватив красивое лицо ладонями, наклонила к себе, касаясь губ осторожным поцелуем. При близком контакте приятный аромат, уверенно державшийся на воротнике, рождал перед моими глазами верхушки шумящих деревьев, запах ели и привкус Рождества. Такой спокойный, пустынный лес, гордо возвышающийся на пригорке, как сам Гарольд. Все в его жизни идеально сочеталось с его характером. Провожу пальчиками по гладко выбритой щеке, не отрываясь от пухлых розовых губ. — Как тебя такого вообще можно куда-то отпускать? Украдут ведь, нынче одни хищницы кругом. — Важно не куда я ухожу, а куда возвращаюсь. Я знаю цену дому, семье и любимой женщине. У тебя нет ни одного повода ревновать, но мне все равно лестно, что я способен вызывать в тебе такие реакции. Я в последний раз чмокнула его губы, разжимая руки, и прижалась к стенке кровати, съезжая под одеяло. Гарольд забрал с тумбочки телефон и солнцезащитные очки, бросив мне на прощание «не скучай, до вечера», и вышел за дверь, покинув пределы спальни. Я осталась одна, перекатилась на его половину постели, перелегла на его подушку, ещё не выветрившую запаха мужских волос и тела, погрузившись в приятную негу ничегонеделанья. Есть в этом своя, особая атмосфера и радость — давать голове перезагрузиться от дедлайнов. Есть в задумке спальни без лишней мебели свои достоинства — тебе просто нечего делать, кроме как валяться и потягиваться. Лучший вид релаксации, к тому же никому не придётся тебя за это осудить, ведь здесь никого кроме тебя нет. Идеальный коварный план.

♬ Toby Burton — Lost & Found.

Через два часа от ленивого дрёма меня разбудила мелодия входящего вызова. Если бы телефон был под рукой, я бы просто отклонила звонок, но сотовый вибрировал в сумке в гостиной, а принести некому, все уехали. Мне пришлось подниматься и шаркать огромными тапочками Гарольда по паркету, и в итоге-таки принять несмолкающий звонок Линды, жены Жоффри. — Слушаю, — потягиваюсь, зевая. — Ты ещё не уехала из страны? — Нет, я в Амальрике. — Приезжай. Бернадет совсем плохо. Я рассудительно почесала лоб, устало закатывая глаза. Опять это происходит. Сначала на мне срываются, гадят в душу, а как только требуется помощь, ластятся. Берни так-то сказала, что видеть меня не желает, а уж в их доме тем более со вчерашнего дня нечего делать. У нее есть ещё один внук, пусть он и уделяет время любимой бабуле, которую пару раз чуть не прикончил в своих нервных срывах. Я сколько бы ни защищала, уважения так и не заработала. Набираю из-под крана воду, разбавляя её долькой лимона. Заглатываю порцию таблеток, остальные отправляю в сумку. Бреду во временную комнату Рида, где оставила дорожную сумку с нашими вещами. Надеваю свободные джинсы из прочного денима с завшенной талией, короткий чёрный топ, полностью повторяющий изгибы моей груди, сверху накидываю твидовый пиджак. Не сильно заморачиваюсь с волосами, тщательно их расчесывая и вспушивая ладошками. Шифрую консилером две Марианские впадины под глазами, чёрные полосы в районе подбородка, наношу тонкий слой крем-пудры, чтобы выровнять тон кожи, и подкрашиваю контур губ нюдовой помадой больше для проформы, чем от желания выделить их на общем фоне лица. Вызванное такси доставляет меня на кладбище, куда я намеренно заехала раньше, зная, что семейство не даст до вечера покоя. Оставляю цветы на могилах Николь и Давида, букет — у папы. Присаживаюсь на скамейку, долгим взглядом уставившись на количество памятников. Наша семья медленно приходит в упадок и теряет игроков команды. Так скоро никого не останется. Сердце неприятно напоминает о себе колючей болью, будто разговаривает со мной, давая понять, что меня тоже скоро может не стать. Очередной родственник ушёл на тот свет из-за проблем с этого глупого органа, статистика работает не в мою пользу. Что будет с моими детьми и моими вещами после моего ухода? Кто-нибудь будет грустить, что меня нет рядом или возрадуются, что наконец-то не мозолю глаза? Как будет чувствовать себя Рид? А Гарольд? Ну, брат будет счастлив, в этом я точно уверена. Нужно рассказать Стайлсу о счётах, которые я завела детям, чтобы он заранее подумал, как ими лучше распорядиться. Мрачные мысли сопровождают и всю дорогу к дому бабушки, я не могу избавиться от оскомины во рту. Меня на пороге встречает Жоффуа, весь бледный и уставший. Сразу стало понятно, что ночь он не спал и наверняка приговорил пригоршню сигарет. Бернадет сидела в своей комнате с Линдой, расплетенная и истощенная, что сходу показалось мне непривычным и странным — бабушка всегда следила за своим внешним видом и тем, что подумают о ней другие люди. Лицо — превыше всего, даже дочери и мужа. Берни смотрела перед собой, находясь в своём выдуманном мире. Пустота в её глазах напоминала мне о дедушке, который вёл себя похожим образом. Я невольно испугалась, что ей поставят такой же диагноз, когда увидела чемоданчик врача возле кровати. — Что случилось? Здравствуйте. — Привет, Хэби, — блеснул ручкой Энди, чиркая рецепт на листке бумаги. — Ничего катастрофичного, просто твоя бабушка тяжело переживает потерю близкого человека. Я выпишу медикаменты, пропив курс ей станет легче. А сейчас я сделаю укол и она сможет поспать. — Быстрее добираться не могла? Со времени звонка прошло два часа, — законспектировал брат, враждебно вперившись в меня глазами. — Заехала на курорт по дороге, выпила пару коктейлей, посетила солярий и к вам. — Жо, не цепляйся, — смягчает резкость мужа Линда, поглаживая плечи Берни. — Хоть бы оделась поприличнее. Тебе совсем нет дела, что у тебя вообще-то дед умер? — пройдясь по моему топу липким взглядом, выплюнул тот желчь. — Траур не имеет для тебя значения? Действительно, ты же неконтролируемое животное, тебе законы не писаны. Я перевела глаза на Энди, отсчитывая внутри себя до десяти. Перед одноклассником было стыдно, и в любой другой ситуации я бы сорвалась, но тогда я оправдаю статус животного, а я, все же, человек. Я женщина, способная апеллировать своими мозгами, а не кулаками. И то, что мои родственники этого в упор не видят, ничего не меняет. Благо, я давно не завишу от них, у меня своя жизнь и свой дом. Мне захотелось оказаться в нем, как никогда раньше. — Энди, мы можем поговорить наедине? — Зачем наедине? Нас тоже волнует состояние Бернадет, — ранимо оглядывается Линда. Я подмечаю, что она просто боится оставаться с мужем. — Я не о бабушке хочу поговорить. — Есть темы важнее здоровья родных? — Ты заткнешься или мне тебя придётся затыкать? — рычу, полыхая ненавистью. — Пойдём, — поднимается Энди, защелкивая свой чемоданчик. Отдаёт рецепт Жоффруа: — Купите как можно быстрее, ей лучше начать принимать лекарства уже сегодня. — Что тут произошло? — хмурюсь, стоит нам выбраться в коридор. — А ты не здесь ночевала? — Нет, мне недавно позвонили. — Они говорят, её всю ночь мучила бессонница, меланхолия — оно и понятно, от неё нет смысла сейчас требовать много, пусть силы восстанавливает. Перед собой в стену смотрит, реакции заторможенные, долго не может сформулировать и высказать свои мысли, все время как будто в тумане находится. — Это пройдёт? — Сонь, честно? Не знаю. В её возрасте сложно загадывать, нужно постоянное внимание. Я так понимаю, твоему брату будет сложно отыскать время, чтобы уделять его бабушке. Придётся тебе взять это под личный контроль. Иначе никак. Найдите сиделку, в конце концов. Её небезопасно сейчас одну оставлять. — Я живу в другой стране, я не могу… Я зажмурилась, делая глубокий вздох. Это то, что я боялась услышать. Нет, нет, нет, такой вариант никак не подходит! Я же задохнусь в этом городе с этими людьми. А дети? Мне их оставлять в пансионе и на выходные тоже? Это немыслимо! Безусловно, можно попросить Кару, чтобы она присматривала за ними, пока меня не будет рядом, но… Я не хочу бросать всю свою жизнь ради тех, кто даже не оценит великодушия! Я в полной заднице, масштабы которой я осознала только в эту секунду. — Ты сам как? — Сонь… — Энди вздохнул, склонив голову набок. — Я неплохо. Выучился, домой вернулся, на работу устроился, имею неплохой стаж и опыт. Семью завёл, счастливый отец и муж. В общем, потихоньку вертимся. Я так понимаю, у тебя тоже все в порядке? Видел твоих ребят и то, что на похоронах с Хаззом была. Как вы пережили встречу после стольких лет? — Оба живы, — сухо киваю, сердце заходится от одного лишь имени его промелькнувшего. Уже соскучилась, а не виделись всего ничего. — И это уже достижение. Я принёс плохие вести? Мы с Энди Хаттоном всегда поддерживали хорошие отношения, что в школе, что после неё. Он славный парень и никогда не верил слухам обо мне, из-за чего сам нередко имел проблемы с девушками — все были уверены, что мы встречаемся. Никто и понятия не имел, что Хаттона больше привлекали парни, чем девушки, он не афишировал свои предпочтения. А мне всегда было проще общаться с мальчиками, чем с девочками — я понимала их злость и бунт, что помогало нам держаться на одной волне и вместе сражаться за нашу правду. — Как-нибудь переживем. Рада была тебя видеть, береги себя, — провожаю Энди до дверей, закрывая за ним, и прислоняюсь к деревянному покрытию спиной, закрывая глаза. — Может, подать обед? — окликает меня дворецкий, вежливо держась на расстоянии. — Вы не голодны? — Спроси у Жоффруа, возможно, они с Линдой будут. Я не хочу, спасибо. — Всё будет хорошо, — роняет дежурную фразу Джорджо, удаляясь из поля зрения. Я медленно плетусь обратно наверх, входя в спальню бабушки. Она сидит одна, поднимая на меня вымотанный взгляд. Ресницы подрагивают, на руке катетор, свидетельствующий о наличии капельницы, вены полопались и под кожей растеклись темно-бордовые круги. Бернадет просто… никакая. Вялая, апатичная, равнодушная ко всему. Дедушка уходил в похожей атмосфере: гулкая пустота, бессознательность, отсутствие сна и покоя. Мы изрядно измучились, пытаясь его спасти. — Тебе хоть немного лучше? — сажусь рядом, взяв её ладонь в свою. — Да, значительно. Доктор молодой, но внимательный, — она безэмоционально кивает. — Тебе лучше поспать. Ты устала, нужно перезагрузить организм. — Где внуки? — Ты хочешь их видеть? Они с Га… со своим отцом, — исправляюсь, ругая себя за неутвердительную интонацию. Хотят они того или нет, им придётся свыкнуться с правдой, которую я больше не скрываю. — Гуляют по городу, вечером будут без умолку делиться эмоциями. Они у меня впечатлительные. — Ты не останешься? — укоризненно смотрит на меня. Весь её вид требует, чтобы я прогнулась. — Поспи немного, ладно? Мы потом со всем разберёмся. Поднимаюсь, поправляя длинные пушистые волосы Бернадет на спине, собираю их вместе, сплетая в импровизированную косу, чтобы в лицо не лезли и не мешали передвигаться по комнате. Помогаю женщине перебраться на подушку, укрываю её одеялом, закутывая в мягкий кокон. Выключаю горящий над кроватью с балдахином ночник, а сама устраиваюсь в кресле недалеко от постели с настольной книгой. Закидываю ногу на ногу, пробегая взглядом по строчкам: «Любовь слишком молода, чтобы знать, что такое совесть». Задумчиво улыбаюсь. — Чаю? — полушепотом осведомляется Джорджо, просунув голову в проем двери. Я рассредоточенно кивнула, приникая глазами к потертым страницам, пальцами придерживая хрупкую обложку. Так увлеклась историей, что позабыла про обед и ужин, только трижды отправляла дворецкого пополнить запасы чая в серебряном чайничке, не отвлекаясь от чтения. Бабушка за все это время ни разу не проснулась и даже на другой бок не повернулась. Единственным, что по-настоящему смогло отвлечь меня от чтения, стал назойливый звук телефона, не оставляющий комнату в благостной тишине. Я достала девайс из кармана, бросив который взгляд на экран мобильного, и задержала дыхание, неосознанно начиная волноваться. Сняла вызов и приставила сотовый к уху. — Где ты находишься? — низкий голос звучит угрожающе сдержанно. О-йой. Я почувствовала себя маленькой девочкой, натворившей дел, хотя ничего плохо не совершила. Теперь взрослые будут за мной расхлебывать. — У Бернадет. Не злись, меня неожиданно дернули, я сама не подозревала, что так надолго задержусь. — Я сейчас приеду, заберу тебя. Оставайся там. И это всё? Я поджала губы, смотря на количество секунд нашего разговора. Заберет? В каком смысле? Мне, наверное, нельзя уезжать и лучше бы остаться с бабушкой, пока она не проснется. Втискиваюсь спиной в кресло, не понимая, как стоит поступить в такой непростой ситуации. Хочется увидеть Рида, поговорить с Патрис и Розет, обнять Надин и Каролину. Но приходится чем-то жертвовать, в конце концов, я смогу сделать это и завтра, и через неделю, а с состоянием Бернадет пока ничего не ясно. Минуты льются чересчур долго, вода в чайнике и та всипает быстрее. Хочу его увидеть. Неизвестное раньше предвкушение нашей встречи вспархивает в животе крошечными мурашками, растекаясь по всему телу. Одного взгляда будет достаточно, чтобы мне стало лучше.

♬ Fangclub — Hesitations.

Стены глушат четкость голоса, но я почти уверена, что это Гарольд. Вероятно, столкнулся внизу с Жоффри и тот опять зачиняет скандал на пустом месте. Неугомонный. Вздрагиваю от звука резкого удара, порываюсь встать, но этого не требуется — дверь распахивается раньше, и в комнату вваливается брат с окровавленным носом. Стайлс хватает его за грудки, выталкивая в коридор, и демонстративно хлопает замком, давая понять, что разговор окончен. Мужчина ещё несколько секунд кричит, шипит, однако Линда берет все в свои руки и посылает мужу в мозг правильные сигналы отступить. Когда Гарольд свирепеет, он неукротим, я сама боюсь его зверской жестокости. Жоффруа, как и все мы, пожалеем, если доведем Хазза до срыва. Всем лучше, когда он равнодушен и безучастен. — Я же сказал, что пройду. Он сам виноват, он был предупрежден. — Ты не поранился? — О его зубы разве что. Эта горилла в состоянии только перед женщинами выпендриваться, на деле же слаб и немощен, — Эйч фыркает, внезапно очнувшись при виде бабушки. Садится на спинку кресла, понижая громкость голоса до шёпота: — Слишком шумно, да? Извини. Как она? — Не спрашивай, я сама ничего не понимаю. Доктор ничего конкретного не сказал, только таблетки выписал. Он опустил руку, тыльной стороной ладони проводя по моей щеке. Я прислонилась к острым костяшкам, прикрывая глаза, и обняла его колено обеими руками. Положила голову на ноги, откладывая книгу на журнальный столик. Хорошо, что он приехал. — Как ваш день прошёл? — Давай потом об этом поговорим? Громоздкая резкость отрезвляет меня от помутнения. Я выравниваюсь с ровной осанкой, будто мне сталь на спину вылили и она застыла. Отбрасываю короткие волосы назад, отшатываясь от молодого мужчины на приличное расстояние. Свожу скулы до боли в челюсти, мерно кивая: — Как скажешь. — Ты неправильно меня поняла. Я лишь считаю, что лучше тебе услышать мысли детей о сегодняшних приключениях. Они просили привезти тебя домой скорее. Поехали. — Я могла сама приехать, — разумно уточняю. — Надёжнее и быстрее получается, когда я сам это делаю, чем сидеть и ждать, накручивая себя догадками, что в пути тебя может кто-то или что-то задержать. Я опустила голову, робко улыбаясь. — Ты и переживания — антонимы. — София, не начинай, — раздраженно буркнул Гарольд, вставая, и отошёл к окну. Сунул ладони в карманы брюк, стискивая зубы до желваков на щеках. — У меня у самого чуть сердечный приступ не случился, когда ни в одной комнате своего дома я тебя не нашёл. Я коснулась взглядом напряженных мышц спины под прочной тканью свитера, опущенной головы и упрямого затылка, так часто являющегося передо мной в ссорах. Он всегда защищается, отворачиваясь спиной. Поднимаюсь следом, посмотрев на бабушку, а дальше на цыпочках крадусь к Гарри. Когда до него остаётся шаг, буквально нападаю сзади, окольцевав твердый живот руками, вжимаюсь лицом в позвоночник между лопатками. — Прости, маленький, прости. Я не хочу обижать тебя, но подсознание пока что работает быстрее, чем рассудительность. — Какой он тебе маленький? Вымахала доска под два метра, — мычит Бернадет, ворочаясь. Я пытаюсь отстраниться, но Стайлс больно сжал мои локти цепкими пальцами, удерживая возле себя. — И вам добрый вечер, Бернадет, — мертвенно спокойным голосом отвечает за меня Гарольд, будто не тратит все силы на невесомую борьбу со мной. — Кто тебя впустил? — Я сам себя везде впускаю по жизни. — Есть такие вещи, которые нельзя простить, Софи. Я думала, ты это знаешь, как никто другой, — без остановки женщина продолжает говорить сама с собой. Услышав и переварив её слова, я перестала сопротивляться, замерев без единого шороха. Мускулы на спине Гарольда вылезли наружу, давая понять, насколько сильную ярость он сейчас сдерживает. — Бабуль, я приеду завтра утром, — делаю попытку, сглатывая комок нервов в горле. — Зачем? Ты можешь остаться. — Не могу, мне к детям нужно. — Они не одни, пусть он побеспокоится, раз, как ты говоришь, отец. От этих слов мое сердце чуть не остановилось, и я заерзала. — София поедет домой. А вы отдыхайте, утром я привезу её обратно и она проведёт с вами ещё время, если захотите. — Её дом здесь, — воспротивилась Бернадет, приподнявшись. — Из которого она вчера запросто была выставлена! — гаркнул Стайлс, так шустро развернувшись, что я волей-неволей разжала ладони, отходя от него на шаг. Зверская грубость наполняла его рот, тени лежали на лице, а глаза… глаза такие чёрные. — Что это за дом такой? Такова ваша верность, любовь и преданность? Если она стоит ничтожно мало, зачем вообще тогда нужна? Ни о какой ценности внучки и речи не идёт, о её утрате все поспешно забыли. И то, что она, в отличие от вас всех, была там один на один с этим горем, видела, как уходит дорогой человек, но все равно боролась, чтобы он прожил лишний час, не имеет никакого веса. Она приехала сюда и ей плюнули в лицо тем, до какой степени она недостойна, а теперь, когда беда кружит над вашим домом стаями ворон, все вдруг вспомнили о существовании ещё одного члена вашей семьи! Да пусть сгорит этот проклятый дом, в котором жила целая ветвь тщедушных, жалких, искаженных властью, деньгами и собственными пороками людей, пусть на этом месте образуется пепелище, чтобы другие обходили эту пещеру десятой дорогой, пусть ваша «семья» навечно останется в недрах земли. Вы говорите о воображаемом доме, который сами же и придумали в своей голове, но ни для Софи, ни для Николь, ни для Давида, ни даже для доброго старины Андре это жилище никогда не было домом! Все были несчастны здесь, все сбежали, все отправились на поиски действительно тёплого и уютного очага. Не смейтесь, я прошу вас, хотя бы ради памяти бывшего мужа, не смейтесь в лицо своему приговору. Ваша внучка и есть ваш приговор, да только она по-прежнему наивно верит, что это логово можно приукрасить, сдав в аренду за симпатичную хибару, хотя вы этого и не заслуживаете. Внезапно наступившая тишина резко дала по мозгам, оглушив. Я чувствовала все процессы, происходящие в моем организме, от тоски не зная, куда деться. Я с таким упорством подавляла в себе все то, что он озвучил, что теперь, когда неаккуратный хлам вывалился назад, горло сдавило, как от удушающего газа. — София поедет в свой настоящий дом и проведёт вечер с людьми, которые её искренне любят, потому что хватит впитывать серную кислоту, исходящую от всех вас. Это разрушает не только её саму, а ещё и на детях сказывается негативно. Утром я привезу её к вашему дому, а сам навсегда забуду сюда дорогу, это я могу пообещать. Но каждый вечер после проведенного в этих стенах дня, она будет возвращаться назад, чтобы не забывала, насколько нужна и дорога. Вы с внуком вряд ли позволите почувствовать это в полной мере. Хотите или нет, но у неё будет личное пространство, которым она заблаговолит распоряжаться самостоятельно. Вы не вся вселенная и благо не при смерти, ей нет нужды безвылазно торчать у вашей постели, забивая огромный болт на себя и свою жизнь. — Почему все это говоришь мне ты, а не она сама? — тихо сосредоточилась Бернадет, прищурившись. — Ты какое отношение имеешь ко всему, что между нами происходит? Я прикрыла ему рот ладонью раньше, чем он успел его открыть. — Не поймёт. Не обесценивай. Гарольд переместил зрачки в мою сторону, столкнувшись со мной прямыми взглядами, откровенными, честными, являющимися правдой только для нас двоих. Схлестнушиеся волны наших характеров оказались настолько мощными и сильными, что им легче было превратиться в одну, чем бестолково вспенивать друг друга. Мы впервые стояли бок о бок на одной стороне, впервые играли за одну команду, впервые превратились во что-то общее и взаимное, чего не удавалось раньше. Я знала, что Бернадет поднимет на смех, что бы Эйч ни сказал, будь оно честным или фальшивым, она во всем нашла бы изъян, как находила отрицательное во всем вокруг. Я так часто вбивала им с мамой в голову свои истины, но ни одна не прислушалась к ним и даже не пыталась. Легче было окрестить меня неконтролируемым животным, чем вникнуть в мою философию и принять мою позицию. Гарольд открыл свое сердце и, наверняка будучи крайне несогласным, все равно поддержал, что выделяло его на фоне всей моей семьи. Потому что уважал мои чувства. Вот ведь эдакий финт реальности — я много раз повторяла ему, что между нами нет уважения, не замечая, что оно всегда было. — Сделай то, о чем я попросил, — удерживая внутри себя злость, приказывает Жоффруа. Я как можно тише прикрываю дверь спальни бабушки, шагая вслед за Гарольдом. Мы попадаем прямо на разгар скандала между супругами и это, если честно, последнее место, в котором я хотела бы находиться сейчас. Чужая семья, чужие устои и правила — дремучий лес, лезть со своим постулатом не пляшет, а тем более ссориться в очередной раз с родственниками. Я знаю, что брат перекинет свою агрессию на меня, я не смогу не ответить и все начнётся сначала. — Я тебе не рабыня. Ясно? — Значит, сейчас будешь получать заслуженное наказание. Я увидела огоньки испуга в глазах Линды, несмотря на то, что на лице это не отразилось. Решительно сделала шаг вперёд. Гарольд закатил глаза и схватил мою руку, потянув моё тело назад. Сам расправил плечи и собирался идти в сторону скандальной парочки. Этот жест меня возмутил намного сильнее любых слов и действий. Создалось впечатление, будто этот барин делает мне одолжение тем, что позволяет остаться в безопасности, а сам собирается ринуть в бой. Я едва не треснула его по затылку прямо там! Высокомерный остолоп. — Давай не будем вмешиваться и поедем к детям? Он недоверчиво оглянулся на меня. Линда и Жо тоже обернулись на звук моего голоса. — Куда это ты собралась? А с бабушкой кто останется? — Вот ты и останешься, — буркнул Стайлс, почесывая ладонью сжатый кулак. Прочистил горло, хмыкнул. — Ты такой же внук, как и она. Прояви верх великодушия, которого в тебе раньше никогда не было. Закутавшись в пальто, я молча последовала за мужчиной к машине, не желая лишний раз контактировать. Моя самая большая роскошь — не оправдываться перед кем-либо. И Эйч не станет тем, ради кого я изменю себе. Никогда. Как бы я ни стремилась отогреть между нами ледяную глыбу, я не уступлю в этот раз, потому что он переходит разумные границы. Ведёт себе так, словно жил со мной все эти годы и знает мой характер от и до. Но это далеко не правда, я не та, кого он выдумал в своей голове. — Какого хера? — вспыхивает, нарушая монотонную тишину салона, пока я непроницаемо смотрю в темноту за окном, дожидаясь, когда машина остановится напротив его дома. Это произойдёт нескоро, он находится за чертой города. — Не разговаривай со мной в таком тоне. — Тебе нравятся синяки и ссадины на теле? Так давай я тебе их понаставлю, только не лезь на этих боровов, которые могут отшвырнуть так, что ты сломаешь позвоночник и придётся делать операцию. — Слушай, я была в подобной ситуации как она не единожды. Я знаю этот страх в глазах и дрожащие ладони больше, чем кто-либо может представить. И каждый раз, когда меня некому было защитить, когда такие мразотные гниды позволяли напирать на меня, я молилась о том, чтобы появился рядом кто-то сильнее, способный остановить этот беспредел. Только нихрена не происходило, я сражалась одна. Знаешь, что? Это пиздец как больно, обидно и уничтожающе — ты просто не в состоянии побороть то, что физически сильнее тебя. Мне насрать, как ты реагируешь на мои поступки, завораживают они тебя или выводят из себя. Я не вступаюсь просто так, от балды и потому, что нечего делать, я хочу помочь и как минимум решить все мирным путем. А то, что ты пару раз был свидетелем моих срывов, не даёт тебе права закатывать глаза, будто ты живёшь со мной сорок лет. Ты понятия не имеешь, что я за человек! Не пойти ли тебе в зад, в таком случае? — Ты опять нарываешься. Я отрежу твой язык и всем станет жить лучше, — гарчит от переполняющих нервов Стайлс, с готовностью доставая из бардачка складной ножик. — И чем тогда ты лучше Жоффри? Такой же ублюдок. Впрочем, никто и не говорил, что ты лучше. — Ты достала уже, правда. Тебе нравится получать по голове? — Мы ни к чему не придем, разговоры не помогут, — флегматично поджимаю губы, уставившись в лобовое стекло. — Разумеется, ведь ты все равно продолжишь лезть на рожон, это в твоей крови, стучит пульсом в уши. Я схватила нож, лежащий в широкой ладони, приставив его к животу Стайлса, на щеках которого ярко выделились острия скул. — Я начала посещать приёмы психолога потому, что практически зарубила человека топором на заднем дворе своего дома. По той же причине мы никогда не сидим в кабинете, а все беседы ведём в формате живого общения за чашкой чая в кофейне, во время прогулки в парке или за семейным ужином. Он считает, что в такой обстановке легче найти причины моего поведения и излечить недуг в моем мозгу. По мере того, куда продвигалась моя мысль, его глаза расширялись, немо застыв в непонимании. — Так что не нужно угрожать мне расправой, я за тридцать лет нажралась этого столько, что с удовольствием наблюю целый таз тебе покушать. К детям не смей приближаться без моего ведома, иначе я обращусь в полицию. Отбрасываю нож обратно в бардачок, быстро откидываюсь на спинку кресла, отвернувшись от Стайлса к окну. Разговор окончен и больше никогда не повторится. Мы просто не в состоянии понимать и слышать друг друга. Завтра же перевезу детей в гостиницу из его дома, чтобы не мнил себя богом. Это в первую очередь мои дети, он к ним никакого отношения не имеет. Захочет увидеться — позвонит, их номера в его телефоне есть. А я не намерена терпеть открытое пренебрежение в свой адрес. — Не слишком ли много ты на себя берёшь? Ты не имеешь никакого морального права запрещать мне общаться с ними. — Я мать, а ты посторонний мужик, который появился в их жизни месяц назад. — Из-за кого я появился месяц назад? Из-за кого я «посторонний мужик»? — дернув меня за загривок, рука Стайлса запрокинула мою голову назад до хруста в шее. Я зажмурилась от боли, выгнувшись всем телом и уперевшись коленом в дверцу. — Из-за кого я не имею никакого влияния на своих собственных детей? Кто отнял у меня любую возможность быть с ними рядом? Попробуй ещё хоть раз сказать об этом с таким высокомерием в голосе, я тебе шею сверну. Попробуй! — Только посмей хоть пальцем тронуть, — я уперлась открытой ладонью в его щеку, отворачивая ненавистную морду от себя, втискивая голову в плечи от противного ощущения крепкой ладони на задней части своей шеи. Яркий отблеск фар приближающейся машины заставил нас отпрянуть друг от друга, отстранившись на приличное расстояние по разные стороны салона. Гарольд вывернул руль, резко затормозив на обочине, я тем временем перелезла на заднее сиденье, щелкнув ремнем безопасности. Внутри меня всю трясло, я умоляла саму себя держаться и хотя бы снаружи не показывать перед ним слабости. Сжала дрожащую ладонь в кулак, прижав его к губам, смотря на кресло перед собой. — Нравится издеваться? Нашла слабую сторону и давай на неё давить. — Равно как и тебе угрожать. — Я не знаю, почему не могу контролировать себя из-за злости. Ты же знаешь, что я бы никогда не поднял на тебя руку, не навредил, — Стайлс метнул на меня встревоженный взгляд в зеркало заднего вида. — Не знаю. Я ничего о тебе не знаю, мы не виделись тринадцать лет. За это время можно отсидеть и выйти, умереть и воскреснуть. — Так дай мне возможность… — Я дала, — раздраженно сычу от досады. — И не один раз. А по итогу кормлюсь одним негативом. — Я виноват и часто бываю слишком резок, просто… Ладно. Ты хотела поставить меня на место — ты это сделала. Давай переживем это дерьмо и сделаем выводы. Да не этого я хотела! Воздеваю глаза к звездному небу, проводя ладонью по ноющей шее, наблюдая, как машина медленно возвращается на трассу, трогаясь с места. Всхлипываю в глухой невесомости салона, понимая, что мы никогда, никогда не сможем жить спокойно. Слишком разные, слишком своенравные, слишком много неприятного друг другу сделали, можно сказать, испортили жизнь. Так о каком спокойствии идёт речь? Мы слепо ненавидим друг друга, что обнажается при любом удобном случае. И всегда будет всплывать, когда мы не сможем удержать язык при себе, потому что это подсознание, а от него никуда не денешься.

♬ Jonas Brothers — Happy When I'm Sad.

Рид, Патрис и Розет обступили меня кольцом, крепко обнимая со всех сторон. И как бы я ни сопротивлялась, вставляя слова о том, что устала, меня словно не слышали. Уж не знаю, Стайлс их подговорил, девочки или они сами так захотели, однако такой жест принёс нам четверым тонну положительных эмоций, потому что групповые объятия превратились сначала в обоюдную щекотку, а потом в догонялки. Очнулась я уже лёжа на диване гостиной, поваленная Розет на мягкие подушки. Она заботливо провела ладонями по моим волосам, приглаживая их, и улеглась на меня сверху, целуя в обе щеки. Я расслабилась и отбросила голову назад, закрывая глаза от ярких лучей ослепляющих лампочек под потолком. — Вы так и не рассказали, как провели день. Как вам город? Понравился? — Честно? Не сильно, — поджала губы Кара. — Здесь заняться нечем. Как ты жила тут столько лет, не понимаю. — У меня не было выбора, — тихо хихикаю от щекотки на ребрах. Перехватываю шустрые ладони дочери на голом животе, сжимая их своими. — Подростки имеют не так много прав, как кажется. — Вот-вот, — важно поддакивает Патрис, обнимая мягкую подушку руками, переворачиваясь со спины на живот. — Зато мы увидели школу, в которой ты училась и издательство, где бабушка работала. Оно такое огромное на фоне остальных зданий! Я с улыбкой слушала рассказы Рида о зоомагазинчике и смотрела сделанные им снимки животных на камере. Обвела гостиную взглядом, выхватив из общей картины ровный изгиб спины Стайлса, сидящего на барном стуле с бутылкой рома. Улыбка сама собой разгладилась на моих губах, превратившись в ожесточенный прищур. Он больше не присутствовал с нами, заливая горькой жидкостью глаза, сидя спиной к нам с мрачным выражением на лице. Знаю, что не должна чувствовать этого, но мне стало его жалко, появилось желание обнять и забрать эту гадость из рук. Конечно, я никогда так не сделаю. Вместо этого лишь крепче обняла плечи Розет и поцеловала её лоб, глубоко выдыхая. — Хороший выдался день, — вопреки словам Кары, откликается Надин. Салютует пальцами от виска безразличному ко всему Гарольду, переводя на него взгляд. — Спасибо, что потратил на нас так много времени сегодня. — Как будто ему было, чем заниматься, кроме нас, — закатывает глаза Каролина по дороге на кухню. — Он же все равно нигде не работает. Выстрел пролетает мимо мужских пальцев, которыми Стайлс отправляет дольку лимона в рот и плещет очередную порцию алкоголя в стакан. Розет непонимающе посмотрела сначала на него, потом на меня. Надин тоже одарила меня странным взглядом, ожидая объяснений. — Ты ещё и алкаш. Замечательный пример детям подаешь, так держать, — выставляет большой палец вперёд Кара, язвительно сморщившись при его глотке рома внутрь. — Да возьми себя в руки, тряпка! Эйч внезапно искренне и открыто улыбнулся, приставляя к губам кромку стакана. Рид метнул в мою сторону глаза, с волнением хмуря брови. Я глубоко вздохнула, проводя пальцами по волосам Патрис, приглаживая вихристые пряди. — А мы скоро поедем домой? — задала сакраментальный вопрос Розет. Кто-то же должен был его озвучить, в конце концов. — Бабушке плохо, мне придётся остаться здесь на какое-то время. Вы можете вернуться в Португалию, если не хотите оставаться в Амальрике, я все понимаю и не заставляю. Останетесь в пансионе на выходные, а там… Будет видно. — Гарри же может поехать с ними и следить за домом, пока ты не вернёшься, — предположила Надин, считая разумным влезть в разговор. — Мне жаль, что он сейчас не работает, но ведь это же хорошо в данной ситуации. Он может тебя выручить. — А мы на что? — удивилась Кара. — Мы сами можем забрать ребят из школы и провести выходные с ними. Если ты так занята сильно, я в состоянии сделать это самостоятельно. — У детей есть отец, который имеет право заботится о своих детях! — строго рявкнула Надин, представая передо мной совершенно в другом ракурсе, который я не замечала в ней раньше. — И давно имеет? Где он был столько лет? — Кто-нибудь хочет попкорн? Такая мелодрама разыгралась, — веселится Стайлс, зажимая зубами сигарету. — Всё по правилам доброго и злого полицейского. Молодцы, девочки, верные подружани с индивидуальным мнением. — Чего двери не закрываешь, Хазз? Не боишься, что одн… — неизвестный мужчина замолкает, пересекаясь со мной взглядом. Осматривает присутствующих в гостиной. — Добрый вечер. — Доброй ночи, — исправляет его Стайлс. — Чем обязан такому достопочтенному визиту в столь поздний час? — Дело есть важное. Мы можем поговорить с глазу на глаз? У тебя так много гостей, даже непривычно. Гарольд похлопал по карманам в поисках зажигалки, перекатывая во рту фильтр папиросы. Я тем временем обращаю свое внимание на незнакомца, разглядывая дорогие ботинки и полы пальто, поднимаясь глазами к выбритым щекам и холеным волосам, уложенным ровной волной назад. Деловой стиль, к которому я по большей части привыкла видеть на офисных сотрудниках; выглаженная рубашка и длинный шарф вокруг шеи. Симпатичный мужчина, у меня-то глаз наметан за годы работы. — Простите, мы уже ложимся спать, — тактично вставляю, видя, что Гарольд не хочет ни о чем с ним речи вести. — Это не займёт больше пяти минут, — спокойно отбивает мою подачу молодой человек. Эйч забрал спички со стола и указал подбородком в сторону двери, повелевая идти на улицу. Сам побрел следом, озадаченно потирая подбородок. — Вы поссорились? — проницательно интересуется сын. — Гарри иначе себя ведёт. — Мы останемся с вами, — в тон ему отозвалась Розет, тоже поднимаясь на ноги. — У нас же ещё есть время? Может, бабушке станет лучше уже завтра. Всем спокойной ночи. — Добрых снов, — согласно кивает Рид, продолжая лежать рядом со мной. Патрис чмокнула мою щеку и поплелась следом за сестрой. Надин и Кара перебрались на диван подле меня. Я благодарна за поддержку, но сейчас с удовольствием осталась бы одна, чтобы все обдумать. В таком состоянии лучше ни с кем не контактировать, не передавать свой негатив, особенно потому, что они не поймут моих переживаний. Как бы ни пытались вникнуть, Гарольд никогда не станет занимать такой же пласт их жизни, как это произошло со мной. Я не могу так же легко относиться к нашим ссорам, все изменилось, теперь появилось больше ответственности. Мы должны осознавать груз, который влечем за собой своими поступками. Теперь это влияет не только на нас. — Сонь, если он обидел тебя… — Никто никого не обижал. Мы вернулись в совершенном тумане из-за бабушки. Ей хуже, а что делать, никто не знает, даже врачи не дают конкретики. «Плохо» и все. — Но если что, просто дай знать. И ему мало не покажется. — Спасибо, — равнодушно благодарю, провожая девочек глазами. Поворачиваю голову к Риду. — Ты тоже иди спать, уже поздно. Утро вечера мудренее. — А ты? — И я сейчас пойду, только таблетку выпью, — целую его макушку, взъерошивая ладонью непослушные волосы. — Иди, прошу тебя, не заставляй меня переживать за твоё моральное состояние. Все наладится.

♬ Niall Horan — Put A Little Love On Me.

Входная дверь громко грюкает, оповещая о возвращении хозяина дома. Я внутренне сжалась, узрев сердитое лицо, голодные глаза и дрожащие ладони, ищущие, что бы можно было поколотить. Что же его так сильно мучает, не отпускает? Не помогает ни алкоголь, ни сигареты, ни яд на языке, выгружаемый тоннами в адрес других людей. Все в моей груди стынет, наблюдая за его неспокойствием. На похоронах дедушки священник произносил слова «упокой душу раба твоего», так вот душа Гарольда тонула в хаосе, убегала от летящих в спину кинжалов, изгибалась и рвалась из его тела, где не было умиротворения. Но ведь и я сама ничем не лучше, во мне это хлещет, как незакрытый кран, и вена над веком пульсирует, и пальцы дрожат, и колени трясутся. Сквозь меня саму хоть электричество проводи. — Иди к себе, — шепчу Риду одними губами, и бесшумно поднимаюсь, откидывая подушку обратно на диван, тихо ступая на цыпочках по паркету. Подхожу к барной стойке, забираю пепельницу, освобождая её от окурков. — Прими душ и отправляйся спать, — хрипло обращаюсь к Гарри, но на него не смотрю. Мы остались одни, и так понятно, кому адресованы мои слова. — Оставь, — он ловит ладонью бутылку рома, не позволяя убрать её со стола. Против воли нам все же приходится взглянуть друг на друга. Дыхание автоматически ускоряется, моя грудная клетка поднимается чаще, пока губы застыли приоткрытыми. — Тебе это не нужно. — Откуда тебе знать? Я склоняю голову набок от невозможности слышать слепые упреки, которые сама постоянно ему предъявляю. В груди жжет, все во мне скулит и ноет, хоть волосы на голове рви, да только не поможет. Изгибаю бровь: — Тебе не надоело царапаться, как африканская кошка? Мы же можем найти общий язык. К чему эти когти сейчас? — Меня тошнит от твоего лица. И от всего, что ты говоришь. Видеть тебя не могу. Даже твоя одежда меня бесит. — Сними её. У тебя это быстро получается. Требовательный взгляд прокатился по моему телу и ударил под колени. Я чувствовала его обжигающие глаза, словно прикосновение, которым он провожал каждое мое движение. Моргнула, снова проиграв ему. Ненавижу его гребаный характер. — Я отвык от нормальных взаимоотношений с людьми. По правде говоря, их у меня было не так много. Я сознаю, что бываю чересчур эмоционален в своих порывах. Ты постоянно провоцируешь меня. Фыркаешь, язвишь, взрываешься. Ты делаешь все то, что выводит меня из равновесия. Мне хочется закрыть тебе рот хоть на секунду, потому что твоё упрямство доводит до тика. — Именно поэтому нам и не стоит присутствовать в жизнях друг друга. — Возможно. Но что делать, если я хочу тебя, если меня тянет к тебе, если я не могу избавиться от проклятых мыслей в своей голове? Я напряженно уставилась на него. Пустой стакан на столе между нами готов был треснуть. — Ты угрожал мне и не раз. — А ты — мне. И черта ни разу не была перейдена. — А если… — Никаких «а если», София. Как ты себе представляешь удар от меня? Ты сама смогла бы меня ударить. — Смогла бы. Это были тяжёлые тринадцать лет, Гарри. — В моменты эмоциональной нестабильности я говорю отвратительные вещи. Я не думаю так на самом деле, мной повелевают гормоны, адреналин, ярость. Это даже близко не стоит с тем, что я на самом деле к тебе испытываю. Я не хочу, чтобы ты боялась меня. — Я не боюсь тебя. Я просто устала с тобой воевать и не хочу подвергать свою жизнь очередной опасности. Не хочу, чтобы дети наблюдали за этими боями, не хочу отвоевывать их у тебя. Ситуация безвыходная. Почему я люблю тебя, а не какого-то нормального мужчину, который бы не действовал на меня, как заряд тока по мозгам? Давай закроем эту тему, я прошу тебя. Ты причиняешь боль автоматически одним свои присутствием, я не хочу проходить через это, не хочу захлебываться в этом дерьме, липнущем к телу, как мокрая грязь. Я не хочу ни тебя, ни твоих денег, ни твоей помощи, уже ничего не хочу. Я жалею, что вообще рассказала о детях, сейчас было бы легче отвязаться. Не разрушай все окончательно, дай мне закончить мирно и без скандала. Мы просто разойдемся в разные стороны и всем будет хорошо. Ты опасен. — Ты владеешь экстрасенсорными способностями? — Вот именно так и будет изо дня в день, — закатываю глаза, столкнувшись с очередной стеной между нами. — Пусть будет так! — стукнул ладонью по стойке Стайлс, давая волю эмоциям. Серебряная цепочка на мужской шее покачнулась. — Мы не созданы для трепетных отношений и никогда не были божественными созданиями, которые ходят друг перед другом на цыпочках. Ты жалила меня, я обижал тебя. Какая разница? После всего этого шума я продолжаю любить тебя так, как никого и никогда. И не нужно смотреть на меня этим пронизывающим взглядом, не растаю. Я понимаю, что ты пытаешься им сказать. С Николь все было кардинально иначе. Сколько можно припоминать мне это? Да, это произошло. Да, так случилось. Но это было двадцать лет назад. Двадцать! Я тебя люблю намного дольше. Это не весомый аргумент для тебя? Закрываю ладонями лицо, отворачиваясь к Стайлсу спиной, не в силах выдержать его прямой взгляд, расстреливающий в упор. Ожесточенность нрава, как расплата за все мои ошибки. Входная дверь защелкнулась снаружи и в доме, в целом мире я опять осталась одна.