смертоносный гедонизм

♬ CXLOE — Devil You Don't.

— Ты собираешься приезжать или тебя уже можно не ждать? Я скорбно вздохнул, прислоняя к горячему лбу пустой холодный стакан. Голова раскалывалась на сорок разных по размеру осколков, будто этот самый стакан в моих руках разбили об пол. Резко. Громко. Беспощадно. Вчерашняя ночь яркими отрывками мелькала перед глазами: стрип-клуб, оглушающая музыка из встроенных в стены колонок, скомканные купюры, алкоголь разного калибра, вливающийся мною в неограниченных количествах. Я снова испытывал себя на прочность и, как сказал Моби Рич, мой закадычный товарищ, «наконец-то вернулся к себе прежнему». Раньше я проводил так вечера постоянно по той причине, что возвращаться домой было не к кому. Сейчас все вернулось в то же течение. Особо внимательные напомнят, мол, дети-то с тобой остались, следовало бы к ним возвращаться. Но нет. Меня никто не ждал и как только я приходил, дом погружался в щекотливую тишину — ни одного постороннего звука. Поэтому я перестал возвращаться раньше полуночи, а уходил на рассвете, отдавая в их распоряжение бóльшую часть суток. Они наконец-то были свободны от, как заметила моя бабушка, наседки, раздражающей своим присутствием. Уехать без матери не могли, так что покорно ждали выписки Лимонже из больницы. — Давай перенесем? — жалобно ворчу заплетающимся языком. — Ясно, — сердитый голос Наоми в трубке сменился гудками. Я вытащил из телефона батарею, швырнув разобранный на части сотовый в направлении пола. Или деревяного пня. Куда-то туда, прочь из моих рук. Перевернулся с живота на спину, вытирая слюну со щеки, образовавшуюся за время беспробудного сна. Сегодня все пошло не по плану — настенные часы показывали полдень. Я проспал почти десять часов, не сумев скрыться из виду раньше, чем обитатели моего дома проснутся. Сердце моё изнемогающе ныло каждый раз, стоило мимолетно услышать звонкий голос Розет или споры между Патрис и бабушкой о том, как правильно выводить шов на ткани — Патриша взялась обучением девочек рукоделию. У Лимонже я ещё ни разу за последние десять дней не был и даже не знаю, как скоро её отпустят, как скоро я всех разом потеряю, больше никогда не увидев. Я старался не пересекаться с ними, отвыкать, чтобы не так больно было потом, чтобы не привязываться к их характерам, повадкам, голосам, жестам. Я знал, что буду скучать и прокручивать это в голове очень долго, что это в конце концов убьёт меня и отправит на рельсы очередной пьяной ночью. Я не хотел никого видеть, слышать, говорить или изливать душу, что не раз пыталась организовать Патриша. Если Со… Лимонже ни с кем не спала за последний месяц-полтора кроме меня, значит, в ней сейчас находится мой ребёнок. Казалось бы, вот он — шанс все исправить, зажить наконец спокойно, мирно. А нет. Все наоборот стало сложнее в сто крат, но никак не разрешилось. Ещё и появление этого Ганса… Дети от него в восторге, вероятно, оттого, что хорошо знакомы. От бабушки я узнал, что он приехал из Португалии, а когда она озвучила его профессию, понял, откуда этот человек так много знает обо мне — тот самый психолог, который уже несколько лет промывает Лимонже мозги. Все складывается в один паззл, мне теперь яснее ясного видится его реакция и его отторжение. Могу себе представить, что эта змея наговорила обо мне в порывах своего гнева и обиды. Бедняжка. Такая несчастная рептилия попалась. Давайте все вместе её пожалеем, попросим прощения всем миром, чтобы ядовитое сердечко и кислотное самолюбие усладить. А она будет сидеть и наслаждаться спектаклем, разыгранным в её честь. Как же ловко она все обставила, со всех сторон свою задницу прикрыла — и дети ей сочувствуют, и моя бабушка сопереживает, и «друга» на помощь из другой страны призвала. Священная невинность!

♬ CYN — Angel.

После обеда меня потревожил стук в дверь. — Твоё пальто так и висит на вешалке. Я подумала, может, ты голоден? — Патриша заглянула в комнату, найдя меня на кровати в той же позиции, в какой я лежал последние два часа без движения. — Я могу принести сюда, если не хочешь выходить. — Не голоден. — Звонили из полиции. Просили приехать. Я метнул в её сторону встревоженный взгляд, мигом отразившийся на моем лбу впадинкой между бровями. Желудок неприятно скрутило. Давно не было оттуда вестей, Марлон тоже ничего не сообщал уже приличное количество времени. — Могу я с тобой поговорить? — она прикрыла дверь, подходя и садясь у изголовья кровати. — Мне нужно собираться, — я попытался встать, однако же, она с поразительной жесткостью дернула меня за руку, заставляя упасть обратно на спину. — Как только освободишься, поезжай к Соне, вам нужно всю эту ситуацию обсудить. Её завтра выписывают, а здесь не дадут спокойно наедине остаться. Ганса я задержу и найду, чем отвлечь вместе с детьми. Извинись, объясни, что вспылил, что не хотел, что случайно это получилось. — И ты туда же? Да с чего я должен унижаться? Почему я, когда об меня вытерли ноги в очередной раз? Неужели ты сама не видишь её манипуляции? Я готов был разрыдаться от несправедливости. Все против меня, даже моя семья. — Да будь же ты хоть чуточку мудрее, Гарри! Ты понимаешь, что она уедет? — Тем лучше для всех. — Остолоп. Самый натуральный! — вскрикнула женщина, заходясь в гневе. — Выходит, твоё эго важнее всего остального? Важнее любимого человека? Важнее детей и семьи? — Не утрируй. Эта семья никогда не была моей, любимому человек я нахер не нужен, иначе он бы так не поступал со мной! Какой смысл дорожить той, которая даже на грамм не дорожит тобой? — Да как же не стыдно говорить так после всего, что она для тебя сделала? Мне никогда не было стыдно за тебя, но сейчас ты низко упал в моих глазах на уровень своей матери! Патриша на дух не переваривает Констанцию, сколько я себя помню. Ещё будучи маленьким я уловил эту неприязнь между бабушкой и мамой, которая за годы моего взросления лишь возросла между женщинами. Право слово, я не знаю, что могло послужить таким серьёзным разногласиям, но ни отец, ни дедушка никогда не вмешивались в их конфликт, списывая все на глубокую личную ссору, в ходе которой они яростно возненавидели друг друга. Бернард всегда делался грустным, когда я расспрашивал его об этом. Стало быть, для бабушки бросить в порыве свирепости нечто подобное было крайней степенью осатанения. Да и кому? Мне? Внуку, в котором она души не чаяла всю жизнь? Проклятая гадюка, как удалось ей расположить Патришу к себе? На какие точки она давила? Вызывала жалость? Напоминала, что наши дети — это её правнуки? Чем она покорила? Что сделала, чтобы переманить на свою сторону? Теперь, небось, радуется, что в моем собственном доме меня же учат, как мне положено себя вести! Ох, как много мне хотелось сказать. Я сдержал себя. Поднялся и направился в гардеробную, выбирая чистую одежду. Принял душ, выбрился, вычистил зубы и смыл с тела прикосновения чужих людей. Надел темно-красную, практически бордовую толстовку, тёмные джинсы с дырками на коленях, сверху накинул куртку, вытащив капюшон наружу. Щелкнул на шее цепочкой с крестиком, на запястье — ремешком часов. Связал на затылке пучок из волос, забрал ключи, паспорт, деньги, и отправился в долгий путь до города. По правде говоря, однажды в пьяном угаре я обещался Николь самостоятельно сбрить свои «бесценные локоны», если она когда-нибудь посмеет меня уволить или если я сам надумаю уйти из издательства. Это была шутка, но по большому счету я устал от прилипшего ко мне образа мужской версии Рапунцель. Так меня всегда стебали друзья, я и сам не гнушался подколоть себя, однако то было раньше. Сейчас, когда меня злило все, что было связано с журналом, все разительно изменилось. Я сдержал свое обещание, по дороге в полицию заехав в ближайшую парикмахерскую. И вовсе не бесценными оказались роскошные локоны [1]. — Надумал бежать из страны и меняешь имидж? — не удержался от профессиональной издевки сержант, завидев меня с короткой стрижкой. — Только если меня собираются в чем-то обвинить. Я безбожно врал. Всем вокруг и себе в первую очередь. Я прекрасно знал, кто устроил пожар в доме Лимонже, а перед остальными играл роль ничего не помнящего дурачка. Тогда я ещё опасался, каким буду выглядеть в глазах своего семейства и змеиного отродья, сейчас же мне все равно. Надумаются меня посадить — пусть попытаются доказать сначала. Я чист аки младенец. — Я бы с удовольствием тебя посадил, Стайлс, хотя бы за то, что моя девушка на твои статьи молится, — противно хохотнул паренек. — Но не имею права, когда в остальном мне тебе предъявить нечего. Нашли виновника поджога, с тебя все обвинения сняты. Подпись твоя необходима, затем и вызывал. Чистая формальность. Я притих. Втянул шею в плечи. По спине прошелся морозный холод. — Могу я узнать…? — Тайна следствия. Ставь подпись и чеши отсюда, пока я не нашёл причину тебя задержать. Я оглянулся. В кабинете кроме нас никого не было. — Брэкнелл, мы же здесь одни. Ты можешь мне сказать, тебе за это ничего не будет. Кто он? Я прошу, это очень важно. Я должен знать. — Слушай, я понимаю, что у тебя там с Лимонже… — Кто? — прервал я раньше, чем он успел окончить свою мысль. — Пожалуйста, скажи мне. — Да никто, — фыркнул он наконец, раздражаясь моей назойливости. — Приходил их дворецкий, рассказал, как все на самом деле было в ту ночь. А не верить ему нет смысла, жена Жоффруа подтвердила, что он находился возле Бернадет в ту ночь. Старик все подробно нам выложил: и про то, что бабулька мозгами раньше поехала, а не после происшествия; и про болезнь её внука, из-за которой сам врач советует ему не верить, проблемы же с головой, а это не шутки; и про старую проводку, которую давно пора было менять, да все откладывали. Вчера и внучка приходила, все его слова подтвердила фактами — принесла распечатки из медицинских карт бабушки и брата. Их слова не имеют законной силы, хотя показания и так не сходились, что подозрительно. Вроде в одном доме пребывали, а словно в разных. — Отчего же Джорджо… раньше не пришёл? Я запнулся — пришлось сглотнуть, чтобы смочить горло. Никогда в жизни ещё я не звучал настолько жалко и ничтожно. Упоминание про Софию я проигнорировал, но из виду не выпустил. Как она могла прийти, если в стационаре находится? — Так сам ведь в больнице был, лечился после обрушившейся на него балки. Ты подписывать собираешься или мне тебя ещё час развлекать? Я спохватился, поняв, что веду себя действительно странно. Поставил свою отметку, предварительно пробежав взглядом по бумаге, с «чистой» совестью выбравшись на улицу. Вдохнул свежий воздух, подняв голову к небу. Теперь совесть меня сожрет целиком. Одно дело оправдать себя за счёт адвоката, и другое — вот так, когда на тебе висит преступление, за которое отныне ответственности перед законом ты не несешь. И ведь все замечательно, живи, радуйся, ты можешь убраться из этого места хоть сейчас — Боже, как хотел я убраться и никогда не возвращаться, — и жить так, как хочешь. Больше никаких повесток, никаких адвокатов и юристов, никаких косых взглядов, никаких упреков. А ведь она знает, что это моих рук дело. Дитя всему причиной, верно? Оно сподвигло отмазать от тюрьмы? Вероятно. Впрочем, все это глупо и наивно — все равно уедет при первой же возможности. И я уеду. Так далеко, чтобы добираться было далеко, в Австралию или Новую Зеландию, чтобы точно безвозвратно и навсегда, чтобы забыть, выдернуть, вычеркнуть, зажить наконец-то! Как человек, а не пресмыкающееся.

♬ 5 Seconds of Summer — Why Won't You Love Me?

К вечеру ноги сами привели меня к больнице. Я нуждался в ответах. Что она собирается делать завтра? Как восприняла информацию дворецкого? Каким образом уговорила доктора отпустить её в полицию? Есть ли у неё соображения по поводу Бернадет и журнала? Ведь теперь Жоффруа со свету её сживет в попытках отвоевать свое место под солнцем. Как же быть? Как защитить её от этого ненормального? Здесь же я взял паузу в своих размышлениях, пока не перешёл черту. Уж кто-кто, а София никогда не даст себя в обиду. Сначала, конечно, перетерпит унижение, но потом отомстит за троих. Есть в крови у неё что-то огненное, разъедающее нутро, неприятное, как оскал врага, понимающего, что выигрывает бой. Я долго сидел на скамейке во дворе больницы, упираясь локтями в колени, но подняться к ней так и не решился, не смог. Велика была моя обида. Устав мучить себя, встал, и вдруг увидел её сбегающей по лестнице прямо в объятия Лезарка. Он расцеловал женские щеки с благостной улыбкой, открыл дверь машины, впуская Лимонже в салон. София запрыгнула внутрь, юркнула взглядом к зеркалу заднего вида, поправляя растрепавшиеся волосы, и внезапно увидела меня, застыв без движения. Значит, вчерашний день не был исключением. Она уже не впервые уходит из больницы. Но куда, если не появляется у меня? Я окаменел, глазами следуя за уезжающим автомобилем. Естественно, к нему. В гостиницу? На съёмную квартиру? Понятно ведь, почему он чувствует свое превосходство надо мной. В груди тесно сдавило. И дети… Она просто сбагрила их, получив свободу, а сама развлекается с этим докторишкой за нашими спинами. С чего я вообще вообразил, будто этот ребёнок мой? Что, если он — его? Потому-то она и вызвала его из Португалии сюда так резво! И вот, почему он назвался её женихом… Да как же… Как же она смогла так открыто смеяться мне в лицо? Безнравственное, аморальное чудовище. Я отправился к единственному человеку, который бы смог понять и поддержать меня ныне. Мама. Единственная, кто до сих пор была на моей стороне. Единственная, кто осознавала масштабы моего падения. Единственная, кто зрила в корень и уже давно раскусила настоящую сущность подлой женщины, корыстно разрушающей мою жизнь. Мама всегда поддерживала меня, всегда заботилась, один я был для неё на первом месте. И когда я начал ценить это? В момент полноценной ничтожности, ведь никто и никогда не ставил меня выше себя, кроме Констанции. Все женщины, повлиявшие на мою судьбу, возвышали собственный облик за мой счёт: Николь я дарил ощущение молодости, София обожала наше противостояние, Кларисс прикрывала мной свои пороки; для Патриши всегда первее стояла она — ради меня она бы не сделала исключение, как бы ни любила. Вот и выходит, что одна лишь мама всегда любила меня безвозмездно, не привязываясь к чертам характера или ощущениям, которые я вызывал. Она одна пережила со мной всех этих женщин разом и осталась такой же близкой. Удивительно. — Я предупреждала, чтобы ты держался подальше от этой семейки ещё когда они пустили слух о твоей связи с малышкой. Неужели сразу не было понятно, какими ядреными характерами наделены эти женщины? Добросердечный, искренний мой мальчик. Как ты мог поверить в их искаженную честность? Она неспешно разглаживала пряди моих волос, печально поджимая губы. Я лежал на ее коленях в рабочем кабинете, закрыв глаза, и не мог быть более благодарен за спокойствие, с которым Констанция встретила меня. — Тогда она казалась настоящей, — жму плечами, тихо вздыхая. С этим вздохом уходят из меня переживания и тревога. В маминых объятиях я ощущаю себя любимым и, что немало важно, единственно важным. — Правду ведь говорят, любой опыт ценен. Впредь я буду осторожным. Она поцеловала мой лоб и вновь принялась массировать кожу головы. Я довольно заурчал от такой заботы и внимания ко мне. Я так уже привык к одиночеству, к пустоте в любой ситуации, к тишине на каждый мой вопрос, привык бороться один и ни на кого не полагаться, что от любого тактильного контакта таял сродни снежинке в тёплой ладони. — Как ты отнесешься к моему желанию уехать из Амальрика? — Что тебе делать в провинции, скажи на милость? Особенно теперь, когда твоё увлечение журналом осталось в прошлом. Ты можешь открыть собственный бизнес, как отец. — Мам, двадцать три года жизни — это не увлечение. Это осознанный выбор. Я собираюсь продолжать искать работу в этом направлении. — Опять журнал? Опять статейки? Опять гламурные тусовки? Нет, я не против, веселись на здоровье, но тебе не кажется, что пора задуматься о будущем? Сколько можно бегать на подхвате у чужих людей и прислуживать им, а не развивать свое дело? Поговори с Бернардом, ведь у него есть связи и опыт, он поможет. Но только не очередной пустой десяток лет, в результате которого тебя выбросят на улицу, когда сами захотят, позабыв обо всех заслугах, будто их и не было. Все-таки мало я этой Софи, мерзавке, всыпала за то, что они с тобой сделали! Я нахмурился, перехватив запястье руки у своего лица. Открыл глаза, сверкнув взглядом на мать. — Я думал, ты случайно зацепила её. А ты нарочно? — Если бы твой папаша меня не остановил, я бы не ушла с того места, пока она не потеряла бы сознание. Уж поверь, я бы не пожалела сил на эту стерву, так ловко манипулирующую нами всеми. Она в самом деле хочет, чтобы мы поверили, будто это твои дети? — Это мои дети, — рванул я резко её ладонь от себя, поднявшись. — Да ты-то как мог в это поверить? Как ей удалось тебе мозги промыть так ловко? И когда она успела? Ты вообще в курсе, что именно она всем рассказывает и в каком свете тебя выставляет? Она нам с отцом без зазрения совести ляпнула, что ты её изнасиловал. Ты хоть понимаешь, к чему это может привести? Она же натравит на тебя своих дружков и тебя посадят за то, чего ты даже не совершал! — Если меня и посадят, то только по моей вине, — остро отреагировал я на открывшуюся заново рану. Уже ниток не хватает штопать каждый раз по-новой. Сколько они будут меня мучить? — Я изнасиловал Софию, когда ей было семнадцать, по этой же причине она и уехала из города — хотела скрыть и успешно это сделала. Я спалил дом Бернадет, а она нашла доказательства для следствия, полностью меня оправдывающие. Передо мной в итоге ещё и извинились. Передо мной! Подожди… Я уставился в пустое пространство перед собой, активно работая мозгами. Должность главного редактора. Она смогла предложить мне её только сейчас, когда Бернадет… Когда София… Мои глаза расширились в ужасе. Господь Всемогущий! Она невменяемость бабушки доказала так быстро, чтобы получить полное управление акциями, чтобы вернуть то, что у меня отняли. Там, на моей кухне, в присутствии Розет она спрашивала дочь о том, готова ли она ближайшие полгода провести в Амальрике. Усадить меня обратно в кресло — единственная цель, которую она все эти недели маниакально преследовала. Но зачем? Ты дурак или что, Гарри? Да чтобы ты отстал от неё наконец-то. Ну конечно! Теперь-то не будет возможности уехать из Франции, я прекращу добиваться взаимности и ебать ей мозги, отвлекая от жизни в Португалии. Самое тупое во всей ситуации, что она мне говорила об этом. Ведь говорила — жалеет, что вообще рассказала о детях и что изменила бы это, будь у неё возможность. Говорила, что тогда от меня было бы легче избавиться. Я вдруг рассмеялся собственной неосмотрительности. Конечно, ну конечно! Месть — все, чем она кормится. Единственное, что её питает. А установить между мной и детьми забор, да ещё и под видом благородной цели, чем не пик самодовольства? Теперь, когда я достал мешаться под ногами со своими чувствами. Тщедушная, лживая лицемерка. Не помню, как выбежал из кабинета матери. Не помню, как понесся через мост на машине. Не помню, как добрался домой. Все в каком-то сумраке, в безотчетности. Впервые за эту неделю мне не хотелось пить. Ничего не хотелось. Все детальки срослись в одну картину — её улыбка в его объятиях, сообщение о беременности, упреки Лезарка в моей несостоятельности и трусости, лицо Николь в гробу и лицо Софи, когда она застукала нас на ковре, моё простреленное колено и «я целилась в висок». Что за сумасшедшую жизнь я живу? Это нужно прекращать. — Как там дела? — приглушенно подкралась Патриша, подвигая ко мне чашку с чаем, и села рядом. — Выпей, полегчает. — Разве ты добавила туда щепотку амнезии? — Гарри, хватит себя изводить. Ты к Сонечке ездил? — Мг, — бессознательно киваю, смотря на барную стойку в нескольких метрах от себя. — Уехала прямо передо мной с Гансом, по всей видимости, не впервые. В полиции говорили, она вчера к ним заглядывала. — Как же это? Я сама видела, что доктор назначил ей лечение именно в больнице. — Бесстыжая врунья твоя Сонечка. Бесцеремонная, двуличная дрянь. Всегда ею была. Всегда! С самого детства. Веришь, презираю себя, что опять повелся? Бабушка вздохнула и со значением промолчала, взяв меня за руку. Я остался сидеть ровно, опираясь на спинку дивана. Все силы закончились. — Я сегодня забронирую билеты и улечу ближайшим рейсом из Франции. Не хочу пересекаться с ней, с ним… Не сдержусь, ошибок наделаю. Тогда уж точно посадят, а мне, как оказалось, страшно. Жить хочу. Ты останься, проводи их, как следует, а потом дом закрой. Ладно? Чтобы все по-человечески было. — А родители как же? Им же нужно сказать. А журнал? Ты оставляешь слишком много. Да и зачем? Она уедет, а ты… — …повешусь. Устраивает тебе такая перспектива? Патриша со страхом взглянула на меня, словно пыталась разглядеть, словно не узнавала, словно впервые видела. Я чуть не рассмеялся. Искренне. София только таким меня и наблюдала круглосуточно. Но эту историю пора закончить. Нет больше такой женщины в моей жизни и не будет. Была, да вся вышла. Любой пруд высыхает рано или поздно. — Родители заняты своей жизнью, благо ещё молоды, у них свои заботы и радости. Журнал прекрасно обойдётся без меня — имеет отличный запас профессионалов, способных меня заменить. Детям я не нужен, как и… Ну, да неважно. С тобой мы можем и по телефону поговорить. И потом, не на всю жизнь уезжаю. Не печалься понапрасну. Кто знает, может, моя настоящая жизнь только начинается. Я свободен, родная. Впервые я по-настоящему свободен ото всех. — По-твоему, ты поступаешь благородно? — вырвались рыдания Розет из-за стены, а потом и она, заплаканная, показалась во весь рост посреди гостиной, с упреком вперив в меня затравленный взгляд. — Ты гад, вот ты кто! Ползучий гад, твоё место в лесу, туда и отправляйся! Я взволнованно поднялся, делая к ней шаг, чтобы успокоить, но она остановила меня, защищаясь выдвинутыми вперёд руками. Губы её дрожали, по щекам безостановочно текли слезы, грудная клетка носилась вверх и вниз. Она была абсолютно безутешна. — То, что ты говорил про маму — низко и подло! Мы здесь столько времени торчим из-за тебя, а ты ещё и смеешь нас всех оскорблять? Когда ты заботился о нас, о прадедушке, о маме, я думала, что ты был настоящим, а ты просто пытался всем понравиться. Только здесь, в своём доме ты показал, кто ты такой. Это ты, а не мама, двуличный врун! Я сжал пальцами её ладони, приближаясь, пока она окончательно не сорвалась с крючка, развел их в разные стороны от тела и зафиксировал в одном положении. Розет беззащитно дернулась, всхлипнув, прибегла к попытке оттолкнуть меня, да так болезненно стукнула в грудь, что я чуть не откинулся назад. И все же, устояв, получил преимущество в весе и росте, прижал хрупкое тело к себе, скрепив её ладони за её спиной для её же безопасности. Такими резкими движениями она случайно могла навредить себе. Кровь моя пульсацией пронеслась по венам, приводя к мысли, что я за неё боюсь больше, чем за себя. Моральное состояние сильно меня тревожило, я страшился, как бы не случился нервный срыв. Однако повозившись ещё пару минут, она поняла, что не выберется так просто, и обезоружено опустила плечи, трепетными ресницами пробегая по изгибу моей шеи. — Зачем ты оставляешь нас? Как мы дальше будем? — С вами все будет в полном порядке, я уверен. Ты же сама видишь, что я вам только мешаю. Дедушка ушёл из-за меня, мама попала в больницу из-за ссоры со мной, Бернадет… ох, это такая долгая история. Легче отпустить, чем бороться с ветром, понимаешь? Он все равно сильнее и сорвет с тебя последнюю одежду, как бы ты ни кутался, как бы ни противостоял ему. — Но я не хочу тебя терять теперь, — Розет поджала губы, не сдерживая поток водяных дорожек, что исполосовали её щеки. Я уткнулся лицом в мягкие волосы, зажмурившись. Дышать было невозможно, внутри поднималась такая высокая волна — меня грозило выбросить на берег, предварительно шмякнув хорошенько о песок. Почему это так больно? Почему рвется всё там, где даже не подозревал раньше? Почему скорбь в душе такая, словно это конец всей жизни? Откуда эти чувства пришли и уйдут ли? А если да, то куда, почему, зачем? Я приподнял её подбородок, заглядывая в заплаканные глаза. Перед моим ясным взором все помутилось от прозрачной пелены. — Милая, ты не потеряешь меня. То, что я не могу жить с вами, с мамой, не значит, что мы больше никак не сможем связаться. — Можно мне тогда звонить или писать тебе? — Я оставлю тебе координаты, хорошо? — ободряюще поддеваю кончик блестящего носа пальцем, слабо улыбнувшись. — Не грусти, мы расстаемся ненадолго. Вскоре ты вырастешь и мы сможем общаться без границ, сколько сами захотим. А пока нужно потерпеть. И не злись на меня за то, что я сказал о маме. Это мои эмоции, не держи на неё зла. С вами она поступает не так, как со мной. — Как же она поступает с тобой? — она пытливо шмыгнула носом. Я примирительно поцеловал лоб Розет, так крепко обнимая напоследок, чтобы она почувствовала биение моего сердца и поверила мне. Почему-то для меня это было важно.

♬ PVRIS — Dead Weight.

Стук ключей о замок входной двери пробудил нас всех: испуганную Розет, растроганного до чрезвычайности меня, плачущую Патришу, остывший чай. В прихожей показались беседующие о своем Ганс и София. Я задержал дыхание. Отстранился от дочери на приличное расстояние, что последовало для неё моментальным знаком развернуться и поспешно уйти в свою комнату. — Тебя выписали? — чтобы хоть как-то разрядить смущенную обстановку, прошептала бабушка. — Завтра уже должны, — ответственно произнесла Лимонже, разматывая шарф на шее. — Сегодня разрешили дома переночевать, а к приходу доктора вернуться в палату. Берни уже спит? — Да, я отнесла ей ужин, почитала перед сном. Она уснула в хорошем расположении духа. Ты сама-то как? Тебе лучше? Здравствуй, Ганс. Лезарк приветливо ей подмигнул, довольно улыбаясь. София отдала ему свою куртку, и пока он скрылся в прихожей, подошла к нам, заправляя за уши пряди волос. Эта молчаливая понятливость между ними дала под дых крепче любой неподобающе развратной сцены. Они доверяют друг другу, обращаются, когда нуждаются в поддержке, заботятся, оберегают, проводят вместе время. Я почему-то уверен, что все вечера, когда её отпускали домой, она наслаждалась его компанией. А сегодня пришлось заявиться сюда только потому, что я заметил их случайно. Выходит, этот театр в мою честь? Какое великодушие. Я пожалел, что поблизости не оказалось удавки, так участливо подошедшей моей шее. — Я чувствую себя намного лучше. Честно сказать, не знаю, что послужило толчком для такой резкой боли в сердце — до этого я испытывала душевный подъем. Может, перемены погоды? Нет, ты всего лишь немножечко беременна. Меня тошнило от этой дешевизны. Я обогнул диван и направился в свою комнату раньше, чем Ганс вернулся в гостиную. Они ещё долго о чем-то увлеченно рассказывали бабушке, я уже не слушал. Занялся поиском билетов, в итоге остановил свой выбор на Индии — у меня приятельница уехала туда учиться, да жить и осталась. Отличный повод навестить её, заодно и крышей над головой обзаведусь, все же лучше, чем выбрасывать деньги на отель. Следом поднялся, распахнул дверцы шкафа и зашёл внутрь, вытаскивая два дорожных чемодана. Принялся складывать летние в один и осенние вещи в другой — летние можно носить и поздней весной, когда потеплеет; осенние пригодятся ранней зимой, тем более зимы нынче не суровые. Таким образом я комплектую себя до конца года, что замечательно — не найдётся повода возвращаться. Дальше идут документы, карточки с денежными сбережениями, техника первой надобности. Мне хочется взять пару выпусков журнала, но я тут же бью себя по рукам, закатывая глаза. Верх безрассудства — пытаться избавиться от чего-то, уезжать от него, и в итоге брать с собой. Литературу тоже оставляю, нужное можно найти в интернете, либо прошвырнутся по книжным магазинчикам. Кажется, всё? Больше у меня и нет ничего, кроме фотографии, но их тоже лучше сохранить в этом месте. В дороге они могут потеряться. Я наклонился над чемоданом, застегивая молнию, как вдруг услышал тихое шарканье у двери. София аккуратно просунула голову в спальню, робко мне улыбнувшись: — Я искала тебя. Привет. — По поводу? — Злишься до сих пор? — она кивает, держась поодаль и не решаясь войти. — Я пришла с хорошими новостями, они должны поднять тебе настроение и загладить мою вину. Правда-правда. Я устало вздохнул, потому что в самом деле от неё устал. Тяжёлая аура у человека, находиться с ней, словно поднимать камень на гору. И пусть бы физически, так душевно же плохо! Возвращаюсь к своему занятию, спуская чемодан на пол. — У тебя командировка? — Бессрочная. — Ты уезжаешь? — внезапно понимает, отчаянно повышая тон голоса: — Куда? Почему? — София, давай поступим так: ты скажешь, зачем пришла, и уйдешь. Поверь, у меня нет ни малейшего желания говорить с тобой. Видеть перед собой тоже не приносит удовольствия. Активнее шевели языком, мне некогда. Её загоревшийся взгляд тухнет, теряется из него прежняя яркость, жизнь и чувства. Уголки губ опускаются, на лице борется обида с уязвленной гордыней. Приятно? — Извини, что потревожила. — Стой, — торможу её, не давая закрыть дверь. Кладу ладонь на косяк, возвышаясь над ней. Сейчас она втрое меньше обычного, какая-то подавленная и потрясенная. Предвосхищая вопросы, чётко информирую: — Я видел у тебя на шее кулон с моими инициалами. — Медальон, — поправляет София первую часть предложения, но о второй намеренно умалчивает. — Отдай его мне. — Что за вздор? С чего это? Незачем осквернять моё имя, когда втайне трахаешься с другим мужчиной. Хватит. Достаточно боли было доставлено. Отныне я забираю данное некогда в бреду согласие на то, чтобы меня безостановочно протыкали острым клинком, и не даю нового. — Потому что я прошу. Она не раз заявляла смело, что готова ради меня на многое. Пусть докажет это на деле. Если уважает меня и мои решения, если готова пожертвовать чем-то дорогим, она сделает это. Потому как во всех историях, где любовь сильнее обстоятельств, главные герои прощаются со всем, что только стоит между ними. Уходят от родных, бросают семьи, даже самоубийства не боятся. — Пожалуйста. Это же все, что у меня есть. — У тебя много чего есть, София. Слишком много, чего ты не заслуживаешь. И оно у тебя будет даже завтра утром. И даже через год. Снимай. Черты лица разрушаются, хладнокровие сносится прочь, на смену приходит агрессия, несогласие, готовность сражаться и бить меня. Это тушится угнетением моего прямого взгляда, из ниоткуда являются слезы в глазах, нахмуренные брови, складки на лбу и острые скулы. Она начинает рвано дышать, часто сглатывать, вздрагивать, а мне уже кажется, что зря я прицепился с этой побрякушкой. Мне-то что с неё? Пусть болтается на шее, меня же все равно рядом не будет. В момент, когда надоедает ждать и я планирую вернуться в комнату, она подчиняет свою волю, свой дух, свое сердце. Трясущимися пальцами медленно, не сразу, разжимает застежку и отлепляет цепочку от своей кожи. Вкладывает медальон в мою ладонь и провожает его настороженным взглядом. — Прощай, — с облегчением закрываю дверь, глубоко выдыхая. И правда легче стало. Тяжёлая, очень тяжелая женщина. О своём упрямстве я пожалел очень скоро, да исправить уже было ничего нельзя. Тем временем, я был строго настрого уверен в правильности собственных суждений.

♬ One Direction — Where Do Broken Hearts Go?

В самолёте я понял, что у меня болит голова. Попытавшись уснуть, не смог из-за заложенного носа. Тогда попросил у стюардессы градусник и пришёл в ужас из-за того, что у меня самая отвратительная температура, которую врачи не разрешают сбивать. Я очутился в заложниках у болезни: насморк, отдающий в живот, температура, боль и першение в горле. Одним словом, операция «пытаться не любить тебя» перый день в Индии работала очень даже хорошо — я просто не мог подняться с постели гостиничного номера и не мог ни о чем думать, кроме как о лекарствах, микстурах и таблетках… …Даже ребёнок бы догадался, что я лгу. Никакой шум, гам, пыль и грязь Нью-Дели не помешали бы мне думать о них круглосуточно, каждую минуту. Особенно теперь, лёжа под двумя одеялами и чихая чаще, чем дыша, я не мог прекратить вспоминать смех Патрис, их ссоры с Ридом за свободное пространство, крепкие объятия Розет и её честные крупные слезы от моего отъезда. Я написал на салфетке ники своих социальных сетей, номера телефонов (и рабочих, и личных), даже адрес приятельницы на всякий случай. И ни по одному из указанных источников не пришло ещё ни одно уведомление. Это усугубляло моё общее положение. Я ощущал себя всеми оставленным и никому не нужным, упуская из виду, что вообще-то я их первый покинул. Но на то были причины. Как мог я остаться в обстановке, где ничто не нуждалось во мне? Вероятно, по этой причине Розет и не писала — в это время они должны лететь в Лиссабон вместе с Гансом. Разумеется, куда же без него. Представляя радостную улыбку Софи в этот момент, я обрадовался, что вытребовал кулон. Мысль, что она могла бы вот так запросто смеяться с ним, когда мне здесь так плохо, унижала и стирала в порошок. Я ещё раз проверил уведомления, отправил телефон на тумбочку и утонул в подушках, незаметно уснув прерывистым сном. Во второй день я вплывал периодически по нескольку раз: в три часа утра, в пять, в семь. Окончательно оклемался около двенадцати. Закинулся таблетками, заказал обед в номер, а сам принялся в ожидании щелкать по индийским каналам. Смотрел на экран, а сам анализировал разговоры и взгляды между мной и Софией, пытался понять, когда именно все пошло не так. Что я сделал не так? Слишком старался приблизиться? Чересчур давил? За какие проступки она решила задавить меня? Вероятно, мне стоило давать им больше свободы. Как Ганс — я о нем ни разу не слышал. Лимонже свободная птица, её невозможно привязать к себе, притащить силой, моментально брыкаться начинает. Лезарк поступил правильно — выждал время, выглядел на моем фоне степенным и вдумчивым, не заказывал музыку для скандалов, не спонсировал нервные срывы. Преспокойно забрал её, а я… Просто придурок. Ближе к вечеру мне все же написала Розет и в кроткое, стеснительное, скромное «Мы добрались домой. Дорога была отвратительной и выматывающей, но я уже поела и иду спать. Непривычно без дедушки» я вычитывался до полуночи, изучив детально каждую буковку. В тот же вечер на главном экране стояло два циферблата: время в Нью-Дели и время в Лиссабоне. На третий день мне стало тошно от цвета гостиничных стен. Я поднялся, влил в себя медикаменты, перепроверил, все ли надёжно спрятал от уличных попрошаек, и отправился на улицу. Сказать, что я не опасался за свою жизнь, значит, соврать. Как бы толератно я ни пытался относиться к людям разных национальностей и социального статуса, а это все же другие законы, другая страна, другая культура. К мусору и бедности я заранее приготовился, это не сослужило мне удивлением или открытием. Я больше изумился разноплановости архитектуры и цветов: все яркое, пестрое, всего много и отовсюду выглядывает. Город предстал перед моими глазами эпицентром экзотики, древних традиций и невероятных храмов. Собаки спят на капотах машин, никто на это не обращает внимания, кто знает, вдруг так они защищают себя от змей? Высоток мало, повсюду трущобы, но в этом и заключается особенность этого города, здесь сохранилось все то, за чем едут туристы: простота и открытость индийцев, их внимание, древние храмы и история. Я не ставил себе великих целей и планов, так как был ещё заметно слаб, просто шел, куда вели ноги и глаза, не забывая всё фотографировать, чтобы потом показать снимки Розет. Мне казалось, её сердце сумеет проникнуться этой культурой и необычным архитектурным достоянием.

♬ Nickelback — Trying Not To Love You.

Шестым днем моё самочувствие заметно улучшилось — я самостоятельно сумел отнести свои вещи в прачечную на первом этаже, сам позавтракал в ресторане при отеле, даже поднялся в номер не на лифте, а ногами по лестнице. Это уже было огромное достижение, но таблетки я далеко не прятал ради собственной перестраховки. После моих коротких вылазок в город, я и вовсе осмелел. Странно, однако к неприятному запаху, нищим и ободранным вещам привыкаешь, впоследствии и вовсе перестаешь их замечать. Возможно, именно по этой причине люди не меняют в своём городе ничего? Буду надеяться, однажды придёт достойная власть и превратит этот город в такой сундучок с сокровищами, коим он и заслуживает быть! А пока я расхрабрился, то передумал напрягать приятельницу своим неожиданным визитом. Изучал местные карты и сайты с достопримечательностями, перекатывая во рту кулфи с фисташками и кардамоном — индийское мороженое. На ночь решил ещё остаться в гостинице, там же арендовать машину и потом уже выдвигаться в длительный путь. Тем вечером мы долго говорили с Розет — она сказала, что София уехала в боулинг с друзьями, а она осталась дома с братом и сестрой. Когда я удивился и поинтересовался насчёт школы, дочь коротко резюмировала, что Лимонже переводит их на домашнее обучение. — С чего это вдруг? — Риду сильно настучали по голове за то, что он единственный из всего класса хорошо написал две контрольные подряд, мол, решил нарочно поумничать, чтобы выделиться. Мама забрала его домой, хотя нам по секрету поведала, что просто уцепилась за хороший повод расстаться с этой школой. Знаешь, я уже давно заметила — её раздражала любая мелочь, начиная родительским собранием и заканчивая расписанием наших занятий. Говорит, что так у нас появится возможность путешествовать, а благодаря репетиторам закончить обучение экстерном. — В этом есть смысл. Ты сама-то как на этот план настроена? — Пока не понимаю. Последний месяц мы постоянно пропускали уроки, поэтому особой разницы не чувствуется. Вежливости ради я ещё побеседовал с ней около получаса: описывал резиденцию Ред Форт и пятиэтажную башню Кутб-Минар, мавзолей Хумаюна и президентский дворец. До того увлеченно, что сумел спрятать желание скорее закончить разговор и связаться с сыном. Пока Лимонже отсутствует, у меня был шанс застать их одних и узнать, как обстоят дела, как они себя чувствуют, что у них нового — мне думалось, она обязательно будет против нашего общения. Здесь, вдалеке от привычной обстановки, я скучал не по родителям, не по работе, не по друзьям или развлечениям, а именно по детям. С ними всегда что-то происходит, им всегда есть, чем поделиться, ведь все неизвестное, новый опыт они обретают каждый день. Конечно, я тосковал по Соне, но то были совсем другие чувства — плотские, телесные, физические. Мне желалось обнять её, как раньше, ткнуться губами в лоб, чтобы чувствовать пульсацию вен, прижать к себе, ощутить всем телом сразу, коснуться кожи, уснуть под одним одеялом и проснуться, но прежде — обнять. С детьми это испытывалось иначе. Как только логическая цепочка подошла к концу, я попрощался с Розет, списывая все на разные часовые пояса, а сам набрал номер Рида, с мучительным ожиданием приставив телефон к уху. Я почти на девяносто процентов был убежден, что он сбросит, но он принял вызов. — Здравствуй. Не спишь? — Я ночью выспался, теперь ворочаюсь, не могу найти удобную позу, все тело болит, — пробубнел парень, в трубке послышалась возня с одеялом. — Тебя действительно за контрольные отходили? Какая-то глупая отмазка, тебе не кажется? — Для мамы в самый раз. Я недолго помолчал, смотря сквозь окно на огни бушующего Нью-Дели, видя свой подавленный взгляд в прозрачном стекле. Дал ему время, если вмиг он захочет высказаться. — Получил за дело. Не жалуюсь, — возмутился Рид, упорно держась особняком. Моя тактичность вызвала в нем гнев и реакция была, как и ожидалось, грубой. Но потом, когда тишина затянулась, в динамике послышалось по-мальчишески суровое: — Ты, как этот, решил в психологи заделаться? — Ты о Лезарке? — оживился я. — Если о нем, то мой ответ отрицательный. А что такое? — Бесит этот мозгоклюв, — он зашелся в горячке, заставив меня невольно улыбнуться. — Тридцать вопросов в секунду и это дурацкое «ты можешь выговориться, если хочешь». Если я захочу, я тебе сам об этом скажу, кретин! Что ты мне как твердолобому объясняешь это сто раз на день? И мама тут как тут со своим «будь терпимее». — Он часто у вас бывает? — Да нет, только по вечерам является ко мне — мама переживает, что у меня могут быть психологические травмы после инцидента. Приходится терпеть его час в день. — В следующий раз задавай ему больше наводящих вопросов — он сам не заметит, как будет говорить чаще, чем ты. Ещё и тебя расхваливать, мол, такой глубокий, во все вникает, всем интересуется. Сплошная выгода кругом. Я этот трюк с преподавателем по философии проворачивал из года в год, и как итог — у всего класса по предмету одни высшие баллы. Каждый из них питается схожими книгами, у каждого внутри растёт оратор, который любит поучать, ведь отсюда же профессия и исходит — направлять человека и выводить из тьмы. Каждый из них чувствует себя необычайным интеллектуалом, им же только дай потрепаться о своих высоких учениях. — Я когда-то мечтал пополнить их ряды, — усмехнулся Рид. — Пока не понял, что там от «учения» палочка и кружочек. Они так опираются на свои факты, словно это единственно верная позиция. Мы привыкли к мнению, будто науке известно всё, хотя это огромное заблуждение. Фактически христианский отсчет «нашей эры» идёт со времени рождения Христа. А все, что было ранее, мы привыкли называть «до нашей эры». Какие-никакие сводки об эволюции появляются не раньше сотни-двух сотен лет назад. Кажется, что это много и долго, но если учесть всю хронологию нашей планеты, мы не знаем об эволюции ничего. Как же тогда можно утверждать, будто нам знакома каждая заковыринка в человеческом мозге? Смешные они! Я не останавливал его поток, мне интересно было узнавать мысли, роящиеся в этой сложной голове. Как минимум оттого, что в моей же собственной черепушке этот процесс никогда не прекращался. Я думал обо всем, везде, всегда. Любая зацепившая мелочь, любая деталь прокручивалась в голове, находя выход лишь в мыслях. Общаться я не со многими любил. — С одноклассником. Нет, он из параллельного класса, ты его не знаешь. Я моргнул. Неужто пропустил часть его монолога? Нет, я не мог, я внимательно слушал, чтобы ничего не упустить! До меня донеслись вибрации уставшего голоса и сердце моё в глубоком волнении подпрыгнуло. Я не свихнулся, я просто знаю каждую интонацию наизусть. — Мы обсуждаем приходы твоего психолога ко мне. Га-а…енри тоже считает, что это чушь. Прикладываю пальцы к губам, как воришка подслушивая разговор матери и сына. Женский голос звучит как-то убито и пораженно, уже по нему понятно — вечер выдался не самый удачный. — Спроси, как она себя чувствует. Пожалуйста. — Новости плохие, так что я ими делиться не буду, — умостившись рядом с Ридом, отвечает она ему. Я задержал дыхание. — Хочу спать и есть. У нас ничего не осталось, да? Ладно, сейчас что-нибудь придумаю. Куда ей готовить в таком состоянии? Ещё и беременной. Озадаченно тру ладонью лоб, инструктируя парня: — Скажи, что закажешь еду на дом. Пусть отдыхает. Чего она хочет? — Сойдёт, что угодно, хоть китайская лапша. Мг, прямо бегу и спотыкаюсь на эту острую жирноту заказ оформлять. Пока они перекидываются редкими фразами, в ходе которых Рид пытается выпровадить Софию в душ, я открываю ноутбук, подключаясь к сети интернета. Рыскаю глазами по службам доставки в Лиссабоне, но зачастую попадается один фаст-фуд. Почему сорок из них доставляет пиццы и бургеры и только одна — каши и натуральные соки? Неужели ныне здоровый образ жизни такая редкость? Я заказал четыре порции овсяной каши с клубникой, творожные сырники, хрустящие блинчики с телятиной, тар-тар из говядины, сибас на гриле, эклеры, сок с ананасом и манго. — Ушла? — С горем пополам. Сложно с ней такой, вроде лёгкая на подъем, но если уж вымоталась, вулканом не разбудишь. Хорошо хоть тут не уснула, а то она иногда может. — Одна не хочет засыпать, — мне не пришлось долго искать ответ. — Мой отец всегда так делал — приходил в мою комнату после работы, делал вид, что сказку читает, но каждый раз чудесным образом отключался сам. Я что-то ушёл в воспоминания, извини. Еду я заказал, ждите, в течение часа должны привезти. Там заодно и на утро, чтобы быстро перекусить, лотки выбросить и побежать по делам. — Спасибо, — неуверенно протянул Рид. — Если честно, у нас сейчас с деньгами не очень. Мамин писатель только через пару недель аванс получит и тогда уж расплатится с ней, а до тех пор придётся потерпеть. Это не страшно, только она грустит в такие дни сильно. — Продиктуй мне номер карты, я ск… — Как я ей это объясню? Нет, это нехорошая затея, а мне влетит. — Зачем что-то объяснять? У тебя есть свой персональный счёт, верно? Не тот, который общий на вас троих, а твой личный? Вот и скажи, что долго не пользовался им, там определённая сумма и скопилась. — Не понимаю я вас, — промямлил Рид в замешательстве. — То тебя нет и ты уезжаешь куда-то без предупреждения, теперь деньги предлагаешь и маме просишь не говорить. Не понимаю. — А она сама ничего не сообщала вам? — прозрачно намекаю на беременность. Они знают или молчит, как всегда? — Новостей, изменений никаких не рассказывала? — Про твой отъезд? — Про себя, Рид. Про свое самочувствие. — Нет, а что должна сказать? Вероятно, планируют ещё с Гансом, как это преподнести. Он же психолог, наверняка прокапал ей мозги обо мне, что, мол, нельзя так скоро, надо их подготовить. Какой же у неё срок, если не сказала до сей поры? Если только обнаружили… от двух недель до двух месяцев, не больше. Выходит, одновременно со мной и с ним была? Похоже на нее. В три уже начинает показываться какая-никакая выпуклость, а он у неё ровный, как доска, даже впалый. Я не раз замечал, когда… Сглатываю, нечаянно облизнув губы. Зачем только не сбросил раньше, зачем оставался так долго на линии? Только теперь понимаю — не аура её тяжёлая, а любовь моя к ней тяжёлая, глубокая, искренняя. Потому что мне больно, когда ей больно. Потому что дышать без неё невозможно, стоит попробовать глоток и уже кувшин подавай, а следом таз и целое ведро. Мало, мало, мало. Мне её мало. Её боли, тяжбы, сбитых на взлете мечт, светлых надежд вопреки всему, улыбки, такой мягкой и ранимой после всех испытаний, задумчивости в глазах. Чувствую, что привязанность моя сильнее расстояния, сильнее обиды, раздражения, желания перечеркнуть всё разом. Да кто ж меня теперь примет после такого пренебрежения, после открытого цинизма? Я сломал её и вместе с ней единственное, что оставалось долгое время мне дорого.