смертоносный гедонизм

♬ Alanis Morissette — Reasons I Drink.

Очередная ночь без сна в глазу. Очередная приговоренная дотла сигарета. Очередной спазм в районе сердца и судорога в пальцах. Гарольда не было до самого утра, около четырёх добрался домой пьяный, молчаливый и раздраженный. Оно и понятно, я сама едва на ногах держусь. Женские особенности организма перемалывают органы в мясорубке, низ живота постоянно сводит, грудь отяжелела и болит, поясницу тянет. Чувствую себя разобранным конструктором. От вещей Стайлса разит бензином и землей, штаны и пальто испачканы, словно ему пришлось рыться в яме или ползти, а не идти. Я волнуюсь за его эмоциональное состояние. Такие кардинальные отличия со вчерашним пробуждением нагоняли печаль. Ведь все может быть великолепно, а мы постоянно усложняем и не идём на уступки. Или я чего-то не понимаю? Что сделать, чтобы ситуация изменилась и сгладилась? Проявить терпение? Я и без того отдаю все, что только во мне имеется. Этого недостаточно? Я делаю слишком мало? Отвезла своих девочек в аэропорт, когда на часах было семь утра. Поблагодарила за сочувствие и помощь, пообещала держать в курсе событий и звонить каждый день, но деликатно заверила, что их присутствие не обязательно, что все под контролем. Честно говоря, ночью я пришла к выводу, что их влияние сказывается на всех нас негативно — они искренне волнуются, однако такие вопросы мы должны решать впятером, без постороннего вмешательства. Надин и Каролина все равно никогда не смогут и не должны осознавать, что происходит между мной и Гарольдом. А их слова впитывают дети, запоминают и перенимают на себя их позицию. Я не хочу, чтобы так было. У Розет, Патрис и Рида есть отец и мать, которые совершили немало косяков в прошлом, теперь пришло время их исправлять. Никто не имеет права вмешиваться в этот процесс и если ради этого мне придётся оградить детей ото всех наших общих знакомых, я так и поступлю, пока все не наладится и не начнётся движение вперёд. Мы стоим на заправке слишком долго, бак полон, уже можно выдвигаться. Я же первая, кто постоянно тормозит, и мне это не нравится. Уже в восемь я вернулась и с настороженностью увидела, как у дома Стайлса припарковалась полицейская машина. Со всех ног вбежала в прихожую, раскрасневшаяся, потерянная, рыская взглядом по незнакомым мужчинам, обступивших Гарри. — А что здесь происходит? Что-то случилось? — В ваш дом всегда посторонние врываются? — неодобрительно посмотрев на меня сквозь стекла очков, проворчал офицер. — Не совсем посторонняя, — раньше, чем я успеваю рот открыть, отзывается сержант, разглядывая моё лицо. — Внучка пострадавшей. — А, пришли виновника к ответу призвать? — понимающе протягивает мужчина, возвращаясь к заполнению документов. — Что ж, резонно. — Пострадавшей? С бабушкой что-то произошло? — запоздало реагирую, почувствовав колики в груди. — Вы разве не оттуда примчались? — Где вы вообще были все это время? — Подруг в аэропорт отвозила. Вас так много и никто до сих пор не сказал мне, что с бабушкой! — Не нервничайте так. Бабушка ваша в больнице, приходит в себя от пережитого стресса — её дом подожгли ночью, бóльшая часть сгорела, но если сделать капитальный ремонт, жить мож… Эй, вы в порядке? Не нужно так бледнеть. Стайлс, сядь на место! Подскочил, как в задницу ужалённый. — Я нормально, нормально, — утвердительно повторяю, опустив ладонь на плечо Гарольда. Волнительно сжимаю кожу через ткань футболки, чувствуя её теплоту. — Вы приехали сообщить мне это? — Нет, у нас ордер на арест. Кровь застыла в жилах. — Вы подозреваете Гарри? Это же бессмыслица. Он был здесь, со мной и детьми. С чего вы взяли, что это он? Кто сказал такую чушь? — А вы кем ему приходитесь? — рентгеновскими глазами-бусинками прошёлся по мне молодой сержант. — Никем важным. Старая знакомая, он работал в журнале моей матери. Давно не виделись, решили встретиться, раз уж судьба свела снова. Мы дедушку недавно похоронили. — Это нам уже известно. Где вы были ночью? — бьёт рикошетом в грудь. — Здесь, — едва стою на ногах, перенося вес на руку, которой опираюсь на Гарольда. — Почему не у бабушки? — Мне запретили там находиться, — проговариваю, будто камней в рот набрала, каждое слово подобно гвоздю, царапающему язык. — Мы располагаем другой информацией. Ваш брат утверждает, что между вами и Стайлсом была связь, благодаря которой теперь у вас общие дети. А в таком случае ваши показания не имеют законной силы — у вас есть мотив его покрывать. Мне хочется разрыдаться от безысходности. Жоффри, тварь законченная, ему все же удалось хоть в чем-то меня сделать. Пусть радуется, что его здесь нет, иначе все, что есть под рукой, я бы отправила в него. Как он посмел такое сказать и подставить нас? Боже, о чем я вообще, это же мой брат, я всю жизнь с ним живу и до сих пор удивляюсь? У него ни грамма сожаления. Никогда. Ни к кому. — Кроме того, он и его жена слышали, как Гарри угрожал Бернадет сжечь её дом до пепла. — Всё было не так, — перебиваю, устав слушать клевету. — Мг, значит, вы тоже это слышали? — обезоруживает меня полицейский. — Гарольд никому не угрожал! — Не нервничайте, успокойтесь, не кричите. Видите, он сам не сопротивляется, стало быть, понимает и принимает свою вину. Так всем нам будет легче разобраться в случившемся: кто кому угрожал, кто кого защищал, кто устроил поджог. А пока будем разбираться, Стайлс поедет с нами. Оглядываюсь, не замечая сострадания ни в одном из присутствующих мужчин, что логично — для них Эйч обычный правонарушитель, им плевать, что с ним дальше будет, лишь бы дело скорее закрыть. Осаждаю горделивость и снижаю тон голоса, потому что они ничего не решат, только сделают хуже. — Простите, я реагирую так, потому что нахожусь в замешательстве. Куда вы его повезете сейчас? — Для начала в отделение, — отчитывается сержант. — Я могу собрать какие-то вещи? — Какие-нибудь соберите, — в толпе проходит смешливый шепоток. — Надувной матрас и трубочки для коктейлей, например. Они ему понадобятся ближайшие пару лет. Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не высказать все, что вертится на языке. Ублюдки. Быстрым шагом направляюсь в спальню, откатывая выдвижную дверь, попадая в личное царство дьявола, куда раньше дорога была закрыта. Сразу бросается в глаза отсутствие большого количества ящиков и зеркал — оно есть, только одно и во весь рост. Пространство правильно организовано и зонировано, система хранения вещей и предметов удобная, поиск — быстрый и лёгкий для экономии времени. Внутри отдела с костюмами размещены две штанги друг под другом: на одной — пиджаки, на второй — сложенные пополам брюки. Шляпы, кепки, бейсболки находятся на верхних полках, а для ремней и галстуков используются выдвижные держатели. Часы и запонки нашли свое место в отдельном комоде со стеклянной столешницей, очки — на миниатюрной стойке. Дорожные сумки, чемоданы, кейсы, портфели и портпледы удобно расположились на нижних полках, так проще и быстрее достать, когда времени на сборы практически нет. Для мотоциклетного шлема и жокеек выделена специальная полка; корзина с клюшками для гольфа подвешена на стене, не мешая в передвижении по гардеробной. Я заворожено вздохнула. Будь у меня больше времени, все бы тут рассмотрела и потрогала. Это я всегда успею, а вот заставлять полицию ждать нельзя. Хватаю с вешалки вязаный кардиган и несусь обратно, где Стайлс уже обувает ботинки. Накидываю на тонкую футболку теплую вещь, и пока разглаживаю её по спине, чётко информирую: — Я сейчас же позвоню адвокату. Что бы они там ни записали из показаний свидетелей, мы сможем внести залог и забрать тебя домой. Только не натвори глупостей и не встрянь никуда за три часа. Пожалуйста. Он молчит уже так долго, что я начинаю опасаться. На лице такое хладнокровие, будто внутри у него — выжженная пустошь, ничего не осталось. Неужели это способно сломать его? Неужели дороги назад нет? Зачем он связался с нашей семьёй, зачем поехал со мной в Португалию? Зачем я влезла в его жизнь, перевернув все с ног на голову? Если Жоффруа добьется своего, в этом будет только моя вина, потому что все это дерьмо Хаззу приходится проживать из-за меня и моих тупых родственников. Клянусь, если они попробуют уничтожить его, я уничтожу их. Оболью дом бензином, запру внутри все двери и чиркну спичкой, чтобы заживо горели и знали, за что расплачиваются.

♬ Rationale — Tethered.

— Гарри посадят? — неуверенно переминается с ноги на ногу Патрис. Все высокомерие как языком слизало. — Никто его не посадит, — ободряюще пролепетал Рид, разворачивая к сестре экран планшета с открытым сайтом. — Читай, они не имеют права без неопровержимых доказательств, максимум отделается штрафом. Или, если многие обстоятельства сойдутся воедино, могут назначить исправительные работы. Но для посадки нужны свидетели, а откуда им взяться? — Садитесь завтракать, Рид, убирай технику, — несдержанно фыркаю, поставив на стол миску с овощным салатом. Подвигаю тарелку с тостами. — Приятного аппетита. — А ты? — Розет облизывает вилку, поглядывает на меня через зубчики. — Ты вчера ничего не ела, сегодня тоже собираешься? — Я сделаю пару звонков и вернусь. Ешьте. Первым делом я нахожу номер Марлона, других хороших адвокатов нашего города просто не знаю. Как только Мерсье снимает вызов, сходу разъясняю ему ситуацию, прилагая усилия, чтобы звучать не как истеричка, у которой безотчетная паника, а как адекватный человек, понимающий всю серьезность события. Слухи не прекращают кругосветное путешествие — до мужчины уже дошли пересуды людей, которые мой братец успешно распространяет по всему городу, и он честно признался, что ждал моего звонка. Упрашивать долго не приходится, мы договариваемся о встрече возле полицейского участка через час. У меня образовывается время поесть, переодеться и подготовить детей к наступающим на пятки трудностям: — Я перезвоню директору школы сегодня вечером, объясню ситуацию и попрошу дать нам отсрочку до конца недели. Если мы не разберёмся до того времени, вечером воскресенья вы улетите в Португалию. — Ма-ам, — захныкала Розет, жалостно подтягивая к себе колени. — Как ты будешь тут одна? — Я не одна, — резонирую слова Гарольда, сейчас они обретают ценность и вес. — Пока все не наладится, я не могу бросить ту кашу, которая из-за меня заварилась. Вы будете под просмотром и охраной, хотя бы о вашей безопасности я не буду круглосуточно переживать. — А Гарри? — нехотя ковыряя ложкой овсянку, кисло выдавливает Патрис. — Что будет с ним? — Я не знаю. В любом случае, сделаю все, чтобы с него сняли подозрения. Он ни в чем не виноват. Если кто-то и должен отвечать, то точно не ваш отец. — Слушай, если… Когда мы выгребем из этого… Он будет жить с нами? — Вашего мнения на этот счёт я ещё не спрашивала, так что ответа на вопрос у меня нет. Даже если я не против нашего совместного проживания, ближайшие годы это будет невозможным, если вы не захотите его видеть в нашем доме. — Мы вам мешаем? — ощетинился Рид. — Мы не хотим мешать вам, — не уступаю в прямолинейности, скрещивая ладони на груди. — Как же вы не можете понять, что на первом месте стоите вы и ваши чувства, а не наши желания? Мы могли бы просто поставить перед фактом и делать то, что сами хотим, но ни я, ни Гарольд не считаем это правильным. — Спасибо за одолжение. — Если вы отказываетесь принимать Гарольда в качестве своего отца — хорошо, пусть будет так, это только моя вина и она останется за мной, пока я жива. Но хотя бы сейчас можно дать необходимую ему поддержку? Или я воспитала черствых существ, не умеющих сопереживать? Откидываюсь на спинку стула, поднимая глаза в потолок, вытираю пальцами слезы с ресниц. Я злюсь не на них, а на себя за все, что натворила. Я так сильно виновата перед Стайлсом, что самой жить неохота. Разумеется, они знать не хотят отца. Откуда желанию взяться, если он абсолютно посторонний им человек? И все это только на моих плечах. Зная, насколько много значит для Гарольда присутствие детей, понимать, что им это безразлично, — чудовищно больно. Мы ведь были настроены на то, что они оттаят со временем. Как мне теперь в глаза ему смотреть, имея в голове мысль, что они видеть его не желают? — Мне нужно десять минут, чтобы собраться, — тихо оповещает Розет. — И мы можем ехать. — Вы останетесь дома. Я сделаю всё сама. Я лишь прошу чуточку понимания. Провожу свернутой салфеткой под глазами, избавляясь от потекшей туши. Рид опустил глаза, складывая руки на груди. Упрямец, ничуть не сговорчивее своего отца. — Я собираюсь быть честна с вами, как и всегда. У меня есть чувства к Гарольду, но, повторюсь, это касается только нас двоих. В прошлом я совершила много ошибок, решая за нас двоих то, на что не имела права. Но я захотела утаить ваше существование, считая, что он будет плохим отцом или отнесется к вам равнодушно. Я знаю, я виновата перед вами за ложь, перед ним — за молчание. У меня были на то причины, однако я неправа и признаю это. Я прошу у вас прощения, что распорядилась вашим детством самостоятельно, но раз уж судьба дала мне возможность попытаться исправить это, пожалуйста, не отталкивайте. Я не прошу носить Гарри на руках, восхвалять или фальшиво улыбаться, чтобы угодить. Я просто искренне хочу, чтобы все наладилось. Пожалуйста, позвольте мне всё исправить. Раскаяние даётся намного сложнее, чем мне когда-либо казалось. Особенно перед теми, кого ты по-настоящему любишь. Особенно такой гордячке, как я. Слова слишком сложно отыскать, открытые раны кровоточат и уязвимо пульсируют. Как будто ножом в самую важную мышцу без наркоза и подготовки. — Выглядишь, если откровенно, неважно, — усмехнулся Марлон, помогая мне вылезть из машины. — Бернадет совсем плохая? — Если ты о характере, то попал в яблочко, — отшучиваюсь, закутывая горло шафром. Вижу на крыльце здания родителей Стайлса и дергаю Мерсье за рукав. — Можно я подожду здесь? Не хочу мозолить им глаза. — Можно и здесь, — щелкает портфелем мужчина, доставая папку с документами. — Не переживай, мы быстро управимся. — Надеюсь, — бормочу, подпирая задницей капот. Незаконченная беседа с детьми не выходит из головы, я отчаянно ищу лазейки и не вижу их, словно меня заперли в круглой комнате — и наружу не вылезти, и внутри в любой позе неудобно. Нужно решать проблемы по их поступлению. Сначала вытащить Гарри, потом перевезти детей в отель, следом отправиться к бабушке. К вечеру, если все хорошо пройдёт, успею заглянуть к Жоффруа и поговорить с ним с глазу на глаз. Драться нет смысла, а вот узнать «подробности» его версии важно. И не забыть с собой захватить диктофон — теперь к нему без перестраховки ни ногой. Любая случайная деталь может иметь вес, он же такое трепло, что точно взболтнет на эмоциях что-нибудь.

♬ Banks — Trainwreck.

— Проваливай отсюда, иначе живой не выберешься, — хлесткая пощечина сбивает меня с ног, подрубает под коленями, вынуждая осесть на мокрый асфальт и счесать щеку о номерной знак автомобиля. — Ты соображаешь, что делаешь? — где-то над головой гудит мужской голос, вызывая у меня мигрень. — Вокруг одни полицейские, хочешь вслед за сыном загреметь? — Если бы не она, ничего подобного не произошло, — визгливо отвечает уже женский, пиная бок моего живота носком сапога. — Констанция, прекрати! Ты ведешь себя по-зверски. — Ничего, перетерпит, зато чужих мужчин перестанет уводить. Или что, тебе её жалко? Не поздновато член в штанах зашевелился? — Ты когда-нибудь закроешь свой грязный рот? Софи, мы можем поговорить? Я подняла руки, опираясь открытыми ладонями о капот, перекатилась с ягодиц на колени, медленно вставая. Посмотрела на свое отражение в лобовом стекле, моментально подмечая, как перед глазами дрожит прозрачная пелена. Кроваво-красное пятно растянулось по левой щеке, поперёк образовалось несколько багровых порезов, больше напоминающий когти животного или след от граблей, начиная подпухать по краям. Я поднесла руку к лицу, но, побоявшись занести инфекцию, она так и осталась без движения напротив моей щеки. Нашла в отражении свои глаза и заглянула в пустые глазницы, ощущая губами скатывающиеся соленые капли. Таков он, гнев господний? Священники всегда пугают детей, мол, следуйте закону божьему, не то он вас накажет, но, если честно, гнев человеческий куда страшнее и жестче. Все моё лицо онемело от удара, а свежая рана щипала, обдуваемая холодным ветром. — Ты и сама должна понимать, что тебе лучше оставить Гарри в покое. Да, для тебя это последняя возможность пристроить своих оболтусов уже хоть к кому-то, но этим человеком не будет наш сын. Он ещё молод и найдёт себе достойную женщину. — Понимаю. — Тогда освободи его дом в ближайшее время. Лучше сегодня. — Нам приживалы не нужны. И не нужно давить на жалость тем, что у вас пожар и податься некуда. — Хорошо. Я обошла родителей Гарри, открывая заднюю дверцу машины. Достала из салона аптечку, вываливая на кресло её содержимое. Присела, перебирая бутыльки и упаковки с разными средствами, ища антисептик. Вата, бинт, спирт, активированный уголь, нашатырь… Пришлось шагать до ближайшей больницы, чтобы там купить нужные лекарства для обработки лица и пластырь. До появления Стайлса я не успела — вместо того, чтобы встречать его, пришлось встречать ему. Лица адвоката и моего благоверного одновременно вытянулись в непонимании происходящего. Гарольд откатил рукава, быстро обхватывая ладонями мой подбородок, с ужасом изучая маленькие ссадины, которые побаливали так, словно там серьёзная гематома и я расквасила все лицо. Я молча сжала пакетик с медикаментами, аккуратно убирая его руки от себя. — Ты плакала? Что-то с бабушкой? Она пострадала? Откуда это? Мы не виделись всего сто двадцать минут, София, — нетерпеливо требовал ответов Эйч. — Что вам сказали? Его можно забрать? — волнительно сгибаю трясущиеся пальцы, посмотрев на Марлона. — За него оставлен залог, так что вези домой и лечи от похмелья. Пусть примет душ, как следует выспится, придёт в сознание, а потом мы поговорим более предметно и о ночи, и как нам действовать дальше. И… сама поспи, — добавляет через короткую паузу. — Выглядишь… — Неважно, ты уже говорил. — Ты что, правда так сказал? — закатил глаза Стайлс, зарядив Мерсье подзатыльник. — Не фамильярничай, не то отправлю обратно, — корчит ироничную гримасу Марлон, цокая языком. Я наклонилась, не следя больше за их ребячеством, собрала аптечку и закинула её в багажник. Залезла в салон, направляя зеркало заднего вида на себя, вытерла спиртовой салфеткой кровавые подтеки со щеки. Обработала порез, убирая грязь, сгустки крови, хоть немного уменьшая размер трагедии. Заклеила особенно уязвимые участки пластырем, разглаживая края возле носа и виска, чтобы выглядело не так пугающе — незачем нагонять страху на окружающих, это не боевое ранение, в конце концов. — Ты упала? — хлопает дверцей Гарольд, оттягивая пальцами ремень безопасности. — Тебе соврать или правду сказать? Учти, я не героиня романтичной мелодрамы и «врать во благо» не стану. — Кто? От знакомого огрубевшего тона голоса по плечам рассыпается муравейник. Я сглатываю, проводя пальцами по рулю и завожу двигатель. Только когда съезжаю с места, решаюсь озвучить: — Мать твоя. Хочет, чтобы я отцепилась от тебя. Хазз устало закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла, никак не реагируя на мои слова. Впервые вижу его таким: плечи опущены, затылок запрокинут назад, отсутствие эмоций на лице и даже дышит ровно. На подсознательном уровне любой, кто посмотрел бы на него, понял — выдохся. Роутер перегрелся и сгорел. Доступ в интернет приостановлен. — Позавчера ночью ты назвала меня родным. Это было в порыве секса или ты действительно так относишься ко мне? Он говорил спокойно, не открывая глаз. Ни одна мышца ни разу не вздрогнула. Я ощутила прилив крови к щекам, покраснев. — Сказала, как чувствую, — тихо отвечаю, намертво приковав взгляд к дороге. Посмотреть на него меня бы ничто в ту секунду не заставило. — Я подписал бумагу, что осведомлен о даче ложных показаний. Когда меня спросили, причастен ли я к поджогу, я ответил отрицательно. Ты утром так легко вступилась за меня, но я не помню. Ни где был, ни чем занимался несколько часов, ни кого встречал и встречал ли кого-то вообще. Я не помню. — Мне все равно. — Со… — Нет, Хазз, нет. Мне все равно, где ты был, что ты делал, и даже если ты причастен, это не имеет для меня даже крошечного веса, — уверяю, давая понять, что ни в чем не обвиняю. — Я чуть не сломал тебе шею вчера в этой машине. Ты сама говорила, что я опасен. Ты же видишь, что я агресивен и не держу свой разум холодным. Я мог… Боже, неужели я мог? Я взяла его ладонь в свою, до хруста сжала длинные пальцы, приводя молодого человека в чувства. Положила на свою ногу наши руки, отслеживая трафик впереди и позади нас на дороге. Бросила на Гарри короткий взгляд. Он обреченно сник. Кто бы мог предположить, что он сам испугается? — Не уплывай в недра своего разума, тебя снесет ударной волной, назад не вернешься. Будь со мной, будь здесь. Пока идёт следствие и у них нет ни одной толковой зацепки кроме моего брата, не смей поддаваться на провокации. На этого осла я найду управу, чтобы за свои слова научился отвечать, а ты не вздумай к нему соваться. Ему станется приписать тебе угрозы, а себя выставить несчастной жертвой, защищающей семью. Есть запись с камеры видеонаблюдения или очевидцы, подтверждающие, что именно ты сделал это? Вот пусть носом землю роют в поисках правды. А мы тем временем решим, что нам делать дальше. — Хорошенький пример для детей. Чудесный папаша, — Стайлс едко усмехнулся, ударом кулака врезавшись в приборную панель. — Не теряй голову, — ногтями впиваюсь в его ладонь, переключая внимание на себя. — Случайность ничего не решает. Это случайность.

♬ Billie Eilish — When The Party's Over.

Постукивая по рулю, я медленно продвигалась вперёд длинной очереди из машин, стоящих на светофоре. Размещение дома за городом уже не казалось мне таким долгим и мучительным процессом — там хотя бы таких пробок нет, свободное раздолье. Сейчас, когда Гарольд пребывал в разбитом состоянии, была важна каждая минута. Мне мечталось, что как только он окажется дома, в знакомой обстановке, защенный от всего мира, ему станет лучше, легче, проще. Он расслабится и отдохнет, смоет с себя неприятный запах бетонных стен, уснет в своей постели под своим одеялом. Но каково же было мое потрясение, когда вместо всего этого он, стоило за нашими спинами закрыться входной двери, крепко обнял меня, прямо так, в пальто и ботинках. Утонул лицом в моем шарфе, не давая спокойно дышать, напрочь сбивая моё дыхание. То ли женские дни, то ли не отпустившее раскаяние, то ли его щека, мазнувшая теплотой по моей, но что-то из этого превратило меня в ослабевшего гнома, который ростом был не больше метра. — Прости меня. Я никогда не смогу исправить или повлиять на пропасть между тобой и детьми, заставить их проникнуться чувствами к тебе. Я очень хочу, но они уже слишком взрослые, чтобы иметь на все свое мнение. Твоя мать права, мне не нужно было связываться с тобой после смерти Николь. И сейчас, пока ещё не поздно, пока прошло не так много времени, пока никто не успел привязаться, нам лучше прекратить общаться. Мы с детьми поедем в гостиницу, не стоит им появляться здесь и давать почву для слухов. Они уедут домой воскресным вечером, ты сможешь прийти, попрощаться, если захочешь. Я пока останусь ещё на неделю, чтобы разобраться с бр… — начинается самая настоящая истерика, к которой я ни физически, ни морально не готова. Истерика со слезами, тяжёлым дыханием и всхлипыванием. Что со мной такое? Никогда не вела себя подобным образом, но никогда и не сталкивалась с такими серьёзными проблемами, никогда не раскаивалась. Не могу успокоиться, ручьи стекают по щекам, я чувствую, как теряю что-то очень важное для себя. Теряю и не могу удержать, потому что все обстоятельства складываются не в мою пользу. Мне придётся его отпустить. И вся шаткая надежда на совместное будущее валится вниз, так и не окрепнув за эти недели ни разу. На что я могла полагаться, если я проклята? Никогда ничего не идёт так, как мне бы хотелось. С чего сейчас вдруг должно? Мне придётся его отпустить. — Не знаю, как ты собираешься провернуть выход из дома, потому что я тебя не выпущу, — спокойно констатирует Гарольд, в отличие от меня оставаясь собранным и сосредоточенным. — Не издевайся, пожалуйста. Ты представить себе не можешь, насколько тяжёлым является это решение. — Не могу, ведь я его не принимал. И тебе не позволю. Я втянула носом воздух, приказывая себе остановить эту бездумную панику, но ничто во мне не слушается, напротив распаляясь ещё сильнее. Голова болит, виски стучат, лицо горит. Я в аду. — Твой брат стукнутый на всю голову и доказать мою причастность к поджогу не сможет. Да, прыгает и пугает, но вреда от него не много, потому что интеллект хомячка. Дети изменят свое мнение, им нужно дать время. Месяц, полгода, год. Я никуда не тороплюсь. Значит, ещё не пришёл момент, когда они были бы готовы довериться мне. Для меня куда большее значение имеет не твой братец, не дети, а твоё мнение на весь этот хаос. Если ты готова пережить со мной каждый непростой период, каждый упрек и скандал, готова любить и прощать неровности на общей дороге, если готова оставаться на моей стороне, как делаешь это сейчас, то все вышеуказанное автоматически теряет важность. Я переживу и справлюсь, потому что будет, ради кого. Я дорожу нашими детьми, но если случится пожар, первым делом я ринусь искать тебя, а потом уже их. В тебе заключается весь мой смысл, не будет тебя — не будет ничего. Поэтому я терпеть не могу, когда ты заводишь свою пластинку про твоё исчезновение или сердечную болезнь. Моя жизнь закончится вместе с твоей. Холодные, как зимняя мята, глаза успокаивали боль лучше любого лекарства. Может, он и есть — лекарство? Эта мысль ударила меня с силой грузовика. — Что бы ты ни сделала, я прощу. Не смогу забыть, но прощу. Моё сердце само хочет быть чистым по отношению к тебе. — Что значит «сначала тебя, потом их»? — насупился Рид, состроив недовольную гримасу на лице. — Я тоже этого аспекта не разобрала, — важно поддерживает его Розет. — Вы долго там стоять собираетесь или все же разденетесь и пройдёте в дом? — недоумевающе протянула Патрис. — Что с твоим лицом? Откуда раны? Я повернула голову в конец коридора и едва сдержала улыбку при виде Святой Троицы, препарирующей нас до костей. Я так люблю их всех, что иногда кажется сердца не хватит. Только потом осознаешь, что эта любовь и поддерживает в тебе жизнь так долго. — Меня Гарри задержал, это на его совести, — оправдываюсь, юлой выпрыгивая из его объятий, и высовываю кончик языка. — Что ты врешь? — возмущается Стайлс, ухватившись за мой шарф, и пока я верчусь, рулоном раскручивает его на моей шее. — Нет, ну это дизертирство! Я звучно хохотнула, на ходу расстегивая пальто, и деловым тоном скомандовала: — Раздевайся и быстро в душ, а потом на кухню, я к тому времени приготовлю что-нибудь. Что ты хочешь? — Те… — Гарольд зыркнул на Рида, изменив свой первоначальный ответ, видимо, вспомнив, что за нами ведётся наблюдение: — Что-то быстрое и лёгкое, с чем долго возиться не нужно.

♬ Jonas Brothers — Don't Throw it Away.

Я прикусила нижнюю губу, изучая запасы нашего холодильника, и скорбно вздохнула. А другого и не получится — полки пусты, в морозилке мышь повесилась. Гарольда не было несколько недель и наполнять продуктами его было некому. Честно говоря, я сомневаюсь, что в этом доме холодильник хоть когда-то был заполнен доверху — Стайлс постоянно на работе, деловые обеды проходят в ресторане, а по вечерам он пользуется службой доставки. Н-да, нам предстояла долгая беседа о вреде питания всухомятку, но это потом, сейчас нужно варить кашу из топора. Достаю сыр и одинокий помидор, боковым зрением замечая, что Эйч моет руки в раковине. Я свела брови к переносице, не зная, как правильно реагировать на такое своенравие. Мы опять откатываемся к началу, когда не слышим друг друга и поступаем, как сами считаем нужным? — Дополнительные руки никогда лишними не бывают, — объясняет Гарольд простодушно, поймав моё оцепенение в сачок. — А потом в душ, обещаю. Похоже, моя психика не в порядке, а нервы вконец расшатаны. Я в самом деле начинаю распознавать подвох там, где его нет. Нужно возобновить беседы с психологом — стресс, пережитый из-за моей семьи, сказывается на моих мозгах негативно. Я опять становлюсь чересчур раздражительной, дерганой, перестаю мыслить рационально и доверять себе. Так не пойдёт. — Обжарь шампиньоны, их не так много, но для салата сгодится. Я пока порежу остальные овощи. — Нам работа есть? Я могу творогом заняться, — подключается Розет, понимая моё смятение. Окликает Гарри: — Где у тебя сахар? Он оказался прав — с четырьмя дополнительными парами рук дело действительно сдвинулось с мёртвой точки и покатилось на быстрой скорости. Одна я бы точно провозилась не меньше получаса, но благодаря вовлеченности всех присутствующих в процесс, вышло и продуктивнее, и веселее. Патрис почистила и порезала чеснок, Рид сварил и порезал яйца, пока доходили грибы, Гарри натер сыр. Розет сосредоточилась на твороге, домашнем йогурте и приготовлении для всех согревающих напитков — кофе, чай, горячий шоколад. Со взрослыми детьми всегда непросто. У них свое виденье ситуации, свои мысли, свое мнение, индивидуальный характер, найти подход к которому — целая наука. И все же, есть положительные стороны. Если подростки растут сознательными, они могут стать поддержкой и помощью, порой необходимыми, как воздух. Сложно доверять свои слабости тем, кого ты усердно пытаешься защитить, но иногда без этого невозможно сблизиться. Они не должны привыкать к тому, что ты робот, стойкий оловяный солдатик, у которого никогда ничего не болит. Откуда тогда взяться состраданию? — Нас остановили на самом интересном месте, — пожаловался Гарольд, обнимая мою талию сзади, пока я отправляла вымытую посуду на полку. Освежившийся в ванной, он благоухал приятным ароматом геля для душа, шампунем и лосьоном после бритья. Я позавидовала мягкости кожи, которой он сейчас был напитан до краев. — Я собирался тебя поцеловать. Улыбаюсь, откидывая голову на его плечо. Провожу ладонями по рукам, закрывая глаза. — Ты сейчас похож на доброго духа ванной комнаты, любезно захватывающего в свои объятия. Мне нужно идти, но ты не отпускаешь. Стайлс коснулся носом моего подбородка, едва осязаемо оглаживая скулу. Проложил цепочку мягких поцелуев по щеке, подбираясь к губам. Поддался вперёд, подстраиваясь под изгибы моего лица. Окутанная густым ароматом, я расслабилась, позволив его языку приоткрыть мои губы и глубоко поцеловать, вмиг вскружив голову. Выдохнула тёплый воздух в податливый рот, питаясь одним кислородом на двоих, оттягивая тонкую кожицу к себе. Уже почти привычная нежность поглотила меня целиком, взбудораживая все рецепторы. Я доверилась крепким рукам, позволяя окольцевать свою талию в истинно мужском жесте. — Когда все это закончится, подумай о переезде. Разумеется, я не хочу «забирать» тебя, как багаж, это должно быть твоё решение. Но ты бы осчастливил меня, будь оно положительным. Ты привык к климату Франции, но в Португалии тоже хорошие условия для жизни. Тебе понравится. — А я хочу, чтобы ты забрала меня, — по-детски закапризничал Гарольд. — Я ранимый и мне нужно сильное плечо рядом. Куда я буду плакать по вечерам? Я прыснула смешком, безостановочно хихикая волнующим вибрациям в его голосе. Это одна из тех особенностей, которую я люблю — он страшен в агрессии, но абсолютно славный в иронии. Не боится показаться истеричной дамочкой, ведь знает, что в моих глазах все равно останется надёжным мужчиной и сохранит авторитет. — Хорошо, моя юная дева, я дам тебе возможность побыть слабой. — Ты мой смелый и решительный мужчина, — покорно лепечет мне в ухо, не переставая улыбаться. Я щупаю пальчиками ямочки на его щеках, это делает меня чуточку счастливее. — С таким и на край света не страшно. — Я сумею тебя уберечь, — пониженным голосом шепчу, прижимаясь спиной к твердой груди, — нет потребности всегда быть сильным. Но есть потребность отпустить меня к бабушке. Обещаю, когда я вернусь, мой рот будет полностью в твоём распоряжении, но сейчас нужно ехать. — Всегда нравятся твои грязные словечки. Это возбуждает, — задумчиво тянет Стайлс, словно и в самом деле рассуждает на эту тему. — Помню, однажды на дне рождении твоей матери, на мой вопрос о твоих желаниях, ты ответила, что хочешь сесть мне на лицо у всех этих людей на глазах, чтобы они смотрели, как тебе хорошо, и завидовали. — Боже милостивый, нашёл, что вспомнить! — стыдливо морщусь от приторности. — Я была излишне говорлива в юности. Сейчас бы уже не позволила себе озвучить подобное, когда вокруг уйма народу. Разве что на ушко, чтобы никто не слышал. — Это все ещё возбуждает, — важно заметил Гарольд, а я стукнула его плечо своим. Он засмеялся, издеваясь надо мной гримасами высунутого языка. — Найдешь ему применение? — Обязательно. Только вечером. Сейчас тебе стоит отоспаться, как следует. Лояльно сдвигаю ладони со своего тела, облизывая губы. Мне сложно не меньше, чем ему, отстраниться и отойти на расстояние. Я бы позабыла обо всем, закрылась с ним в спальне до самого вечера, игнорируя все входящие звонки. Только хуже от этого будет в первую же очередь мне — я должна поговорить с бабушкой, чтобы понять её душевное состояние и как она настроена к Гарри, не успел ли Жоффруа её накрутить за полдня. С тяжёлым вздохом провожаю Стайлса до его комнаты, уловив короткий взгляд в мою сторону. Он с ухмылкой кота подмигивает мне, прежде чем полностью скрыться за дверью. Вот ведь гаденыш. Знает, что делает. Теперь остаток дня все, что будет занимать мою голову — он и надежды на совместный вечер без посторонних. Сердце в груди подпрыгивает от мысли, что я смогу остаться с ним на целую ночь и никто не посмеет разрушить это до самого утра. Я снова не усну. Какие сутки по счету?

♬ BANNERS — Rule The World.

В больнице, куда я приехала через сорок минут, мне сказали, что Бернадет забрал домой мой брат, и это вспороло живот паникой. Зная этого человека, я могла с уверенностью сказать, что бабушка уже пропиталась, согласилась с его версией и тоже обвиняет Гарольда. События набирали неприятный для нас поворот, по дороге к Жо я уже продумывала оправдательные слова, которые могла бы сказать Берни, а через пять секунд после мысленно била себя по щекам. Кто они такие, чтобы я тратила на них свою энергию и изобретательность? Обойдутся. В нескольких кварталах от дома родственника я остановилась и несколько минут, не шевелясь, сидела в машине Хазза. Так сказать, релаксировала. Белая «Ауди А7» подходила мне по характеру идеально — лаконичная внутри и снаружи, с кожаным салоном, удобным рулём и рычащим звуком при одном лишь нажатии на педаль. Сохранившийся аромат парфюмерной воды Стайлса вперемешку с вибрациями, передающими мне в ноги теплоту двигателя, убивали любую тревогу и раздражение. — Чего нужно? — взъерепился Жоффри, завидев меня на пороге. — Пришла к бабушке, не пропустить не можешь, — скупо отвечаю, не желая и мгновения тратить на скандалы с ним. Больше у него не выйдет сбить меня с толку своими провокациями. — Но пришла же в мой дом, я все могу. — Она расскажет полицейским, что мы не пускаем её. Лишние проблемы сейчас ни к чему, — вновь демонстрирует наличие мозгов Линда, чего не скажешь о её муженьке. Не дослушав тираду, я оттолкнула плечо Жо своим, заходя в прихожую. На моих губах ещё пульсировал его поцелуй. Я в броне. — Пришла за любовничка своего просить? Похвальная услужливость. Игнорирую выпады в свою сторону, расстегивая верхние пуговицы пальто. Оглядываюсь вокруг в поисках бабушки, и вдруг задерживаюсь на месте, увидев, что рука женщины перебинтована, а на лице швы. Выходит, они были в доме во время пожара? Или остались ночевать у Бернадет? А если Жоффри сам устроил поджог, чтобы спихнуть его на Стайлса? Или возгорание произошло случайно, а он не смог признаться в этом бабушке и решил выставить Гарольда виноватым? — …только он все равно сядет. — Упала случайно? — приподнимаю брови, предлагая Линде вполне реалистичную версию для отмазки, когда вижу на её лбу синяк и внушительную шишку. — Об косяк зацепилась? — она сужает взгляд на моей щеке и на заклеенном пластырем порезе. — Где бабушка? Я узнаю, как её самочувствие и уйду, чтобы не раздражать ваши глаза своим присутствием. — Заберешь с собой, ты хотела сказать? — уточняет Жоффруа. — У нас слишком мало места, да и мы заботились о ней все эти годы. Теперь твоя очередь. Куда я её заберу, если мне самой жить негде? Мои глаза готовы выкатиться из глазниц. Да что же за люди такие? Даже намека на совесть и сознание нет. Я знакома с подонками разного калибра, многие язвительные, колкие, высказывающие презрение, но это никогда не касается семьи! Какими бы мразями ни были в общении с врагами, они все сделают ради кровных родственников. Их обязывает чувство долга за то, что их воспитали и вырастили. Я сама часто веду себя неподобающим образом (по меркам людей), грублю, мщу, ненавижу, но мне известна истина «держаться друг за друга». В сложные периоды семья должна быть общиной, которая забором оградит тебя от опасности, все члены должны сплачиться и выбраться из ямы вместе, потому что даже волчья стая защищает своих до последнего. Потом грызут друг друга до смерти, но перед чужими никогда этого не покажут, будут единым кулаком, а не поодиночными пальцами. Мои же родственники раз за разом демонстрируют, что я чужой им человек, а я молча сглатываю, ведь знаю цену помощи и заботе. Я чужая в этой семье и требуюсь, как запасная станция, когда проблемы накрывают, а в мирное время барахтайся, как угодно. Стайлс опять оказался прав. Сейчас они скидывают на меня мёртвый груз и я не знаю, что делать дальше. — Привет, — тихо подбираюсь к сидящей на кровати бабушке, присаживаясь перед ней на корточки. — Как ты тут? Тебя покормили? — Не хочу есть, — потерянно отзывается Бернадет едва слышно. — Ты видела, во что наш дом превратился? — Нет, ещё не успела, дел много свалилось, — сглатываю, сжимая её руку своей ладонью и внимательно изучая лицо на наличие увечий. Вроде, цела, ожогов нет. — Сначала Николь ушла в землю, потом Давид, теперь вот дом в неё погребен. Что дальше? Безмолвная истерика и слезы в глазах. Я не знаю, как помочь и что сказать, поэтому продолжаю держать за руку, поглаживая пальцем сухощавые вены. Очередной катетор сменил местоположение и теперь находился на тыльной стороне правой ладони, сверху замотанный бинтом. Мне так страшно от количества увиденных уколов, капельниц и препаратов за последние недели. Я закрываю глаза, ложась спать, а эти картины восстают в темноте. — Для начала нужно поправиться и встать на ноги, окончательно выздороветь, чтобы тебя перестали окружать врачи и лекарства. Потом заняться журналом, чтобы сотрудники не просиживали свои рабочие места просто так, предстоит найти главного редактора. Следом встретиться с архитектором и разработать план восстановления дома, потихоньку начать ремонт. Видишь, дальше очень много всего, нет времени опускать руки. — Займи главный пост, — и в таком состоянии Бернадет остаётся собой, не меняет своих привычек в упрямстве. — Ба, это пост Гарольда и только. Я никогда не сяду в это кресло. Как я должна буду себя чувствовать в нем? — Твоего Стайлса скоро посадят, — она шипит, как ядовитая кобра, сбрасывая мою руку. — За что? Прошлую ночь он провел со мной в постели. Не знаю, что наплел тебе этот гомодрил, но ни единому слову давно нет веры. Хазз ни в чем не виноват и судья это подтвердит. Только он достоин той должности, которую ты мне предлагаешь. Даже не заикайся при мне о журнале, потому что если ты перепишешь акции на меня и я стану полноправной владелицей, первым моим приказом будет его назначение. — Откуда такая преданность? — Она всегда была. С первого дня нашего знакомства. — Я была уверена, что ты просто мстишь. — Я тоже так думала. Перевожу дыхание, позволяя бабушке переварить и усвоить услышанное. Делаю паузу в напряженной беседе, давая понять, что не отступлю и не откажусь от своих слов. Поднимаюсь на ноги, доставая из кармана телефон. — Одевайся и собирай свои вещи. Мы уезжаем, — набираю номер Гарри, прикладываю сотовый к уху, пока выхожу в коридор. Присаживаюсь на подоконник, выглядывая в зимний сад. — Я не разбудила? — Не-а, не могу уснуть, — смачно зевает на том конце провода Хазз. Я улыбаюсь. — Рид принёс мне свой планшет, смотрю фильм об африканской пустыне и особенностях выживания в ней. Ты никогда не замечала, что наш сын интересуется животными и Африкой на каком-то нечеловеческом уровне? Буквально фанат. — А рассказывает о ней с какой страстью! Поговори с ним на эту тему, много нового узнаешь и сблизишься заодно. — Когда ты вернешься? — Слушай, я поэтому и звоню, — озадаченно тру ладонью заднюю часть шеи, наморщив лоб. — Такое дело… Я задержусь немного. Не обижайся. — Напомни мне в следующий раз, чтобы я поехал с тобой в любую точку мира, даже если это просто вылазка в магазин за продуктами. Так и знал, что какая-то мелочь тебя дернет! Что там ещё? Землетрясение? — Они забрали бабушку к себе из больницы. Но у них «мало места», так что мне нужно её куда-то пристроить. Повезу в гостиницу и останусь с ней, пока не уснет. И, скорее всего, ночью тоже побуду рядом. Не злись, мне самой не хочется этого всего. — Кто «они»? Жоффруа? А на кой хрен забирали тогда, если места нет? Ебнутые индивиды твои родственники, уж будь любезна, прости. Слушай, меня эта тягомотина сильно вымораживает. Ты останешься на эту ночь, потом ещё на день и ещё на ночь, я знаю этих людей, они не отпустят тебя на свободу. Вези её к нам, да и дело с концом. — Куда? К тебе? — мрачнею в замешательстве. — Ты сама говорила, что она вялая и апатичная. Какая разница, где лежать и в стену пялиться — в больнице или в моем доме? Да и тут дети, веселее будет, а у тебя появится возможность отдохнуть и не трястись от каждого звонка. — Я не хочу так. Сначала ты ухаживал за моим дедушкой, теперь за бабушкой… Тебя хотят посадить из-за моих несостыковок с этими людьми. — Не усложняй. Говорю — вези, значит закинь предрассудки в дальний ящик и вези. Мне казалось, мы пришли к единому мнению пару часов назад. Или мне казалось? — Пришли, — рассматриваю свой маникюр, до боли вжимая губы друг в друга. — Я ещё не привыкла к мысли, что всё серьёзно. Извини. На мгновение между нами виснет похоронное молчание. — Я не давлю? — коротко, но метко. Сердце отзывается сразу. — Нет-нет, я успеваю анализировать. Я… ну, знаешь, не привыкла к таким действиям от мужчин. Все мои предыдущие отношения не были вовлечены в каждодневную рутину, это больше являлось отдыхом от неё вдали от детей, родственников, работы и какого-либо упоминания о жизнях друг друга. А тут все так сразу и так много, ты со всех сторон готов меня подстраховать. Это пугает. Я боюсь проникнуться таким образом жизни, а потом просто потерять его по нелепой случайности или благодаря резкому поведению. Я знаю, что со мной сложно сосуществовать. — София, — по-домашнему ворчливо противится Стайлс. — Мои, мои заморочки, мои, я знаю. — Дай мне немного времени обдумать твои слова и сказать свои мысли на этот счёт, ладно? Забирай Бернадет и быстро возвращайтесь домой. Незачем унижаться перед этими созданиями. Гарри. Гарольд. Эйч. Хазз. Харри Бо. Харри Бо… Как конфетки. Жмурюсь, против воли улыбаясь. Мужчина. Мой мужчина способен помочь мне и не упрекать, что делает это. — Шкатулку с собой забирать или здесь оставлять? — подкрадывается сзади Бернадет, тыча мне в лопатку жестяную коробку. Я подпрыгнула на месте, оставив нежные мечты о Стайлсе где-то за горизонтом, и схватилась за серце. — Какую ещё шкатулку? Что в ней ценного? Выхватываю жестянку из рук женщины, кидая ту на пол. Громкий звон рассыпается по панелям вместе с белым жемчугом, покатившемуся в разные углы коридора. Наружу вываливаются фотографии, монеты, листки из книги, старая брошь и… мой золотой медальон с маленькой буквой «эйч» посредине — подарок папы на двенадцатый день рождения. Моя личная просьба. Поспешно собираю все обратно, отпустив узел с нервами в грудной клетке. Совсем ополоумела. Поднимаю медальон, не узнавая в нем той прелести, которую так трепетно любила раньше: царапины, потертости, местами потусневшее золото. Время не щадит никого и ничего. Откатываю воротник водолазки, застегивая цепочку на своей шее, и прячу круглый предмет под одеждой, подальше от завистливых глаз, как всегда поступал отец.

♬ Christine and the Queens — People I've Been Sad.

Дорога к дому Стайлса проходит в равнодушной тишине. Я периодически смотрю на Бернадет, но не вижу на её лице ни радости, ни печали. Она пустая. Ничего не говорит, ничего не читает, ничем не интересуется. Каждый раз, когда я спрашиваю, хочет ли она чего-то, слышу в ответ «нет»; когда включаю фильм или сериал — бездумно следит за событиями, а потом путается в сюжете и не помнит имен главных героев. Я не понимаю, что с ней такое. Её крыша как будто не поехала, а сдвинулась набикрень. В отличие от дедушки, она понимает, где находится и что происходит, но никак не реагирует на это, только отмахивается от моей заботы и повторяет, что я надоела. Я схожу с ума в этой обстановке. Ситуация не проясняется, стоит мне обнаружить рядом со своими детьми Констанцию, Бернарда и Патришу Стайлс — бабушку Гарри. Все трое испытующе пронизывают потерянных в пространстве Рида, Патрис и Розет, как будто преступников каких-то. Этот чудовищный день когда-нибудь закончится? Усталость сказывается на мне негативно — не получается вести себя рассудительно. — Я подготовил комнату, — выбирается из толпы Гарольд, помогая Бернадет снять верхнюю одежду. Медальон выжигает рубец на чувствительной коже, я не могу дышать и хватаю ртом воздух после улицы, как рыба. Перевожу глаза с Констанции на Бернарда, понимая, что ничего хорошего ждать нет смысла. Сейчас разразится очередной скандал. Опять будут попрекания, опять грязное белье выкинется наружу, опять оскорбления. Я понимаю, что заслуживаю их, но этот сценарий надоел мне до удушения. — Ну? — требовательно поторапливаю пришедших разбираться. — Кто первый? — Детка, у тебя нет сотрясения? — слышу благожелательный тон и не сразу понимаю, что обращаются ко мне. — Не тошнило. Нет, — скупо бросаю, затравленно зыркнув на Патришу. Я пронизана усталостью, моя голова и плечи опущены, голос звучит тихо: — Давайте быстрее, у меня был охренительно длинный и тревожный день. Кто начнёт? Да, я и мои дети все ещё в доме вашего сына, какая жалость. Мы находимся здесь с позволения владельца, которому по паспорту 38 лет, а если кого-то что-то не устраивает, вызывайте полицию и будем разбираться, имеем ли мы право быть тут. Да, из-за меня вашего сына могут посадить на два года. Нет, я не планировала так мстить ему, но кому какая разница на мои объяснения? Да, моя семья разрушила вашему мальчику всю жизнь с юных лет — сначала связался с моей матерью, потом со мной, не свезло. Нет, я не привораживала его и не стремлюсь «навязать своих приживал» или завладеть деньгами, Констанция, у меня есть работа и мне за неё прилично платят, хотя так было не всегда. Да, я забеременела и скрыла свое положение от вашего сына, уехала из города, потому что решила, что так будет правильно. Да, я бы ничего не сказала ему, не приди он в дом моей бабушки после похорон Николь. Хотите, чтобы я оставила его в покое? Извините, полдня назад мы обоюдно приняли другое решение. Представьте себе, мы в состоянии сделать это вдвоём, без вашего присутствия. Но конечно, конечно, мы всё творим неправильно, у вас наверняка другие планы на нашу жизнь. Честно? Делайте, что хотите. Я дралась с братом, защищая бабушку, а в итоге все равно моё мнение ничего не решает. Я возилась с дедом и его болезнями пять лет, а потом он высох за неделю и умер, а виновата осталась я, меня выгнали из дома, от меня отреклись. Правда, потом все же решили присоединить к клану обратно — помощь понадобилась. А за спиной продолжают шептать гадости и перемывать кости о том, какое неправильное моё поведение. Я примчалась через весь город и не отходила от постели бабушки, а она, очнувшись, говорит мне «да отстань ты уже, надоела». Я ищу любые зацепки, чтобы вытащить их сына из западни, всех знакомых и незнакомых на уши подняла, а мне в ответ одно только «нам не нужны приживалы» летит. — По вашим словам я плохая мать, плохая сестра, внучка, дочь, падшая женщина, змея и акула, которая сжирает мужчин, поглощая их энергию. Только как-то неожиданно получается, что я честнее и отзывчивее вас всех, потому что каждый упрек я жую и проглатываю, а потом встаю утром и веду себя, как ни в чем ни бывало, еду, встречаю, помогаю, кормлю, ищу слова поддержки, забочусь. Злюсь так, что задушить хочу, но оберегаю и глотку разрываю, причиняя вред тем, что лезу на рожон, в первую очередь себе. Не так делаю? Делайте вы. Чтобы больше не было никаких претензий и некого было винить, кроме себя. Посмотрим, надолго ли вашей выдержки хватит. Если продержитесь столько же, сколько я, обещаю проставиться бутылкой хорошего вина. Можно я пойду? Язык болит каждому говорить одно и то же. — Куда ты? — неосознанно сделал в мою сторону шаг Стайлс. — Дальше ванной комнаты не уйду, не беспокойся. Мне стыдно перед ним за этот срыв, поэтому я слепо бреду на кухню, доставая бутылку из шкафчика, забираю бокал и штопор, возвращаясь к нему. Приподнимаю вино, остановившись напротив мужчины. — Горячий пар и алкоголь несовместимы, лишняя нагрузка сердцу. Больше одного бокала не проси. Повинуясь, киваю, но не могу не залюбоваться пульсирующей веной на мужской шее, протянувшейся вдоль горла. Он умопомрачительно красив. Заворожено наблюдаю за сильными руками, ловко орудующими штопором на горлышке, вытаскивающими пробку, наливающими белое вино с желтым оттенком. Ореол кудрявых волос обрамляет голову, придавая внешнему облику чувственности — из Гарольда бы вышел потрясающий главный герой романтичного фильма. Впрочем, и в боевике он смотрелся бы уместно — острые скулы и проницательный взгляд сказали бы зрителю многое. Я готова поэмы писать, восхваляя цвет свежей зеленой листвы в сезон дождей в глубине его глаз, нежно-розовые губы, законченные изгибы лица, что плавно перетекают друг в друга. Единственное, за что я обязана быть благодарной его родителям. Пробираюсь сквозь чересчур долгую тишину между присутствующими «гостями» в ванную, облегченно вздыхая от свежести запахов и чувств. Там слишком спертый воздух, слишком гнетущая атмосфера, слишком громкое молчание, оно давит на сознание. Ставлю бокал на бортик, снимаю пальто и разматываю шарф, стаскиваю водолазку с джинсами, складываю одежду на стиральной машинке — одна мысль о возвращении в соседнее помещение бросает в дрожь. Это мои обиды, моя злость, моё задетое самолюбие, от которого, по правде говоря, ничего не осталось. То, что я обнажаю перед ними эту сторону себя ничуть меня не красит. Теперь они будут думать, что я чокнутая, что впрочем недалеко от истины. Я говорю «мне плевать, что вы думаете обо мне» и это не имеет ничего общего с моими настоящими ощущениями. Неужто я действительно играю жертву? Этого только не хватало. Всегда осуждала таких дамочек.

♬ Charlotte Lawrence — Joke's On You.

Включаю горячую воду, щедро наливая на дно ванны пену, равномерно распределяю её ладонью. Выставляю на бортик различные средства первой необходимости для тела и волос, чтобы потом не подниматься лишний раз, вешаю мочалку на кран. Подкладываю под голову свернутое несколько раз полотенце, опускаясь в тёплое невесомое облако, вмиг обволакивающее меня со всех сторон. Обнаженное тело впитывает гладкость воды, затылок в механической реакции прислоняется к стенке, поглощенный упоением. Впервые за день ощущаю себя живым человеком, а не грушей для битья. Делаю глоток вина, открывая глаза из-за пробежавшего по плечам холодка от распахнутой резко двери. Слежу, как Гарольд заходит внутрь, щелкнув задвижкой, непрекращающийся поток воды глушит его шаги. Садится на бортик. — Тебе лучше или я рано пришёл? — Извини за все, что пришлось выслушать. Огромный шар внутри взорвался сам собой при виде твоих родителей. — Они принесли деньги. Просили отдать их Бернадет на капитальный ремонт дома. — Значит, верят, что это ты сделал? — тревожно втягиваю голову в плечи. — Это же автоматическое признание в совершении преступления. — Нет, лишь убеждены, что твоя семья в это верит, что мне не стоит искать оправданий — все равно не поможет. — У меня на этот счёт другое мнение, оно отличается от моей семьи. Я все сделаю, чтобы доказать твою невиновность, даже если придётся ради этого нарушить закон. — Много шума, тебе не кажется? — он медленно склоняет голову набок, съезжая ладонью по подъему моей ноги. — Слишком много для человека, который даже не помнит, чем он занимался в указанное полицейскими время. Я промолчала, потому что мне надоело обсуждать это. Гарольд не говорит ничего нового, мою позицию он знает, так что отвечать не обязательно. Будем считать, он просто озвучивает свой внутренний монолог. Капнула гель на мочалку, вспенивая её сжатием, и повела по ноге, растирая кожу. Стайлс одними глазами следил за всеми движениями; я видела свое отражение в его зрачках. А когда я пересекла икру, потянувшись за бритвой, обозвался, облизнув губы: — Можно? — Обычно мужчины брезгуют или боятся таких процедур. Не могу нормально соображать, видя сумасшедший блеск нижней губы и то, как призывно приоткрыт рот, как сужаются глаза на моем теле, как пар ложится ровным слоем на мужской лоб, украшая оливковую кожу. — Я бреюсь каждое утро и знаю, как обращаться с лезвием. — Не сомневаюсь, — не сдерживаю непристойной ухмылки, зеркально отразившейся на губах Гарольда. Сгибаю ногу в колене, вручаю ему мочалку, а сама откидываюсь назад, делая глоток вина. Затаив дыхание, поглядываю на Стайлса поверх кромки бокала, выжидая, когда он коснется моей ноги, и стоит этому произойти, прикусываю внутреннюю сторону губы, едва не вздохнув. Устанавливаю стопу удобнее, вынырнув из воды, покрываясь мурашками от крепкого захвата моей лодыжки широкой ладонью. Горячая кожа в противовес с его холодной действует магически, я вздрагиваю, подавив за стиснутыми губами полустон. — Считай, что это мой способ извиниться за бестактность родителей, — поясняет Эйч, излишне медленно и внимательно ведя острую бритву по моей ноге. — Всё хорошо, я уже об этом забыла, — хриплю, теряясь во времени и пространстве от опьяняющей близости. — А твоё лицо ещё нескоро забудет. Не знаю, что на маму нашло. — Я её понимаю. Она, как и я, защищает своего ребёнка от опасности. Правильно делает — со мной всегда нужно быть начеку. — Вот как? — густая бровь подскакивает на лоб, обезоруживающие ямочки хозяйки располагаются на щеке. — Да, Гарольд. Между нами никогда не будет безоблачных отношений, нужно быть к этому готовым. Твоя мать понимает и хочет предотвратить твоё падение. — Она опоздала лет на десять. Я предан тебе. Но если ты попытаешься предать меня… — лезвие останавливается. — Я знаю. Все разрушится. Сглатываю, не в состоянии принять поражение. Я опять уступаю и это отнимает мои очки, он начинает выигрывать. Под станком, как под дулом пистолета — я на грани максимальной уязвимости, разрешаю подобраться до неприличия близко. Не знаю, чего ожидать от нашего тандема. Могу ли я доверять ему? А себе? Огромная авантюра, с другими было проще. Никаких обязательств, никаких признаний, никаких общих планов. Стайлс знает обо мне решительно много, о моей семье и обратной медали жизни, публичного образа. Но уже то, что я сама не раз срывалась при нем, не говорит ли о моем желании, чтобы он все это знал? Мой психолог говорил: «Если ты искренне не хочешь попадать под прицел камеры, ты просто не попадаешь под него». Может, моё подсознание открывает мой рот в его присутствии потому, что я ищу в нем опору и поддержку? Может, мне в глубине души хочется, чтобы он знал, как мне больно и обидно? Его мнение и отношение ко мне имеет для меня куда более серьёзное значение, чем кажется? Я хочу выглядеть в его глазах лучше? Или это просто защитная реакция перед человеком, которого я долгое время ненавидела? — Тебе не кажется, что ты немного увлёкся? — чувствую лезвие где-то в районе ягодицы, сконфуженно моргая. Это отрезвляет. — Нужно уделить внимание всем стратегически важным местам, — не отвлекается от своего занятия, в которое ушёл со всей головой и ответственностью, наглаживая большим пальцем внутреннюю сторону бедра. Как генетика могла сотворить эти сексуальные волнующие нотки в его голосе? В этом виноваты сигареты или дано природой? Жаль, что нет специалистов, делающих такие экспертизы. Я бы сходила. Прогоняю стеснение в угол, чтобы не подсматривало, раздвигаю ноги, раскидывая их по стенкам ванной. Вытаскиваю пробку, отпуская воду, что так приятно обволакивала тело, на свободу. Возраст делает меня сентиментальной, хотя должно произойти наоборот — обычно с годами закаляется черствость, в моем же случае метод работает от обратного. — Ты покраснела, — с улыбкой резюмирует Гарольд, не поднимая на меня взгляд, будто ощущает, что это может усугубить положение. — Нет. — Да. — Нет! Эта противная ухмылочка волнами распространяет энергию по моему телу. Так-так-так обожаю наблюдать, как она растягивается на губах, видоизменяя выражение на лице. Это приносит мне много удовольствия, могла бы проводить так сутки за сутками. И целовать, и гладить, и касаться. Я ненавижу, когда он понимает свое превосходство, когда знает, что мои органы скручиваются узлом от его манипуляций, ощущает вибрации, исходящие от моего тела, предназначеные ему одному. Он внимательный, в курсе, что значат для меня все эти крошечные жесты, прикосновения. Научился смотреть глубже, сквозь мои мимические гримасы, за которыми я скрываю свои истинные желания. Я нуждаюсь в его руках, во внимании, в том, чтобы он засыпал со мной каждую ночь. Я испытываю потребность в сжатии моих бедер, в развязных поцелуях на ключицах, в царапинах на коже. В Средневековье меня бы окрестили опустившейся, но мне не дано исправить этот изъян в себе. Я чувствую низменный аппетит в телесном удовлетворении, мне нравится заостренное внимание на отдельных участках моей кожи, я впитываю грубость, как величайшую сладость. Я люблю, когда меня бесстыдно любят. Тонкое лезвие касается розовых складок и я инстинктивно втягиваю живот, опуская взгляд туда, где сейчас сосредоточено всё внимание Гарольда. Я вижу, он сдерживается. Придерживает пальцами половые губы, аккуратно сбривая короткие волоски с интимно упрятанной кожи. Щекотка пробегает по низу живота, мне хочется смеяться и прикрыться от холода, пяточки мерзнут. Глазеть за ним таким — осмотрительным и старательным — без улыбки невозможно. Подушечкой большого пальца он соскабливает остатки, несколько раз неосознанно задевая клитор. Я, взвинченная, ладонями целяюсь за ванную, приподнимая бедра. — Тш, это после. Сиди ровно, я не хочу тебя поранить. — Хоть что-нибудь оставь, не лишай меня всего ценного, — едко язвлю, выстраивая оборонительную стену. На самом деле все моё нутро подпрыгнуло от низкого и хриплого «это после». Картины заплясали в голове, я зажмурилась до красно-белых пятен перед глазами, понимая, что заглянул ко мне мужчина не просто так. Он изначально планировал свести все к этому. Я счастлива, что мои слова не сказались на нем, как я того боялась, не оттолкнули, не спугнули, не заставили пожалеть о своём решении. Расслабленно выдыхаю, нетерпеливо ерзая под его осторожной ладонью. Наверное, по моему лицу все понятно, потому что пальцы свободной руки перемещаются на тяжёлую грудь, сминая мягкий шар. Так намного лучше. Опасливость уходит из моих мыслей, присутствие детей за стеной тоже больше не беспокоит. В этом и есть преимущество Гарольда над другими — ему удаётся заменить собой всех, я забываю их и принадлежу полностью только ему морально и физически. Нечасто людям удаётся похвастаться такой характеристикой, не всем дано располагать к себе, чтобы на остальной мир не оставалось сил и времени. — Спускайся вниз, — омывает тёплой водой промежность, с таким спокойствием, что мне даже не по себе становится. Соскальзываю на средину, но и этим он недоволен: — Дальше. Переметнув взгляд на кран с шумящей водой, в голову начинает закрадываться понимание, чего именно он от меня требует. Я уже делала так раньше, поэтому занять привычную позицию не составляет труда. Послушно съезжаю ниже, ложась на дно, и провожу ладонями по животу, дрожа от холодной поверхности вокруг меня. Запрокидываю щиколотки на бетонную стену, сгибая ноги. Подстраиваюсь под бьющую струю воды, раздвигаю колени, находя удобную позу. Предполагая, что он выйдет и оставит меня наедине с моим удовольствием, несколько раз двигаю головой, ощущая как намокает затылок. Однако Гарольд опускается возле ванны на колени, ладонью счесывая мои волосы назад, на макушку. Не понимаю, что и зачем он делает, молча слежу за его руками, за своими прядями, что постепенно напитываются влагой, тяжелеют и уходят под воду. Стайлс заслоняет своей тенью освещение ванной и всю планету сразу, когда склоняется надо мной так близко, насколько позволяет высокий бортик. Направляет кран к влагалищу, давая почувствовать давление непрекращающегося потока воды. Вместе с чувственным поцелуем приходит новая порция струи, бьющая прямо в капюшон над клитором, выгибающая меня в спине. Я ухватилась за шею Гарри, как за единственную твёрдую субстанцию поблизости, все время норовя потерять ориентир. Скрестила руки на его плечах, самозабвенно отвечая на поцелуй, постепенно выходящий за берега дозволенного. Мужская ладонь по-хозяйски описывает изгиб моей спины, потом талии, и заканчивает свой путь на лобке, распутными движениями раздвигая половые губы для тесного соприкосновения с низвергающимся с высоты прессом. Я шевелюсь под его рукой, выжимая максимум из того, что мне сейчас доступно, игнорируя факт шаговой доступности к его члену, который все равно ничего заменить не сможет. Утробно рычу, зубами стискивая мягкие губы, не отпускающие мои, увлеличивающие скорость. Наш тандем взрывает мины в моей голове, кровь болезненно пульсирует в висках и простреливает влагалище. Влажные пальцы раздвигают нежные стенки, постыдно распахивая меня всю наружу. Вода не щадит и равнодушно колотит струями по телу, выбивая одинаковый ритм, попадая сразу на все открытые участки, не оставляя без внимания ни одного закоулка. Дышать давно нечем, я бесполезно хватаю его ртом, но не могу глотнуть внутрь. Грудь перекатывается от каждого движения, капли отскакивают и тоннами поставляют мурашки, разбежавшись по ореолам сосков. Стайлс прислонился к моим губам вспотевшим лбом, открытой ладошкой проводя по внутренней стороне моего бедра. От задействованных областей моего тела уже некуда спасаться, не на что переключиться, потому что внимание уделяется всему и сразу. Даже холод, который был моим неудобством, растворился без следа, преобразовавшись в облако тёплых волн воды, согревающих плечи. В горле пересохло, я облизываю губы, но это не помогает и не снижает мою чувствительность. Свожу ноги вместе, содрогаясь от импульсов внизу живота, выстанывая те разряды тока, которые уже нет никакого терпения подавлять в себе. Я в конце концов живая, а не гипсо-картонная. Двигаю тазом по часовой стрелке, благодаря чему тонкие дорожки меняют траекторию и соскальзывают по моей груди к шее, расплываясь по всему телу блаженным томлением. Тщедушного молчания сегодня было так много и так изнывающе, что рождающиеся стоны представляются отмщением, после чего даже физически становится легче. Я выпускаю громкий крик, хотя бы так трансформируя свою злость, боль и обиду. — Бесподобно. Ты почувствовал? Часто дышу, поднимая и опуская грудную клетку, вместе с сумасшедше стучащим сердцем. Стайлс коснулся потемневшими глазами моих раскрасневшихся щек, поддел кончик носа указательным пальцем. Слабо улыбнулся моему ошеломлению. — Ты привыкла отдавать, от чего меня коробит и неприятно царапает мозги. Если ты со мной, тебе придётся привыкнуть получать. Потому что взаимность — это правильно.