смертоносный гедонизм

♬ Sasha Sloan — Older.

Моя мама всегда выглядит изысканно: тонкое жемчужное ожерелье на шее, атласное платье в паре с блейзером, лодочки на тонком каблуке. Высокий конский хвост — неизменная причёска; приглушенные сиреневые и кирпичные цвета помады, серо-коричневые тени для век или серебристо-золотые, прохладные оттенки румян. Констанция работает фтизиатром, но это не мешает ей быть светской дамочкой, посещающей богемные вечеринки. Изначально это удавалось возможным благодаря отцу, а после она и сама так прочно укрепилась в тусовке, что прогонять её никто бы не осмелился. С детства я воспринимал её как сильную, умную женщину, однако то, как она поступила с Софией, вызвало во мне недоумение и шок. Моя мать, ту, которую я знал и к которой привык, являла собой мягкую, нежную особу, лелеющую меня сродни самому важному существу на планете. Я провожу параллель с Софией и тем, как она растит наших детей, понимая, что воспитание не может быть точным отражением личности, это отношение человека исключительно к тебе. Констанция дорожила мной и оттого не показывала другие стороны себя, из-за которых отец и принял решение развестить с ней. Теперь, когда я старше, многие вещи в голове складываются, как паззл. Кто бы мог подумать, что я пойму своих родителей, когда мне самому стукнет почти сорок? Возможно ли, что Розет, Патрис и Рид перестанут так злиться на нас, когда переживут схожий опыт в своей личной жизни? Папа запомнился с юности, как прямолинейный и твердый в своём решении человек, правда со временем это трансформировалось в неоправданную жесткость и циничность, которую он применяет к людям. Теперь я вижу, что Бернард чересчур упрям и самоуверен, это сказывается на общении, с ним сложно выстроить крепкую дружбу и партнерство. Впрочем, он достаточное количество раз менял область своих увлечений, что свидетельствует о внутренней неустойчивости при внешней невозмутимости: начинал свою карьеру с продажи тканей (у него турецкие корни, отсюда и такой род занятий), следом перекинулся на тропические фрукты и открыл сеть магазинчиков, поставляющих в Европу свежие фрукты из Таиланда. Дальше бизнес прогорел — постепенно в дело пришла всемирная сеть и доставку стало возможным оформлять через интернет, что значительно уменьшило посещение маркетов. Он нашёл выгодным заняться пчеловодством, только обрёл недоброжелателей и те подожгли пасеку, таким образом «показав», что они здесь хозяева, а если он отказывается им платить, то может забыть об «отмывании денег» на их территории. В конце концов финансовый спектр расширился и папа вложился в постройку отелей, что вознесло его на новый уровень в городе и стране в целом. Насколько мне известно, сейчас с деньгами и статусом у него все в полном порядке. В паспорте Бернарду почти шестьдесят, и все равно многие считают его завидным холостяком из-за хорошей физической формы и внешнего вида. Я и сам бы никогда не дал ему больше твердых сорока пяти. Секрет прост — он никогда не курил, не пил, не принимал наркотики и в отличие от подобных ему предпринимателей с пузиками и тремя подбородками, не славился склонностью к перееданию. Отец привёл меня в теннис, когда мне было шесть и по сей день этот вид спорта остаётся спутником нашей жизни. Именно благодаря отцу я открыл для себя велопрогулки и бег по утрам — казалось бы, сущая мелочь, однако это хорошо поддерживает тонус во всем организме, нагрузка идёт сразу на все мышцы и неплохо закаляет выдержку. В дела семейные я никогда не вмешивался, хотя всегда было интересно поучаствовать. Мои родители обеспечивали меня всем нужным, но сейчас я вижу, что тот идеальный концепт, выстроенный в моей голове с общими путешествиями, совместными выходными и весёлыми моментами, не соответствует реальному положению вещей. Раньше у меня и мыслей в голове не возникало по типу «А хотел ли бы я поддерживать общение с ними, не будь они моими родными людьми?», о чем теперь думаю постоянно. Пугало, что ответ был отрицательным и я не знал, хороший или плохой это сигнал. Может, по этой причине мы не поддерживали связь последние годы? Нас просто ничего не связывало больше. У меня отсутствовала семья, я не подарил им внуков, чтобы они могли с ними нянчиться и ощущать себя нужными. Я ведь отлично обходился без них. Своими переживаниями осмелился поделиться с бабушкой: — Я не понимаю, что я делаю не так. Почему с тобой дети шушукаются, а со мной ведут себя опасливо? Почему с тобой ходят по всяким местам уже неделю, а со мной и в одной комнате не хотят находиться? — Потому что я не пытаюсь им выслужиться, не прошу уважения или одобрения. Я остаюсь собой, они это чувствуют, — просто ответила Патриша, продолжая вязать свитер на диване в моей гостиной. — Гарри, дети — это важная часть жизни, но не вся. Здесь, как и с партнёром, необходимо сохранять дистанцию. Когда ты самодостаточен, когда тебе есть, чем заняться и куда пойти, твоя аура меняется. Ты перестаешь нести тяжесть, вокруг сразу появляется целый спектр вещей, которые с тобой можно разделить и о чем поговорить. Безусловно, нужно обращать внимание на жизнь детей, следить за их взрослением и развитием, но никогда не забывать о том, что ты тоже человек, что у тебя есть свои потребности. Занимайся я непрерывно твоим отцом или тобой, я бы с ума сошла от тоски! Я всегда сохраняю пространство для себя, что делает меня интересной и той, с кем хочется проводить время.

♬ Sara Bareilles — Brave.

Я внимательно слушал её мнение, потому что для меня оно действительно имело значение. Патриша никогда не вела себя со мной, как с несмышленным малышом, никогда не сюсюкалась, никогда не фыркала на мои поступки и решения. Я любил эту её независимость, которая не позволяла быть бабушке такой же, как все остальные родственники, гиперопекающие меня. Она дает свободу ошибаться, за что я до сих пор благодарен. — Мой тебе совет, сбавь накал напряжения. Мне кажется, появление детей негативно на тебе сказывается. Ты перестал быть собой, перестал заниматься стрельбой, перестал посещать благотворительные вечера. Прекрати прекращать! Это не конец жизни и не твой крест, который ты должен тащить за свой грех. Дети, семья — это счастье, их присутствие должно радовать и расслаблять, а не натягивать спину струной, будто кто-то кол вбил промеж лопаток. Вернись к своим друзьям, к будничной жизни. Как минимум, ты остановишься и больше не станешь обращать внимание на то, что кому-то нет до тебя дела, ведь тебе всегда будет, чем самому себя развлечь. Детям приятнее смотреть на успешного родителя, пользующегося уважением, чем на домашнюю наседку, которая постоянно мозолит глаза и раздражает. Вспомни своё детство и своего отца. Вы проводили вместе выходные, в будни же виделись исключительно по утрам. И ты можешь сказать, что скучал по нему? Что тебе было недостаточно внимания? Нет. Ты хотел быть похожим на него. — Ты тоже осуждаешь меня? — потираю заднюю часть шеи, ощущая мандраж под кожей. Женщина коротко взглянула на меня, продолжая орудовать длинными спицами. — Ты поступил, как мерзавец, оправдания тебе нет. Больше остального я ненавижу насилие в любом проявлении, потому что мы рождены в свободной стране и имеем право принимать решения самостоятельно. Но в произошедшем виноват не один ты, как сама же София призналась, поэтому её я тоже защищать не стану. Она вела себя распутно для своего возраста, а тебе нужно было контролировать свой выброс тестостерона. Однако события изжили себя, боль притупилась и не чувствуется так ярко хотя бы потому, что прошло тринадцать лет. Вы можете распорядиться своей жизнью, как угодно, а я живу днем сегодняшним. То, как ты поступаешь сейчас, намного важнее прошлого, ведь оно уже закончилось и не вернется. — Понял тебя. Патриша глубоко вздохнула, сложила нитки на коленях и развернулась ко мне полубоком, расхрабрившись на откровенность: — Ты любишь, я это вижу. Готов на многое ради отношений с этой женщиной и никого не станешь слушать, что отчасти верно. Но не позволяй затуманить свой рассудок. Я чувствую, ты хочешь быть с Софией сильнее, чем наладить контакт с детьми. Ты же их не отделяешь от неё, постоянно говорить «наши дети», они для тебя — часть проекта. А загвоздка в том, что это три независимые личности с внутренним миром. Их объединяет то, что у них одна мать, только работает ли это в случае с Жоффри и Софи? Ничего подобного. — Ты не права. Я уже достаточно много узнал о них, — отрицательно возмущаюсь, подпирая ладонью затылок. Моя рука лежит на спинке дивана, а поза остаётся расслабленной. — Гарри, они не твои дети и если ты будешь продолжать в том же духе, никогда не станешь для них отцом. Ты подходишь к процессу, как к новому выпуску журнала: изучить материал, обсудить концепцию, подготовить макет, сдать в типографию, получить готовый материал на стол в последний день месяца. А ситуация, в которой ты оказался, намного хрупче и ранимее, здесь одной твоей подписи не достаточно, чтобы можно было повесить ярлык «выполнено». — Я же действительно интересуюсь их жизнью! — Это сухие факты, которые не зажигают твой взгляд радостью. Ты не ощущаешь, что это твой ребёнок, между вами нет связи. Измени подход. Каждый индивидуален, прекрати называть их «наши дети» или цельно «Розет, Патрис и Рид». Ты не замечал, что уже отвечаешь так на автомате? Они всегда втроём для тебя, а это неправильно. Понимаешь, что я пытаюсь сказать? Нéсколько медленно, но до меня доходила суть бабушкиной морали. Я слишком зациклился и не разделял тройняшек ни по каким другим признакам, кроме гендерных — мальчик и две девочки. От этого все беды и возникают, я говорю Софи, что она не видит в своих детях самостоятельных личностей, когда сам же в упор игнорирую существование наличие сложного внутреннего мира у каждого ребёнка. Я не любил их, но и ненависти не испытывал. Относился, как к чему-то неизбежному, что нельзя исправить, наподобие заболевания раком — есть и нужно просто дальше как-то жить с осознанием. Мне необходимо открыть сердце, чтобы принять их существование не со стороны факта, а в качестве подарка такому дураку, как я. Ведь это шанс избавиться наконец-то от груза, который тащится за мной долгие годы, шанс полюбить и стать любимым, шанс обрести семью. Есть цель стремиться к воссоединению, но при этом не забывать о своём развитии и росте, что всегда было и остаётся для меня главным. Отдавать, не забирая. Делиться и получать в ответ. Влюбиться и влюбить. Жужжание телефона в кармане отвлекло меня от размышлений о нашей непростой ситуации. Я ответил на входящий вызов, заранее извинившись перед Патришей. — Стайлс, ты сильно занят сегодня? — протараторила Франсин так быстро, что я едва успел уловить смысл слов. — У нас полный аврал: тебя уволили, нового главреда не назначили, Бернадет исчезла куда-то и не отвечает на звонки. Номер пора отправлять в типографию, только никого нет, на себя ответственность брать все отказываются. Сможешь подъехать? Я зажал переносицу, потирая её кончиками пальцев. Зажмурился, откинул голову назад, глубоко выдыхая. Как описать чувства, зарождающиеся во мне? Падение? Очередное. Вернуться, погрузиться в ту же атмосферу, проникнуться до костей родными стенами, а после никогда не заявиться в них снова. Это больно. Возможно, больнее, чем потерять Николь. Сколько бы я ни отмахивался при Лимонже, что журнал больше не имеет для меня должного значения, намеренно опускать собственные амбиции с каждым днем всё сложнее. Мне необходимо чувствовать себя лидером в том, что я сам же и выбрал — род занятий это или человек, я нуждаюсь в первом месте. Иначе зачем столько стараний? — Гарри, можно спросить тебя кое о чем? — Патрис нагнала меня в коридоре, когда я уже стоял перед зеркалом, ища глазами свои ботинки, которые затерялись среди остальной обуви всех пребывающих в моем доме людей. Их стало непривычно много. — Само собой, — влезаю в замшевые «Челси», вжикнув молнией. — Почему вы с мамой не живёте вместе? Вопрос застал меня врасплох. Не самое лучшее время для задушевных бесед о прошлом, настоящем и будущем. Сейчас моя голова витала вокруг других задач: взять машину, добраться до редакции, после брифинга встретиться с адвокатом и вернуться домой к ужину. Не хочется пропадать с радаров, заставлять бабушку и Софию волноваться о моем местонахождении — теперь для нас всех это болезненная тема, пока с меня не сняли подозрения. Черт возьми, одна гадская ночь испортила всё, что только можно было наладить! — Нам сложно находить взаимопонимание. Если бы мы жили вместе, каждое утро начиналось бы с ссоры, никто из нас, включая тебя, не был бы счастлив в такой обстановке, — накидываю на плечи пальто, заправляя чёрную рубашку в джинсы. — Мне показалось, вы хорошо ладите. — Не особо. Просто сейчас мы взрослее и опытнее, проявляем больше терпения и понимания друг к другу — раньше я бы сильно злился и ругался на маму за то, как она относится к своему здоровью, что неминуемо раздражало бы её и в ответ мне прилетали бы взаимные обидные выражения. А теперь я не могу кричать на неё, потому что вижу, как она старается ради блага всех нас. Как можно трепать ей нервы после тяжелого дня, когда каждую минуту в сутках она сражается изо всех сил? Правильнее приготовить ванную и не зудеть над ухом, давая время переварить поток новой информации. Дитя смотрело на меня во все глаза каким-то странным взглядом. Я нахмурился. Что я не так сказал? Она же хотела узнать мою позицию. — Извини, не самый подходящий момент для того, чтобы обсуждать такие вещи. Мне нужно бежать. Но мы можем вернуться к этому разговору после ужина, если у тебя все ещё будут вопросы. Хорошо? Передай маме, что у меня возникли дела, пусть не бьёт тревогу из-за моего отсутствия. Закрываю за собой входную дверь, быстро сбегая по невысоким ступенькам. В воздухе держится запах мокрого асфальта после дождя, но отдаёт в ноги теплотой, давая знак, что цветущий сезон уже близко. На заднем дворе начинают выглядывать ярко-зеленые травинки, кое-где распускаются крошечные бутоны, ещё несмелые и твердые. Я терпеливо дожидаюсь буйства красок и ароматов, весна — моё любимое время года. Пробуждение всего живого. Новое начало. Ощущение свежести после приземистой зимы на языке раскатывается особенно чётко, филигранно и тонко. И я, следом за Тютчевым, «люблю грозу в начале мая, когда весенний, первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом». Помещения нашей редакции занимают несколько высших этажей основного медиа-холдинга Амальрика, нижние отданы под налоговую. Шутка юмора в том, что это единственный раз, когда налоговая оказалась под нами, а не мы под ней. Во входной зоне на первом этаже размещена стойка информации с медиапанелями. Рядом с ресепшном организована просторная и комфортная лаунж-зона. Поднимаясь на лифте на четвёртый этаж, сразу попадаешь в центр основных событий — мониторинговый зал с рабочими местами за столом в виде кольца и видеоинсталляцией в центре под потолком. На мониторах в режиме онлайн идут репортажи из мира моды и глянца, сотрудники могут отслеживать интересующую информацию и публиковать новости онлайн. Две переговорные комнаты разного формата укомплектованы мебелью, позволяющей вести деловые встречи в камерной обстановке. Из обоих помещений имеется быстрый доступ в небольшой многофункциональный зал, оснащенный современным оборудованием, необходимым для проведения лекций, презентаций, видео-конференций и публичных выступлений. Помимо небольших кофе-пойнтов есть столовая зона, расположенная на третьем этаже в мансарде. Основу коллектива составляют журналисты, редакторы, фотографы, поэтому интерьер лаконичный и фунциональный. Однако не лишен ярких пятен для вдохновения творческих созданий: деревянные стеллажи, плюшевые диваны тёплого кофейного цвета, стеклянные журнальные столики. Стены, покрытые штукатуркой песчаного цвета, вдохновлены японской эстетикой Ваби-саби с её стремлением к неподдельности и простоте. В ближайшем будущем планируется расширение — открытая терраса, где можно будет проводить общие сборы компании, презентации и праздники. Несколько кабинетов отдано под управление фешн-редакторов и если вы спросите, чем таким важным в журнале они занимаются, никто не даст точный ответ. Как минимум потому, что их вклад не прочитаешь на страницах, за ним нужно наблюдать вживую. Обычно это творческий процесс, который не понятен никому, кроме человека, в чьей голове зародилась идея — только он в состоянии описать и дать понять, что хочет от фотографа или модели. В такой профессии важно иметь собственное виденье прекрасного, нестандартный подход и отсутствие страха экспериментировать. Снимки, в итоге попадающие на страницы журнала, должны рассказывать историю, нести посыл и вызывать эмоции, а эту задачу дано воплотить не каждому. Именно по этой причине симбиоз фотографа и фешн-редактора крайне важен — если они не понимают друг друга, не чувствуют одинаковые вибрации, сработаться будет непросто. Нам в этом смысле повезло — Даниэль Нант и Руан Бастьен вместе учились, так что находить общий язык умеют. Несмотря на вспыльчивость и экспрессивность первого (что свойственно людям его профессии), второй славится спокойным характером и умением не впадать в панику, когда что-то идёт не так. Даниэль груб и холоден, но фотографии, сделанные Руаном под его руководством, потрясают широтой взглядов и воображения, он всегда нацелен на социальный подтекст, что автоматически возносит его на высокий уровень не только, как редактора, но и как человека. Второй фешн-редактор, Вильмонт Ларусса, напротив нежен и раним по своей натуре, в его работах преобладают мягкие оттенки и плавные линии, рассказывающие истории любви, печали и тоски. Несколько лет назад вся его семья погибла в автокатастрофе, мужчина до сих пор не может оправиться и это наиболее точно чувствуется на снимках, где преобладают женщины с малышами на руках, девушки в период беременности, романтичные прощания на перроне вокзала. Вильмонт продвигает мысль о семейных ценностях, о важности любви и доброты, все его работы трепетные и ранимые, проливающие свет на то, что сам он словами сказать не в состоянии, в виду застенчивости и скромности. Вглубь коридоров располагаются отдельные подсобные помещения, оформленные под мини-кабинеты арт-директора, шеф-редактора и редактора сайта, старшего дизайнера и фоторедактора, директоров отделов моды, красоты, культуры, стиля жизни. Каждый месяц огромная команда профессионалов создаёт продукт, который после распространяется по всей стране. Жоффри держится на должности генерального директора уже семь лет и отвечает за рекламу и развитие бизнеса. Главный редактор, им был я последние четыре года, отвечает за контент и творческую часть. По части обязанностей наши пути редко пересекаются, разве что в моменты рекламных компаний и согласования тиража для продаж. Есть еще мелкие рабочие моменты, но их я в расчет не беру. Мы частенько ссоримся, поскольку генеральный пытается влезть в редакционную культуру и контент, особенно, когда дело касается политического рычага, чего я на дух не переношу. Под руководством директорской вертикали находятся директора подразделений: директор по рекламе, продажам, развитию, по финансовой части, по персоналу и маркетинг-директор. У каждого руководителя есть свои отделы, которым он заправляет. Винтиков и деталей у машины столько, что за раз и не перечислишь.

♬ Niall Horan — Everywhere.

Обращенные в мой адрес взгляды жгли спину и лицо, но я старался не подавать виду, равнодушно приветствуя коллектив. Зашёл в пустующий кабинет, некогда считавшийся моим, закрыл дверь и пару секунд стоял молча, пытаясь осмыслить всё, что произошло с момента первого появления в нём Софи. Чудится, будто прошло уже так много времени, хотя не больше полутора месяца. Дубовый стол привычно занимает своё место у окна, полки отныне не заполнены папками и старыми макетами, у компьютера не стоят мои фотографии, на стенах не висят подтверждения моей профпригодности. Все до жути пустое, холодное, серое, будто и не было меня в нем никогда, будто это был долгий-долгий сон, от которого я чересчур поздно очнулся. Вспоминается, как я хотел уехать из Амальрика десять лет назад, как собирал нужные документы, как ссорился из-за этого с Николь. Сейчас мне её дичайшим образом не хватает — не с кем посоветоваться, не к кому обратиться, да и просто выговориться. Перед родителями стыдно, уж больно взрослый. Перед Софией неудобно — я вроде как должен оставаться сильным и не выказывать собственных сомнений. С друзьями нет смысла, они все равно против моего пребывания под началом Бернадет и давно умоляют оставить это место. Вот и выходит, что как следует разложить все по полочкам невозможно, со всех сторон мне скажут одно и то же. — Наконец-то! — Бланш ворвалась в кабинет, выглядя взволнованной и напряженной. Видно, что последние дни без руководства не пошли ей на пользу: она нервничала и торопилась, раскрасневшись. — Идём, нас всех зачем-то в конференц-зал зовут. — Это меня не касается, Франсин. Я здесь не работаю, — обронил я небрежно и вместо с тем грубо. — Я прибыл по одной лишь цели. — Потом, все потом, — невежественно перебила она меня, схватив за руку, и потянула за собой через весь офис. — Похоже, твоя помощь не понадобится. — Тогда дай мне уйти! Я едва передвигал ногами в совершенно сконфуженном состоянии. Бывшие коллеги провожали такими же взглядами, время от времени неуверенно косясь и перешептываясь. Я молча занял одно из свободных мест на галёрке, без энтузиазма ожидая окончания водевиля. Понятия не имея, зачем нахожусь здесь сейчас, расстегнул пальто, устало оглядывая стенды с расписанием грядущих мероприятий. Отвлекшись, я не сразу разместил возню рядом с собой. Я оказался зажат между Франсин и Брюсом, не позволяющими мне встать или погрузиться в свои размышления — они не переставали бубнеть, обсуждая последние новости. — Нам еще не оглашали, что тебя возвращают в издательство, — парень обратил на меня внимание, толкая моё плечо своим. — Сюрприз, значит? — Это я его позвала, — недовольно буркнула Бланш. — Начальство же отсутствует, а с номером нужно что-то делать. Я не придумала ничего лучше, чем позвонить Хаззу, но буквально минут пять назад нам сказали бросать все свои дела и собираться тут. Может, Бернадет хочет представить нам нового главреда? Все, что она может сейчас представить — лесную поляну, на которой резвятся животные. С Берни все совсем плохо. Равнодушие переросло в новую фазу, теперь ей просто нет ни до чего дела, все безразлично. Она так и говорит на все вопросы: «Решайте, как знаете». София, недолго думая, вызвала психиатра и добилась от него справки о невменяемости бабушки. Такого поворота событий даже я не ожидал, однако уже не единожды предупреждал — не злите её, не пытайтесь проверить чувстительность раздраженной собаки, не тыкайте в бок палкой. Я просил, а никто будто бы и не слышал, дескать, обойдётся, Лимонже уже не та, с возрастом стала мягче. И вот каков итог мы имеем — София оформляет над Бернадет опеку, лишая Жоффри права на любое вмешательство, тем самым возрождая новую войну. Она знает, что её будут за это ненавидеть, но о схватке она и мечтает. Дверь отворилась и в проёме появилась виновница торжества в сопровождении двух адвокатов. Я проводил прищуренными глазами каждое движение, пока она садилась, шумно сглатывая. Белая водолазка под самое горло, сверху оранжевый пиджак от Тома Форда, миниатюрная подвеска с кинжалом привязана к цепочке на шее, рядом ещё один кулон — золотой, с выгравированной «эйч» посередине. Зашнурованные байкерские ботинки в сочетании с шампанскими бликами на щеках, румянами абрикосового оттенка и дикими взъерошенными локонами, подобными львице. Она заняла удобную позицию и без предисловий начала: — Как всем вам известно, моя бабушка пережила сильнейший стресс во время пожара и не может выполнять свои обязанности, как раньше. Поэтому с сегодняшнего дня её заменю я. Кто этим фактом не доволен или не согласен, попрошу встать прямо сейчас и отправиться на свое рабочее место, чтобы написать заявление об увольнении. Мы собрались здесь ради общего дела, а не перемывать друг другу кости, так что если кто-то не настроен на сотрудничество, я не держу. Замена найдётся каждому. Сцепив ладони в замок на столе, она внимательно осмотрела каждого сотрудника. При виде меня уголок её брови пополз вверх, но тут же опал обратно. — Никто? Хорошо, тогда не будем задерживаться на этом аспекте и сразу двигаемся к следующему. Кроме уже имеющегося, я планирую открыть дополнительный филиал в Португалии, который будет выпускать испанскую версию журнала. Это расширит наши возможности, принесет новую аудиторию и хорошую прибыль. В виду того, что состав коллектива в Лиссабоне ещё не скомплектован, я предлагаю некоторым из вас всерьёз задуматься о перспективах. Если кому-то хочется продолжать трудиться в журнале, но надоел Амальрик, я готова обсудить ваш переезд в другую страну и сохранение рабочего места. Что до руководящих должностей, предлагаю провести конкурс, в котором смогут принять участие все желающие попасть на пост главного редактора. С каждым я проведу беседу, изучу былые заслуги, ликвидность, и приму окончательное решение. Если кого-то интересует моё персональное мнение, я бы с удовольствием выдвинула кандидатуру Франсин — она трудилась заместителем много лет, знакома со всеми нюансами и, насколько мне известно, имеет хорошую репутацию среди коллег. Более подходящего человека на эту должность я не вижу. — Значит, труд Стайлса мы больше не учитываем и стираем любое упоминание о нём? Удобно, — отозвался Брюс больше из желания выделиться, чем из сострадания ко мне. — В скором времени Гарольду будет предложен контракт, по условиям которого перед ним откроется возможность стать главным редактором португальского филиала. Если он сам захочет, разумеется. Я сузил взгляд, прямо смотря на неё в ответ. По всей видимости, она хотела приберечь этот «сюрприз» до момента прибытия домой. Кто же мог подумать, что мы встретимся здесь. — Это все, что я хотела сказать на данный момент. Думайте, взвешивайте, советуйтесь с родными. На следующей неделе я соберу вас снова, чтобы получить окончательный ответ. Коллектив, с ощущением сумбурности и комфорта, потихоньку стал разбредаться, я пропустил Франси и Брюса, оставаясь на своём месте. Пристально вглядывался в Софию, потому что могу любоваться ею постоянно, мне не надоедает. Изгибами лица, тоном кожи, нежностью губ. Она совершенная и знает это. Только так и преподносит себя. — Прости, пожалуйста, что я снова так поступаю. Она внезапно просит прощения с видом раскаяния на лице, что сразу меня обезоруживает. Я не могу злиться на неё, когда она такая — ранимая, хрупкая, немного печальная. Да и почему я должен? Что плохого она сотворила? Побеспокоилась о нашем будущем? — Как именно? — Я опять пытаюсь принять решение за нас обоих. Я знаю, что это неправильно и ты можешь вылить всю свою агрессию на меня сейчас, я пойму её зарождение. Я не имею права указывать тебе, что делать, куда ехать, кем быть, ты же взрослый человек. Не хочу давить, не хочу ставить ультиматум, не хочу заставлять выбирать. Ты можешь отказаться и это будет нормальная реакция на такую резкую смену погодных условий. — Я не удивлён выбором страны, — мечтательно протягиваю. — Дети хотят домой. …Падая навзничь с семидесятого этажа. Вся яркая палитра вокруг нас сужается и погружается сначала в серый, потом в чёрный. Дети? Дети знают? Они говорили об этом? Когда? Я же всегда рядом. Почему? За что со мной так? — Само собой, вы это обсудили, — сухо киваю, осознавая всю ситуацию целиком. Без меня. Я и понятия не имел. Опять. Опять! Еб твою мать. — Если честно, я и сам бы с удовольствием испытал себя на прочность в другой стране. Провести несколько лет вдали ото всех знакомых лиц с тобой, с детьми, с любимой работой в окружении других локаций я был бы счастлив. В Амальрике уже лет десять ничего не держит. Теперь не вижу в этом смысла. Казалось бы, незначительная мелочь — разговор, но и он прошёл без меня. Ты права, надо мной висит угроза тюрьмы, раньше времени ликовать и строить планы не стоит. — Я не поэтому… — Думаю, ты сама не готова впустить меня в свою жизнь. Это разумно и логично. На осознание нужно время, нам всем нужно привыкнуть, что мы вроде как связаны. Занимайтесь переездом и подготовкой документов, это долгий процесс, но результат того стоит.

♬ CYN — Lonely Gun.

Я брел по улицам в какой-то пагубной тоске и омерзении к себе. Все, кто находился вокруг со мной, предпреждали, с каким человеком я связался. А я? Придурок, каких ещё свет не видал. Неужто ещё тогда, в раздевалке, не дошло, какой на самом деле она человек? Она же самолично призналась, что состроила слух о твоих приставаниях к ней! Это каким бараном нужно быть, чтобы после этого так долго и упорно умолять её о прощении. Где моя гордость? Где честь? Где доброе имя? В глубокой заднице. А где её самолюбие и высокомерие? Туточки! И где теперь София для своих детей? Мамуля на первом месте, а ты просто мимо проходил. Каждый блядский раз она использует тебя, принижает твою значимость, кладет головку от хера на все твои старания. Что делаешь ты? Продолжаешь махать рукой и говорить «это же София». Нашёл себе святыню и молишься ей, слепой долбоеб. И правильно она делает, что пользуется этим, ты же сам даёшь на это разрешение. Я преодолел порог дома и сразу понял, что ничего хорошего меня в нем не ждёт. Аура тяготения прибивала к полу, от стен отпрыгивали недобрые шепотки, лампочка в прихожей крамольно подрагивала, словно вот-вот грозилась перегореть и распустить нить мрака. Я приготовился к очередному серьёзному разговору, враждующим переглядкам и воинственным упрекам в прошлых пригрешениях, столкнувшись в коридоре с выстроившимися в ряд чемоданчиками и дорожными сумками, которые несколько недель назад самолично выгружал из собственного багажника. Лимонже ставила ультиматум, потому что могла. У неё были рычажки, надавив на которые она могла дать мне по шарам. Я оказался перед нею совершенно уязвим, ведь у меня такого воздействия на неё никогда не находилось. София с лёгкостью дерзила мне, не опасаясь задеть или обидеть, а порой и вовсе стремилась только к этому! Теперь же, после того, как я сам указал ей убираться, она, гордая, не сдержит это в себе. Наверняка специально задержалась, чтобы перед детьми унизить и устроить показательную порку, мол, смотрите, именно поэтому мы и не можем быть вместе. Заносчивая стерва. — А, Гарри, это ты, — озадаченно отозвалась бабушка, хлопоча на кухне с приготовлением бутербродов. На меня она не смотрела, скорее куда-то сквозь моё тело пустым, прозрачным взглядом. Обертывала плёнкой сэндвичи с сыром, складывая их в корзинку. — Как съездил в издательство? Интонация не выражала и доли искреннего интереса, что позволило мне проигнорировать вопрос, отбросив ключи на комод и упереться в него ладонями, опустив тяжёлую голову вниз. Моё собственное отражение в зеркале было мне противно, ощущение брезгливой гадкости к себе самому подступало тошнотой к горлу. Все могла бы облегчить рвота, но она отказалась приходить на помощь, отдавая меня на попечительство самоуничтожения. Все, что происходило со мной, я заслужил, что уж душой кривить. Но почему, если вина на нас обоих, всегда должен тащить на себе груз я один? Лимонже преспокойно вернётся к своей жизни, работе, друзьям, привычной обстановке, а я… Моя жизнь разрушена. И это сгрызало до основания. Чувство несправедливости, зависти затапливало картинку перед глазами, я уже ничего не видел. Порывался выпинать эти чертовы чемоданы за дверь саморучно, останавливала лишь убийственная усталость и слабость во всем теле. Я ведь хотел, чтобы по-хорошему, по-другому, не так, как в юности. Хотел подружиться, стать дорогим и важным, а меня отказались принимать и захлопнули перед глазами малейшую щель в дверном проёме. Обойдешься, Стайлс. Зачем тебе семья, когда есть джин, ром и бренди? Я едва не перевернул комод вверх дном, вцепившись в него пальцами и до боли в зубах стиснув челюсти. — Где эта сука? Я хочу хотя бы моральное удовлетворение получить, лицезрея, как она съебывает из моей жизни. — О ком ты говоришь? — Патриша непонимающе на меня уставилась, пребывая в шоке от грубой интонации моего голоса. — К Сонечке приехал друг, чтобы помочь вещи перевезти. Они поговорили, а когда уже собрались уходить, ей стало плохо. Мужчина сразу подумал, что сердце — она ему говорила про боли. Вот он и повез её в больницу, вещи оставили, как были, не успели убрать. Я обещалась запастись едой, а то сам знаешь, какое там питание, сейчас собираюсь выезжать. — А дети? — хриплю не своим голосом, медленно поворачивая голову в сторону лестницы. — Дети дома? — Ещё в обед уехали на спектакль в театр. Этот её друг запретил даже косвенно упоминать перед ними о случившемся. Сказал, что сам все объяснит подробно, как приедет. — Друг, — я насмешливо хмыкнул, пропитываясь желчной едкостью. Такие как София не умеют дружить. Не удивлюсь, если этот парнишка мечтает затащить её в постель уже давно. — Оставайся дома, жди малых, я сам съезжу. Куда он её повез? Какая больница? — Ты думаешь, я тебя одного отпущу, когда ты в таком состоянии? Вот ещё. Ты, друг мой, даже руль в руках не удержишь. Я бы и к Соне тебя не пустила, заставила прежде отоспаться, только власти над тобой такой давно не имею. Максимум, что я могу сделать — примерить на себя роль водителя. Так что садись в машину, я сейчас все закрою, детям записку оставлю, и приду. Пристегнувшись ремнем безопасности, я осел в глубоком кресле, бессмысленно глядя в окно. Никаких эмоций или хотя бы размышлений о предстоящем разговоре (а он непременно состоится, этого не избежать), вся голова в тумане, тело — желе. Во что я превращаюсь? Раздражает эта противная мне безучастность. Я никогда себя не вёл так, потому что каждые отношения, которые складывались между мной и другими людьми были крайне понятными — друг или враг, любовник или хороший знакомый, партнёр или соперник. Вернулась София и вновь все обрушилось, превратившись в руины, вся моя привычная рутина изменилась по щелчку. Я ненавидел её за это. Не переживал, как она там себя чувствует, что произошло и во что в итоге выльется. Я не выстраивал в голове наш диалог, полагаясь на воздействие минуты, которое сразу облегчает решение, чего невозможно добиться никакими хладнокровными рассуждениями. Каков бы диагноз ни поставили, она заслуживает этого. За свой ебучий характер, за поступки, за манеру поведения, за ухмылку в адрес всех, кто пытается заботиться о ней. Я представляю все те бесконечные места, которые я могу узнать, если я отпущу мысли о ней, все эмоции, которые могу испытать, все возможности, которые смогу заполучить… Да, они начали бы показываться, имей я смелость разрубить её змеиный хвост, постепенно оплетающий мою шею для удушения. Я мужчина, а не щенок, которым можно помыкать или управлять, как вздумается. В палате Софи не было, но уже сам факт, что ей выделили палату, не сулил положительной развязки истории. Патриша была права — в комнатке и правда сидел «друг», незнакомый мне мужчина лет сорока или около того. Ссутулившийся на стуле, вжавший голову в плечи, с книгой в руках он чудился низким, щуплым, сухощавым сквозь прозрачное стекло. Но когда мы вошли внутрь и незнакомец поднялся, приветствуя бабушку, а потом и меня, оказалось, что мы почти одного роста и телосложения, разве что он крепче и коренастее. Твердый подбородок с глубокой ямкой посредине плавно перетекал в тонкие губы, строгий излом которых свидетельствовал о сдержанном характере. Гладко выбритые щеки с ровным загаром подчеркивали бездонную синеву глаз — южанин, я сразу это понял. Уж явно не из наших, не бледен и не сильно заморачивается над одеждой. Лаконичный свитер кофейного оттенка обтягивает проглядывающие сквозь ткань кубики на животе, бицепс и мускулистую спину. Прямые волосы зачесаны назад, открывая морщинки на лбу. На запястье поблескивает несколько серебряных браслетов. Выражение его лица было добродушным и сострадательным до того момента, пока он не взглянул на меня. Моё появление изувечило ясные черты отвращением, нагнало тень, как если бы солнце заслонило дерево. — Ганс Лезарк, — аттестатовал он себя, плотно сжав мою ладонь своей. — Гарольд Стайлс, — в тон ответил я, проверяя на прочность чужое рукопожатие. Мечталось выпровадить его поскорее, поэтому я быстро добавил: — Спасибо за помощь. — Мне было важно убедиться, что с Софи всё в порядке, — отвечает он уже не мне, а Патрише. Откровенное пренебрежение в мой адрес, призывающее сразу расставить приоритеты. Напрасно старается, мне с первого обмена взглядами стало ясно, в каком положении мы друг с другом находимся. — Мы уже собирались ехать, но внезапно у нее закружилась голова, что послужило первым звоночком об опасности. Врачи отправили сдавать анализы, но обещали, что много времени это не займёт. — Что же такого вы обсуждали, что ей стало плохо? — скриплю зубами, сунув ладони в карманы чёрных брюк. — Гарри, — осуждающе цокнула бабушка, по-хозяйски передвигаясь по палате. Заполняет лотками с едой прикроватную тумбочку, между делом отчитывая меня: — Ганс приличный молодой человек, нам нужно благодарить его, что оказался рядом и вовремя оказал поддержку. — Для этого и нужны друзья, — многозначительно выделяю последнее слово интонацией. — Ты же здесь, чтобы попросить прощения у Софи, я правильно понимаю? Все во мне вспыхнуло как при поднесении к спичке искры огня. Я даже не могу осознать сейчас, что сильнее меня выбесило — снисходительный тон или высокомерный взгляд учителя на своего ученика. Этот незнакомый мне человек, который не знал меня и даже кем я являюсь, смел давать наставления с таким видом, словно прожил со мной всю жизнь и видит насквозь. Более того, у него хватило наглости звучать надменно и уверенно, ведь по его мнению я обязан был беспрекословно покориться и выполнить все именно так, как он приказал. Випиющая невоспитанность! — Они пытаются наладить общение, — ответила за меня бабушка. Она взвешивала каждое слово, растолковывая ситуацию с предельной осторожностью. — Не мудрено, что случаются разногласия. Я убеждена, им просто нужно детально обсудить нюансы, и все наладится. Если и произошло разногласие, в этом виноваты оба. Я не сдержался и почти сразу пожалел об этом: — Так усердно пытаемся, что она за моей спиной с детьми договаривается о переезде в другую страну, а я об этом ни сном ни духом. — Они не хотели говорить раньше времени, пока не уладятся вопросы со школой и животными Рида. Они много значат для него, — подал голос Лезарк. Выходит, он тоже знал? Я онемел. Развернулся к нему всем телом, сухо разъясняя: — Дело не в животных и не в переезде. Главное, что это было втихомолку от меня. Пока я ходил с ними по одним коридорам одного дома, они шёпотом вели разговоры, не посвящая меня в свои планы. Неужели так туго доходит, что больше всего меня раздражает? Я понимаю, всем нужно время на привыкание и вся эта психологическая чушь, но если бы на подсознательном уровне я был им близок или хотя бы приятен, как человек, они бы стремились проводить со мной больше времени. А если этого нет изначально, зачем тогда насильно заставлять? Сейчас же, когда меня оскорбили и открыто унизили, я же и должен просить прощения? Я?! — Может, за тем, что нужно сначала заработать уважение своими поступками, а потом требовать признания? Они признают, что в них течёт твоя кровь и никакая экспертиза для этого не требуется, — поразительно смело заговорил наглец с видом разбирающегося человека. — Только как это отменяет тот факт, что ты ведешь себя, как осёл? — Лестно слышать «правду» от человека, которого я впервые в жизни вижу. — А кто ты ещё, если заставляешь Софию плакать весь вечер, а сам шляешься непонятно где и приходишь со стойким шлейфом алкоголя? Если ты мужчина, то отвечай за данные обещания. Только в чем они заключаются? Фыркать и отказываться от своих слов при первой же неудаче? По словам Рида ты производил на меня впечатление ответственного человека, но теперь я сильно сомневаюсь в твоей серьёзности. Ты из тех, кто нагоняет пафос красивыми монологами, а на деле оказывается трусом, чтобы подтверждать их поступками. Ты не заслуживаешь ничего из того, чем обладаешь. — Можно не шуметь, молодые люди? — прервала нас медсестра, поддерживая под локоть медленно шагающую Софию. — Для разборок всегда есть улица, а здесь повсюду пациенты, которым нужен покой. — Покой нам только снится, — с грустной улыбкой заключила Патриша. Лимонже молча прошла мимо нас, пребывая в странном, непонятном для меня настроении. Возможно, будь на моем месте кто-то другой, более проницательный, он бы распознал по тайным знакам, движениям тела и мимическим морщинкам на лице её самочувствие. Я же абсолютно терялся в изнеможденных глазах, во впадинах скул, в бледности кожи. Сердце? Голова? Желудок? Отравление? Понятия не имел, что тревожило и что заставило обратиться к врачам. Самое страшное, что и узнать я не в состоянии — заговорить первым не удастся из-за уязвленной гордости, а она сама не признается просто так, если не задать вопрос. Но как же его задать, когда злость перегородила проход поперёк гортани? Нет, в самом деле, как смеет она молчать? Лезарк устроился рядом с ней на краю кровати, укутывая ноги покрывалом. София с благодарностью кивнула, закрывая глаза, укладывая щеку на подушку. Я не сумел спокойно наблюдать за этим театром и вышел за дверь. Сел на кушетку в коридоре, откидывая со лба тяжелые длинные пряди на макушку. Запрокинул голову назад, упираясь затылком в стену. Дышать было тяжело, как и принять собственное поражение. Откуда этот человек знает обо мне? Откуда знает нашу историю? Он обмолвился о Риде… Они обсуждали меня? — Вам нечего тут делать, — сочувственно произнесла медсестра, коснувшись моего плеча. — Я поставила капельницу, она должна проспать до утра. А завтра можете приходить, часы посещения узнаете в регистратуре. — Я хочу поговорить с доктором. Где его отыскать? — Он уже подробно проконсультировал жениха. Дальнейшие действия будут обсуждаться, когда придут анализы. Жениха? Этот мерзавец ещё и посмел её мужем будущим представиться? В нем хоть что-то святое осталось или нет? Кто он вообще такой, что позволяет вести себя подобным бесчестным образом? — Вы так сильно не переживайте, все с мамочкой вашей будет хорошо, — ободряюще улыбнулась девушка, подмигнув мне. — Выспится, пройдёт профилактику и отправится домой. Нужно понаблюдать немного, но это лишь чтобы убедиться в нормализации состояния. — Мамочка? Какая мамочка? Моей матери здесь нет, это бабушка. Подождите, ей плохо? — вкрай запутал я сам себя, вскочив на ноги. — Причём тут ваша бабушка? Я говорила о пациентке. Она беременна, поэтому «мамочка». …Я тут же осел обратно, потеряв устойчивую опору.