смертоносный гедонизм

♬ Au/Ra — Panic Room.

С недавних пор мне кажется, что внутри меня не самая лучшая обстановка для развития малыша. Во время любой нервной ситуации я ощущаю, как ходит ходуном желудок, как скручивается в рулон кишечный тракт, как болит и сжимается сердечная мышца, как подпрыгивают вены в пульсации, а кровь шумит и стучит под кожей беспокойно. Каково ребёнку находиться в центре этих процессов? С моим образом жизни и характером в пору заводить дракона, а не мягкое, беззащитное существо, кости которого можно сломать одним случайным нажимом. Я сама нередко сравниваю свою натуру с кем-то огнедышащим, в скандалах чувствую — физически из меня извергается поток обжигающего негатива, ярко-оранжевая лавина серной кислоты, отнимающая зрение и дыхание. Я понимаю, что чересчур активно воспринимаю и реагирую на всё, что для собственной же безопасности и долголетия необходимо обуздать себя и взять под контроль. Долгое время мне удавалось, но стоило вернуться к родственникам и карточный домик срезало под корень: мои эмоции выходят наружу, поведением я больше напоминаю подростка, чем взрослую женщину, самостоятельно оплачивающую все счета и несущую ответственность за троих детей, которых, на минуточку, воспитывала в любви и гармонии. Уж за что мне никогда не будет стыдно, так это за двенадцать лет упорной борьбы за лучшую жизнь для них. Мы никогда не говорили о моем характере, поэтому мне сложно судить, как они к нему относятся, осуждают, поддерживают или пытаются понять, смириться с тем, что их мать неуравновешенная — иногда невменяемая — дрочунья. Отсюда и отрицательная реакция на слова доктора о зарождении крохотной жизни во мне. Я вновь находилась в интересном положении, от того же человека, в тех же условиях, только теперь мне тридцать и я могу сделать аборт. Лёжа в больничной палате с ладонями на животе, я смотрела в потолок и пыталась понять, что чувствую, как сказать об этом окружающим и что делать дальше. Страха не было, я знала, что сумею поставить малыша на ноги, ведь сама обрела устойчивую твердость под ногами за счёт стабильного заработка. Меня волновало другое — абрис ситуации в целом. Факт, что я позволила Гарольду приблизиться к себе так близко снова, ужасал. Где была моя осторожность, внимательность, злость на него? Да, да, да, мы просто трахались и это ничего не значило, бла-бла-бла. И все же. Как сообщить детям? Кем я буду выглядеть в их глазах? А друзья? Они точно сочтут меня ненормальной идиоткой, неспособной сделать выводы из всего дерьма, которое я пережила из-за Стайлса. Если отбросить патетичность и быть предельно честной, по-настоящему откровенной, я уже давно не считаю Гарольда виноватым во всем, что произошло со мной. Хотя бы потому, что это моя жизнь, мои решения и мои действия. Безусловно, он является одной из главных причин изменений, но в итоге к любому исходу приводили мои поступки. Я злилась на мать за количество её любовников, хотела наказать, придумала всю эту ересь с заигрываниями Гарри ко мне и капала бабушке на мозги, стремилась дать матери понять, что она не единственная, кем он увлечен. Как бы стыдно ни было признавать, я разозлила его в раздевалке, я давила на эмоции, как бездушный танк. Я заслужила то, что он сделал со мной, потому что сама подвела его к черте. Я пришла просить о помощи после всего хаоса, я забрала в свои португальские будни, я позволила подобраться максимально близко к своему сердцу, которое и так работает с перебоями, а тут ещё новый источник помех объявился. Страшно осознавать, что никто не насолил тебе хуже, чем ты сам — легче спихивать на других и таким образом притуплять бдительность, мол, эй, посмотрите, я же чист и невинен! Нам важно чувствовать себя заложниками ситуации, которые ни на что не могут повлиять, чтобы потом на исповеди перед священником сказать: «У меня нет грехов, я поступал по совести и просить прощения мне не за что». После выписки из больницы мне пришлось на несколько дней остаться в Амальрике, чтобы закончить и уладить все неровности окончательно. Разобраться с полицией и должностью главного редактора журнала, дооформить нужные документы для полного контроля акций, встретиться с архитектором для обсуждения плана восстановления бабушкиного дома, найти сиделку для Бернадет — тащить её в Лиссабон я отказывалась ввиду своего нестабильного эмоционального состояния. Сейчас мне требовалось уединение, чтобы сосредоточиться на решении оставлять ребёнка или шагать на аборт. Дело не только в моих мозгах, но ещё и в физическом состоянии моего тела. Первым делом, приехав в Португалию, прошла полное обследование у всех врачей и сдала анализы для детального изучения малейших изменений в организме. Дальше последовал серьёзный разговор с директором школы о переводе малых на домашнее обучение. В такой суете и суматохе прошло две недели, поэтому на первом УЗИ я лицезрела маленький комочек, которому с момента зачатия исполнился целый месяц. Запас времени на окончательное принятие решения ещё был, а вот моральных сил оставалось всё меньше. Меня серьёзно уязвил последний разговор с Гарольдом, который действительно стал последним. Когда уходила я, шанс возвращения всегда присутствовал, но он ушёл насовсем — это чувствовалось на подсознательном уровне. Стайлс тихо исчез в рассветном тумане и забрал все с собой, включая единственную вещь после детей, напоминающую о себе. Почему такому несерьезному повороту событий удалось сломать меня? Почему я позволила? Ответ сыскать сложно, практически невозможно, однако, с того самого дня слёзы стали моим верным поводырем. Я передвигалась по дому скорее механически, чем осознанно, довела каждодневную рутину до автоматизма, научилась быстро и чётко съезжать с вопроса о самочувствии. Все шло своим чередом, а главный вопрос оставался виснуть над моей головой, как зелёный ромбик в игре «Симс». Если раньше я сама не считала нужным советоваться с Гарри, то теперь, когда такая потребность возникла, я совершенно растерялась. Тянуть нельзя, если выскабливать из себя плод, то сейчас, пока это можно сделать без риска для здоровья. А я как назло впала в ступор, потеряв жизненные ориентиры. Эйч испарился, словно его и не существовало никогда. Меня одолевала тревога — где он, с кем он, что с ним происходит, как себя чувствует? Наверняка, великолепно, ведь именно это с ослепительной улыбкой твердила мне Констанция все оставшиеся дни в Амальрике. Мы сталкивались так часто, что казалось она нарочно везде за мной ездит, чтобы «нечаянно» столкнуться и лишний раз возрадоваться — её мальчик наконец-то сбросил баласт нашей семьи, тянувший его ко дну. Я так и порывалась не сдерживать тошноту от стойкого аромата женских духов, а отпустить токсикоз на свободу, лишив себя радости созерцать эту кикимору раз и навсегда. Она наслаждалась моей болью, растерянностью, отчаянием, но я не могла осуждать за это. От меня мать Гарольда мало чем отличалась. Зато моя беготня по городу возымела эффект — дело о пожаре закрыли, списав все на случайное стечение обстоятельств. Последней и решающей точкой стало появление нового фигуранта и «свидетеля» событий. Я вспомнила, что в тот злосчастный вечер к нам приходил мужчина, что-то предлагающий Стайлсу. Не знаю, чем закончилась их беседа, но не без помощи Франсин нашла его и предложила обменять показания на выгодное для молодого человека вознаграждение. Поначалу он отказывался идти против следствия, однако после хороших уговоров, сдался. Так у «Бомонда» появился новый генеральный директор, а у полицейских — официальное подтверждение того, что Гарольд был тем вечером дома и алиби у него имеется. Чтобы остаточно сгладить острые углы, я заказала в еженедельной газете статью от «независимого» журналиста, строки которой сообщали о полном снятии с Гарри всех подозрений и мирном разрешении конфликта. Мне нужно было исправить весь тот дурдом, случившийся по моей вине, чтобы когда он вернётся домой за ним не следовали по пятам слухи. Если он вернётся, само собой… От самоуничтожения спасали дети, друзья и неоконченная работа. Лезарк страховал, пытался каждый вечер в телефонном формате обсуждать со мной все, что накапливалось за сутки. Как и во время стационара в больнице, мы много говорили. Помню, те дни дались мне непросто: физическое недомогание, огорошившая новость о беремености, конфликт с Гарри, столкновение с его родителями и с моей семьей… Я систематично чувствовала приступы удушения, сочилась виной и отвращением ко всему, во что мы превратились. Когда врачи перестали видеть опасность и позволили ночевать дома, стало страшно. Находиться в одном помещении со всеми участниками моего душевного водевиля означало затянуть на горле петлю. Кто первый выбил бы из-под моих ног стул? Да любой. Я боялась сорвать последние нервы и полностью обнажить себя настоящую перед детьми. Стоило им увидеть, как я рычу на бабушку, на Стайлса, как пена скапливается в уголках моего рта, как голос трасформируется в неразборчивый рев, и они бы уже никогда не смогли избавиться от этой картинки перед глазами. Ганс нашёл выход и предложил переждать бурю в бункере. Я оставалась в его гостиничном номере, из-за чего каждый вечер мне приходилось выговаривать непотребства, хранившиеся в моей черепной коробке, вытравливая их из себя подобно нашкодившим прусакам. На замену Лезарк пичкал меня черно-белым кино, добрыми комедиями и романтичной классикой, где невинные поцелуи в щеку имели бóльшую ценность, чем глубокий горловой отсос. Это вынуждало меня грустить, потому что с ним всё было не так. Трепет и ранимость никогда не о нас, мы испорченные дети, у которых абсолютно смазан вектор правильного и допустимого. Медальон был сорван с моей шеи, но я помнила его расположение и проводила пальцами по коже в минуты особой слабости. Так ощущался безмолвный крах моей злости, обиды и разочарования. На подкорке сознания я понимала, что это значит, но твёрдо гнала от себя любое подтверждение подобному выводу. Суррогатным матерям втемяшивают: «Вы — инкубаторы, колбы для хранения человеческих детенышей, не вздумайте поверить, будто это ваш ребёнок, и привязаться». Я оступилась и бездушно проиграла, потому что с каждым часом нахождения зародыша внутри, прямо там, под слоями кожи, мяса и костей, я привязывалась и проникалась осознанием, что это мой малыш, пускающий в меня корни. Через восемь месяцев ему перережут пуповину, а до тех пор мы будем одним целым, неотделимым друг от друга. Я отменила запись на аборт, получив результаты анализов и убедившись, что здоровью плода ничего не угрожает. Если не кривить душой, частично я до сих пор надеялась, что Гарольд даст о себе знать через месяц, два, три, полгода… Год? Мы так и не поговорили, поэтому шансы были минимальные — он понятия не имеет о моем положении, ему нет резона возвращаться, а у меня нет данных о его местонахождении, чтобы сообщить последние новости. Но есть ещё трое детей, нуждающихся во внимании, и если он порядочный мужчина, то обязан связаться хотя бы с ними, если не со мной. Иначе какой смысл оформлять официальные документы на его отцовство? Со мной крайне редко такое случается: бояться кого-то давно вышло из моего характера. Когда была меньше, не обходилось без страха в жилах перед мальчиком, который нравился или который был слишком громким на уроках, его даже учителя обходили стороной. Чем взрослее я становилась и выходила на новый уровень общения с парнями, мужчинами, тем больше разбиралась в их повадках, привычках, замашках. Боязнь ушла сама собой, как только в моем рюкзаке появился газовый баллончик, а сама я освоила борьбу и фехтование. Я могу дать отпор, если потребуется. Но как только я видела его тень в толпе недалеко от себя, волосинки становились на дыбы на моем затылке. При одном лишь упоминании его имени, при одном взгляде в его глаза по моей коже проносился полк визгливых гарпий. Я помнила, как сильно он любит причинять физическую боль, насколько резкие и хлесткие его движения, удары, царапины. Ни капли сочувствия, жалости внутри этой химеры нет, там темно, душно и нечем дышать. Там дно жуткой могилы. Эта всепоглощающая черствость к правам других, к болевому порогу, эта варварская надменность отталкивала и устрашала. Физически он сильнее меня — в этом я убедилась на личном опыте и проверять больше не стала. С тех пор, он — единственный, чьей компании я остерегалась, единственный на всем белом свете, перед кем я теряю дух.

♬ Taylor Swift — Archer.

Исландия — страна тысячи радуг и Северного Сияния, земля льда и пламени, таинственный северный остров. Волшебная страна, которая будто случайный обрывок легендарного эпоса осталась забыта древними скандинавскими богами на нашей планете. Страна, в которой тролли и эльфы так же реальны, как и постоянно действующие вулканы и самые большие в мире гейзеры. Страна космических пейзажей, которые созданы словно не самой природой, а причудливым воображением исландских духов. Могучие водопады, бескрайние лавовые поля, зловещие вулканы, таинственные каньоны, побережья, изрезанные глубокими фьордами, крутые берега в украшении базальтовых колонн, пляжи с чёрным песком, домики под разноцветными крышами, отраженные в синем зеркале вод заставляют, потеряв чувство времени, бесконечно любоваться их красотой. Густые хвойные леса, безмолвные ледники и серые скалы одаривают отблесками того таинственного огня, что давно затерялся в потоках времени, но по-прежнему изредка вспыхивает, возносясь искрами вверх. Пройдя несколько десятков метров, забываешь о внешнем мире, одна вселенная сменяется другой, возрождаются считавшиеся исчезнувшими блага: тишина, свежесть, покой. Мог сын такой страны выбрать для своего жизненного пути другую науку, нежели геология? Полагаю, мог, но точно не такой любитель природы, как мой папа. Благодаря родителям, что с самого детства привили любовь к окружающему миру и пробудили в маленькой голове любопытство к открытиям, для него никогда не стояло выбора между другими профессиями. Он хотел изучать нашу планету, ездить в экспедиции, проводить исследования, быть частью чего-то большего, как его отец. Работа нешаблонная, аналитическая и творческая — в природе не бывает двух совершенно одинаковых месторождений. Ему нравились все аспекты выбранной профессии: работы в полярных, пустынных, высокогорных условиях, возможность побывать в разных регионах, странах. Нестерпимая жара пустынь или морозы севера в десятки градусов, мириады комаров в тайге требуют героической выносливости, а жизнь в палатке, ежедневные многокилометровые маршруты в течение всего полевого сезона дают возможность испытать себя на прочность. Он знал, к чему может привести выбор данной профессии в отношениях — разрыв из-за частых расстояний. Знал и не строил иллюзий по поводу своей личной жизни — ее у него благодаря разъездам не стало, а слухи о связях мамы разрушали любую теплоту и заботу, которую он пытался к ней проявлять. Родители развелись за несколько лет до того, как я должна была поступать в университет. Никакой драмы, меня оповестили о взаимно принятом решении за семейным ужином. Никаких истерик, все чётко и по полочкам, как и должно быть у взрослых людей. Правда, в сложившейся ситуации я осталась на стороне папы, мне казалось, что тот по-прежнему любит маму, но готов её отпустить, чтобы она была счастлива. Наверное, о Гарольде он догадывался, только виду не подавал. Времени, чтобы сесть и грустить об упущенных возможностях было не так много: меня отвлекала работа, уход за раненым Ридом и его животными, так некстати астма Патрис обострилась и ей выписали направление в больницу. В конце концов я запыхалась и поняла, что мне нужна подмога. Через агентство нашла домработницу, потому как в суматохе забывала даже готовить детям еду. Просыпалась в пять утра и все равно ничего не успевала, а обязанностей копилось все больше и больше. Я не могла сложить свои полномочия и отправиться в декретный отпуск, пока мне не выплатили полную сумму за проделанный труд. На этот счёт мои планы рисовались передо мной ясно — как только книга выходит в продажу, я получаю честно заработанные деньги и начинаю заниматься обустройством новой редакции для журнала. Полгода в запасе точно имелось, мои цели укладывались ровными слоями на страницы моего блокнота, стикеры разноцветными огоньками мигали на холодильнике, постоянно находясь перед моими глазами и напоминая, во имя чего я просыпаюсь по утрам. Мы живём в Португалии около четырёх лет и за это время привыкли к местным законам, правилам, изучили, куда обращаться в случае первой необходимости. Первые недели было сложно ориентироваться в городе, но как только я нашла работу, процесс продвинулся скорее. С Надин я познакомилась задолго до прибытия в Лиссабон, по большому счету благодаря ей мы и оказались здесь — она пообещала обязательно подстраховать нас первое время, пока не обживемся в столице. Она же помогла оформить нужное резюме и разместить рекламу, после чего у меня появились первые «клиенты». Литературным агентом я никогда не работала, но в этой ситуации выручил мой опыт на телевидении, где я пять лет трудилась с промо, рекламой и организацией различного рода мероприятий. Все вкупе дало мне закалку, настойчивость и целеустремленность. Сейчас я потихоньку обретаю свое лицо, хотя понимаю — чтобы заработать репутацию профессионального человека, требуется работать десятки лет, так что не тороплю себя, а иду к цели постепенно, уверенно и твёрдо. Повадился ко мне один поклонник — цветы дарил, ухаживал, к детям ластился. Однажды я пришла домой, а он в это время по моим бумагам шарится, дедушку к стулу привязал, детей в своих комнатах закрыл… Конечно, я говорила Стайлсу в машине «чуть человека не зарубила» для красного словца, чтобы звучать устрашающе, на самом деле до этого не дошло, но трухануло меня тогда серьёзно. Я вся дрожала снаружи и внутри, в такие периоды я не умею себя организовывать и выглядеть хладнокровной. Все мои эмоции можно прочитать на лице и в каждом жесте. Влезать в драки я никогда не хотела, но приходилось. Мне с детства никто не втемяшил — можно и нужно решать конфликты словесно. Отсюда такая нездоровая реакция на призывы Гарольда поговорить. Я боялась сесть напротив и стать уязвимой, высказать в лицо, что меня не устраивает и при этом не ударить человека, а смолчать, стерпеть, никак не защитить свою уязвимость в глазах оппонента. Тогда в моей жизни появился Ганс. Я помню наш первый разговор, каким понимающим и уравновешенным был тон его голоса. Он не пытался осудить меня или начертить на лбу «трудный подросток/девушка/женщина/человек», просто вел беседу о своей собаке и жене. Это была тактика, чтобы я расслабилась и ощутила комфорт. Я поняла это сразу, но позволила играть предложенную роль, потому как его компания не напрягала меня, а внешний вид не раздражал. Ещё бы он мог: симметричное лицо, бездонные голубые глаза, широкий лоб и тонкая полоска губ, практически исчезавшая, стоило ему улыбнуться. Лезарк не являл собой породистого пса, на которого все самки вокруг пускали слюни, но в его внешности и манерах поведения читалась порядочность и надёжность, что я после знакомства с ним стала ценить в мужчинах. Оказывается, в помощи с тем, чтобы занести сумки из багажника в дом заботы больше, чем в колье с драгоценными камнями. Ганс коренной испанец, его родина — Майорка, где он вырос, получил образование и прожил до тридцати двух лет. От предложенного повышения не посмел отказаться — чересчур хорошая зарплата стояла на кону, а у него молодая семья, беременная жена и вот-вот появится пополнение в виде малыша. Разумеется, они собрали все необходимые вещи и повиновались условиям, переехав в пригород Лиссабона. Лезарк полон чувственности к любимой женщине, к сыну, ни у одного человека не возникло бы сомнений, что они по сей день глубоко влюблены друг в друга. Их любовь полна подарков и романтики, где прикосновение — это молитва, а преданность ежедневна. Любовь, в которую не веришь до тех пор, пока не прочувствуешь, не увидишь её воздействие. Любовь, которая заставляет танцевать в объятиях на кухне — предмет зависти для всех остальных. Справедливая любовь, заинтересованная прежде всего в сохранении гармонии души.

♬ Taylor Swift — I Wish You Would.

— София, что насчёт Вас? Меня отвлекают от тоскливого разглядывания салфеток и погружения в собственные мысли. Я поднимаю незаинтересованный взгляд к своему собеседнику, вяло откликаясь: — Мм? — Ваш взгляд на обсуждаемый вопрос, — разъясняет мужчина, подмигивая мне белоснежной рубашкой. — Я не питаю слабость к дискуссиям. — Мы здесь делимся мнениями, не больше. — Моё останется при мне, — растягиваю губы в фальшивой улыбке, почти сразу избавляясь от неё, не пытаясь сделать вид, будто мне есть дело до вежливых прелюдий. Мой собеседник нахмурился, посчитав моё поведение недостойным. Презрительно сощурился в претензии: — Вам в тягость наша компания? Я обвела долгим взглядом роскошно украшенные столы, ломившиеся едой и напитками. Скользнула глазами по дорогим люстрам под потолком, редким полотнам известных художников на стенах, колоннам в разных углах помещения. Меня пригласили на благотворительный вечер и я, недолго думая, позвала с собой Лезарка и Бланш. Франсин нужно обретать связи и учиться держать лицо в высшем обществе, а Ганс просто за компанию согласился пойти, пока домашние уехали в Испанию и ему не хочется возвращаться в пустой дом. Когда мы шли сюда, я полагала, что будут обсуждаться важные вопросы, ради которых нас всех и позвали. Однако вместо концентрации на голодающих детях в Индии и Африке, эти толстопузы набивали свои животы изысканными блюдами, уже и думать перестав о причинах прибытия в ресторан. Меня сочтут высокомерной и требовательной, но это лицемерие. Рвота кружится на уровне гортани, а желание уйти пульсирует в затылке. — Напротив, очень познавательно. Скучаете скорее Вы, непомерно вливая в себя алкоголь и постоянно сминая пальцами салфетки в трубочки. Иногда поглаживаете колено миссис Донг, намекая на долгожданную близость, но сегодня она с мужем, поэтому вряд ли Вам достанется хоть что-нибудь. Она в свою очередь тоскующе обводит зал глазами, чтобы убить время очередного пустого вечера, оставаясь в тени супруга, ведь так положено по статусу, и держит свою истинную позицию за звучным смехом, нарочно выражая свои эмоции в дурашливой манере и озвучивая лишь то, что все хотят от неё услышать. Мистер Донг часто отвлекается на сцену, вращается на стуле, периодически вставляя «конечно-конечно», «о, вы так правы», «а я сразу об этом сказал», и поднимает бокал. За нашим столом он больше тамада, нежели полноценный участник беседы. Все никак не может найти себе место, что свидетельствует о душевном дискомфорте. Франсин поглощает информацию, но особо не концентрируется ни на чем, вежливо отвечает дежурными фразами и постоянно задаёт наводящие вопросы, благодаря чему разговор и продолжается, не то затух бы ещё в зародыше. Генри хмурит брови и пытается выглядеть сконцентрированным, чётко проговаривая каждое предложение, однако обстановка его угнетает, он ощущает себя лишним — это видно по скомканным движениям и скромной позиции, в которой он сидит за столом, сложив свои руки на коленях. Ганс активно поддерживает обсуждение, при том, что совершенно не разбирается ни в одном аспекте; все, о чем вы говорите, для него не ярче пустого звука, он забудет об этом раньше, чем закончится это мероприятие. Так кому из присутствующих мне стоит высказать свое мнение, когда никого оно по-настоящему не волнует? Зачем тратить время? Бланш удивлённо приподняла брови, метнув в сторону Лезарка многозначительный взгляд. Мэр города и его жена тоже взглянули на меня в испуге. — Вам не противно домыслами своими делиться? — воспротивился шут, сменив вид покорной собачки на обиженного котёнка. — Минутой ранее Вы сами попросили меня об этом. Франсин прыснула смешком. Лезарк провел по моей ноге ладонью, щипая кожу кончиками пальцев. Склонился к моему уху: — С тобой невозможно ни один вечер спокойно провести, да? Везде агонию устроишь, фурия. — Неправда, мне любопытно находиться тут, — мгновенно возражаю, выпрямляя спину. — Вытряхивать деньги из этих мешков — достойное занятие, а вот водить беседы бесполезно. В их головах пустота и никакой глубинной наполненности. Ганс опустил взгляд, смутившись обсуждать подобные вещи столь открыто, у всех на виду. Я с улыбкой вообразила, как бы среагировал Эйч, будь он здесь. Наверняка бросил бы мне что-то из разряда «Верно, ты в отличие от них такая заполненная. Мной, когда я сверху». А я бы отбила в ответ: «Снизу ты тоже кончаешь, не прибедняйся». Или: «Слишком эротично жуешь. У меня есть кое-что для тебя, что можно жевать с таким же упорством». Приглушенно хихикаю себе под нос, ощутив резкую потребность в его присутствии здесь и сейчас. С ним любое скучное мероприятие проходило быстро и весело, с ним можно играть и знать, что он не воспринимает это всерьёз. Проще говоря, он рубит фишку, где шутка, а где я говорю искренне. Мысли об этом заставляли меня грустить. Я соскучилась по нему до невыносимости. Просыпаюсь каждое утро, смотрю на телефон, и когда не вижу среди пропущенных его номер, внутреннее разлагаюсь. Ни злости, ни желания отмщения не осталось, пусть только даст знак, где находится и что происходит. Я ничего не понимаю. Почему он сорвался так резко в никуда? — Гарри не вернётся? — прошептала с другой стороны Бланш. — Мне действительно хочется узнать твоё мнение. Видишь, я вся посвящена тебе и не ворочаюсь во все стороны. Я проглотила язык, захлебнувшись воздухом. Непреоделенно веду плечом, теряя остатки настроения. — Я хотела с ним посоветоваться насч… — Я не знаю, как с ним связаться. Лицо девушки непонимающе вытянулось, глаза всполошенно кинулись к моим, призывая к ответу. Что мне было делать? У меня нет сил разъяснять то, чего я сама не понимаю. Инстинктивно поглаживаю одной ладонью живот, прикрывая глаза. Так я чувствую равновесие и спокойствие, знаю, что мне никто не нужен, что справлюсь сама. Но стоит отвести руку в сторону и на меня накатывает тревога, я путаюсь и не понимаю, что делать дальше, как поступить. Наверное, я просто задолбалась решать это без чьей-либо помощи. И дело даже не в наличии мужчины, а непосредственно в отсутствии людей рядом, которые готовы… Кому я вру? Есть друзья, дети, а его нет. Черт, я сама себе противна. На кой хрен он вообще мне сдался? Я сама отлично справляюсь, ни один человек в моем окружении никогда и не вздумает, будто у меня что-то выходит из-под контроля, потому что я молодец. Я стойкая. Выносливая. Крепкая. Я такая, какой они все мечтают быть. — Отвезти тебя домой? Ты вся зелёная, — Лезарк стряхнул с моей щеки блестки, опавшие с тяжёлых век. — Малыш тревожит? — Нет, просто ему, как и мне, пора баиньки, — прикладываю кулачок ко рту, скрывая зевок. Смотрю на Франсин. — Ты не против остановиться у нас? Не хочется, чтобы ты ехала в гостиницу, когда я сама попросила тебя прилететь. Бланш осмотрелась вокруг себя, изучив обстановку: Генри вперился в телефон, супружеская пара ушла танцевать, шут пересел за другой столик. Даже если она не хотела иметь со мной дела, вариантов у неё было немного. Я не слепая и сразу увидела её неприязнь, но старательно игнорировала подобного рода эмоции в свой адрес. Я привыкла, что люди по большей части не хотят заводить со мной разговор — боятся прямолинейности, хотя обычно скрывают это и создают видимость, будто я просто недостаточно интересна, чтобы их Величество снисходило до меня. Наблюдать за этим максимально забавно — они ведь действительно сами себя убедили в том, что это их выбор. Личности до того зажатые внутри, что любой мой жест кажется им оскорбительным, постыдным, неприемлемым. Вот и Франсин смотрит с опаской, будто ждёт, что я сейчас достану нож и сниму с её черепа кожу. Так напряглась, что вся звенит, натянутая струной. Я наклоняюсь, шепотом мураша алое ушко: — Руки за голову, ноги на ширине плеч! Лезарк усмехнулся тому, как беззащитно она вздрогнула, втянув голову в плечи. — Хватит издеваться над ней, — протянул девушке руку, помогая встать и выпрямиться. — Поехали. Ганс всегда и со всеми ведёт себя уважительно. Я и не вспомню, наверное, момента, когда бы он действовал агрессивно — не тот характер, не так его воспитали. Мы общаемся два года и я без зазрения совести называю мужчину другом, потому что не могу игнорировать заботу в мой адрес. Лезарк переступил черту между врачом и пациентом, когда мы начали проводить время за пределами тесного кабинета. Поначалу я относилась к честным вибрациям в голосе с настороженностью, не могла свыкнуться, что остались ещё учтивые, воспитанные мужчины, для которых в приоритете доброта и отзывчивость. Ганс не строит из себя ловеласа, не забавляется играми, не пытается выехать на природной харизме. Он такой, каким ты его видишь — скромный, вежливый, чуткий к чужим проблемам. Те, кто пытаются пристыдить Лезарка за набор этих качеств просто не видят его настоящего, не желают открыть свое сердце, чтобы впустить внутрь нежность. Сам же он остаётся вдалеке от шумных, пустых скандалов и разбирательств, при любом выпаде в свою сторону сохраняя достойное спокойствие и отрешенность. Ни разу не видела, чтобы он срывался или настолько злился, что переставал себя контролировать. В этом его преимущество в любом конфликте — он не теряет холодного рассудка и не хочет навредить.

♬ ARK — The Shadow in My Company.

Тишина дома встречала меня каждый раз, когда я переступала порог — слишком много изменений произошло за короткий срок, дети были не в состоянии веселиться и оставаться беззаботными, отчего по вечерам наступало молчание. Все погружены в свои мысли. Но в тот вечер это ощущалось гнетуще, как будто у них появились от меня секреты, которыми они никак не хотят делиться. Мы отдалялись, я предельно точно это чувствовала, и не знала, как остановить процесс. Рождение тройняшек далось мне сложно, я мучилась двое суток без передышки, однако все мои усилия компенсировались со временем — мы доверяли друг другу, держась вместе при любых трудностях. А сейчас я понимаю, что они взрослеют, появляются новые увлечения и новые знакомые. Я боюсь потерять единственную связующую нить и лишиться нашего шаткого взаимопонимания. Теперь, когда никого рядом не осталось, моя паранойя увеличилась втрое: мне начало казаться, словно они нарочно закрывают двери своих комнат, чтобы я не слышала, чем они занимаются, с кем разговаривают, что смотрят. Это больно. В период, когда мы должны были тесно сдружиться, вдруг у каждого появились свои интересы и тайны. Контролировать этот процесс трудно, особенно, если ты приходишь домой лишь под вечер. Дети посвящены себе и что ныне сидит в их головах от меня скрыто. Франсин, приняв душ, отправилась спать, не осталась даже чаю выпить — сказала, что слишком устала после перелета и насыщенного вечера. Лезарк отправился к Риду, обещая переночевать сегодня у нас; остаток ночи они провели, играя в приставку. Я в это время созвонилась с Патрис — она лежит в больнице, пока врачи не решат, что ей стало лучше и можно освободить её от наблюдения. Розет наотрез отказалась меня впускать, хотя я слышала, что она говорит с кем-то по видеосвязи. Уже не впервые я оказалась совершенно одна в замешательстве. Я теряю с ними связь и это пугает меня. Потому что они найдут себе тех, кем можно дорожить, а у меня никого больше нет. Я осязаю свою дезориентацию, страх, понимая, насколько одинокой на самом деле являюсь. Мне не к кому пойти просто так, без причины, особенно в такое позднее время. Не с кем поговорить в полночь, потому что друзья уже спят, а никого больше беспокоить не хочу. Я засыпаю одна с включенным светом, потому что это создаёт иллюзию чужого присутствия. Я представляю, будто где-то в районе окна дедушка читает книгу, а без освещения это окажется невозможным. Несколько раз я порывалась позвонить Стайлсу, да только что ему сказать? Самолюбие не даст перейти черту и наступить себе на горло. Я сама все понимаю, но перебороть не могу. Он в конце концов взрослый мужчина и сам знает, что делает. Если уехал, значит не нужны мы ему настолько, чтобы он созволил остаться. Следующим утром я поставила перед собой цель разложить по полочкам все спорные мысли, попытавшись разобраться с ними. Спустилась на кухню и приступила к готовке завтрака для детей. По правде говоря, у меня самой давно пропал аппетит, впихнуть что-то съедобное — целая процессия. Приходится заставлять себя. Лезарк старается принуждать, но мне удаётся его обманывать, потому что мы редко видимся. Сегодня он проснулся на удивление рано, принял душ и присоединился ко мне, попросив приготовить ему кофе. Заметив, что я погружена в свои мысли, подпер кулаком подбородок, до смешного серьёзно нахмурив брови. — Скажи честно, я веду себя, как ребёнок? — Сонь, я общаюсь с тобой достаточно долго, чтобы знать разные стороны твоего характера. Нет однозначных граней, — рассудительно ответил Ганс, делая глоток горячего кофе. — Я много думаю о Гарольде последние дни. — С этого и нужно было начинать. Ты анализируешь ваши отношения? — Это нельзя назвать отношениями. Мы просто рычим друг на друга, миримся и опять находим повод порычать. В моменты, когда происходят наши ссоры, я уверена в своей беспрецедентной правоте, но стоит нам разойтись в разные углы, и я начинаю чувствовать себя виноватой. Я запуталась. Мне больно. Я не хочу эту вакханалию продолжать. Как дать ему понять, что он стал дорог мне, что его присутствие ценно для меня? Нужно ли мне извиниться? Я не понимаю. — Почему ты им дорожишь? На мой взгляд, это самый важный вопрос, на который ты должна сама себе ответить. Потому что он отец твоих детей? Потому что он оказался рядом, когда остальные были далеко? Потому что он интересен тебе, как человек? Откуда появилась ценность к тому, кого ты долгое время ненавидела? Если вы постоянно ссоритесь, у этого есть причины. Как тогда вышло, что ты стала думать о нем так часто? Я перевела взгляд на свои ногти, сжимая и разжимая пальцы в судороге. — Он всегда вёл себя искренне со мной. Если злость, то до желания удушить, если нежность — до мгновений, когда он готов был всем пожертвовать ради моего блага. Я не сразу начала доверять и не уверена, что сейчас полноценно могу. Между нами проносилось много всякого и когда он находился рядом, я как будто упускала из виду, до чего сильно его присутствие влияет на меня положительно. Придаёт уверенности, как будто даже если произойдёт что-то плохое, нам все равно удастся выбраться из этого болота. Сейчас Стайлса нет и я начинаю замечать те маленькие детали, которым раньше не придавала значения. Например, по вечерам, когда я уставала и отключалась, он мог созваниваться с детьми за меня и обсуждать с ними прошедший день так увлекательно, что они только под конец разговора говорили обо мне. Каждое утро он готовил для дедушки завтрак, потому что я безвылазно сидела возле его кровати и способна была кормить Давида разве что едой быстрого приготовления. Он ездил покупать таблетки, когда сама я была не в состоянии. Он взял на себя обязанности по уходу за нашим садом и животными. Он ложился со мной рядом, когда я его просила. Он целовал мои волосы и рассказывал какую-то ерунду о вышедших в журнале статьях, пытаясь отвлечь от негативных мыслей. Он защищал меня перед лицом бабушки и всей моей семьи, наверное, единственный, кто решился сопротивляться их упрямству. Он ловил насекомых, которые меня пугали и заставляли судорожно вздрагивать от неприятных ощущений. Он запомнил успокаивающее движение, которое мне нравилось, и только так гладил мою спину каждый раз, когда я оказывалась в его руках. Он был тем, кто не отворачивался от меня, узнавая самые уродливые подробности биографии и личности. Почему только потеряв его я обнаружила, что он прочно втиснулся в мою жизнь, и что даже уснуть без него теперь является проблемой? — Ты скучаешь не по нему, а по заботе, которой он окружал вашу семью, — разумно предположил Лезарк, прокручивая в пальцах чашку. Смотрел на меня покровительственным взглядом, как отец на свое дитя. — А разве забота не часть его характера? Я понимаю, что ты пытаешься сказать, но я хочу разобраться. Почему мне не удаётся оставить прошлое, почему оно всплывает в подсознании и как сделать так, чтобы закрыть этот ящик? Я не хочу держать на него зла, оно не приносит былого удовлетворения. Я больше не питаюсь негативом, оно разъедает меня, а не даёт силы жить, как раньше. Я не хочу мстить. Я не хочу быть бешеной сукой в его глазах. Бомба взорвалась в моей груди, а эмоции стали видны на лице, слезы ударной волной подкатили к глазам. Почему мы не можем разобраться с этим вместе? Почему он оставил меня? Почему я должна ковыряться в своей голове и не находить правильного ответа? Если бы он был тут, сразу бы сказал: «Нет, я не об этом говорил. Да, ты поняла правильно. Подожди, о чем ты вообще? Хорошо, я согласен». А так я тыкаю пальцем в небо и ничего не понимаю. Кто из нас в итоге неправ? В какую сторону повернуть, чтобы эта стена осталась за плечом, а не перед глазами? — Зачем тебе разбираться? Он сделал выбор в свою пользу. Ты тоже должна выбрать себя. Думай о будущем. Тебе троих детей ещё на ноги поднимать. — Четверых, — машинально вставляю, тихо вздыхая. Становится легче, потому что я уже долго держу это в себе, никому не говорю, сомневаюсь. Нет возможности выпустить наружу и расслабиться, наконец. Живу с этим в заточении и мучусь в одиночку. — После стольких лет ты подпустила его к себе по собственной воле? — неизвестные мне раньше осуждающие нотки сквозили в его голосе. — Всё и тогда не до конца не по моей было. Просто когда это случилось, я в полнейшем шоке была, даже не помнила цвет своей одежды. Не помнила, о чем мы вели разговор и что именно так его задело. Я точно знала, что я права, а он — нет. Сейчас многое проясняется, потому что я знаю его взгляд на ситуацию. — К чему ты клонишь? — Моя реакция закономерна. Я жила со своими тараканами в голове, а потом встретила его и они разбежались в разные углы. Я увидела Гарольда в разных ситуациях, увидела силу и слабость. Я привыкла к мужчине, с которым хотела бы провести остаток своей жизни. Но я не хочу, чтобы это стояло между нами. Я не хочу этой истории. Я хочу забыть её, хочу все переписать, изменить, вычеркнуть. Я хочу других отношений между нами, хочу доверия, отсутствия ревности и злости, спокойствия в каждом жесте. Меня угнетает наше прошлое, расстраивает, что дети всё знают. Ведь они теперь до конца своих дней будут помнить. Может, к лучшему, что он уехал. Это единственный способ остановить эту ненормальную связь. Не получится все забыть. Возможно, если бы мы не растрепали всем, кому можно и нельзя об этом… появилась бы возможность исправить, скрыть, похоронить внутри себя. А сейчас на каждом углу напоминания будут всплывать. — От захоронения никому не станет легче. Чем глубже пытаешься закопать, тем ярче оно выбирается наружу. Вы должны говорить об этом. Друг с другом. С детьми. Наедине в своей голове и вместе за большим столом. Вы должны разбираться в этом. По шагу, по воспоминанию все, что долгое время вас обижало, необходимо честно рассказывать и анализировать, объяснять. По-другому ничего не выйдет. По крупицам собирая и восстанавливая ваше прошлое, лишаясь закостенелой злости. Она будет выходить со слезами, с агрессией, с упреками, но она должна выйти вся, целиком. Только тогда освободившееся место сможет занять положительное и честное. Сонь, нельзя бояться разговоров, к ним нужно стремиться, их нужно полюбить, как способ избавиться от всего, что грызёт и съедает. — А если мы закроемся в очередной раз? Если нам все ещё будет больно? — Оно и должно быть больно. Если вы, вывалив все это на всеобщее обозрение, сумеете простить друг друга, тогда никто не закроется. Смысл в прощении и принятии, понимаешь? Если же опять сработает гордость, выходит, не так вы дороги друг другу, как придумали это под давлением эмоций. Любящее сердце думает о ближнем, а не о себе. Приоритет он, а не ты. Сможешь ты преодолеть свое? Я сглотнула, сжавшись. Слова его казались столь значительными, важными, ценными, что у меня не нашлось ответа. Я ушла куда-то вглубь себя, задумалась, потерялась в сплетении собственных мыслей.

♬ Young Summer — Take Me Out.

— Простите, что отвлекаю, — подала голос Франсин, выглядывая из коридора на кухню. — Я не хотела мешать, но терплю уже слишком долго и больше не могу. Могу я…? — Конечно-конечно, — от неловкости Ганс закивал, указав подбородком в сторону ванной. Бланш пробежала на цыпочках до туалета быстрее пули, захлопнула дверцу изнутри, открутила кран. Включенная вода забила струей в дно ванны, перебивая все сонные звуки, царившие в доме. Я выставила на стол тарелку с салатом, поджала губы. Вероятно, бóльшую часть нашего разговора она слышала, а значит, станет задавать вопросы. Отвечать на них нет никакого желания. Мне следует выйти с Гарольдом на связь. Нам придётся поговорить, насколько бы морально тяжело это ни было. Положим, нужно обсудить беременность, журнал и должность главного редактора здесь, в Лиссабоне. Он тогда так сильно взволновался, что мы не поговорили с ним об этом. Я понимаю негодование и не осуждаю его, но ведь потом он даже не дал мне объясниться. Может, он уехал потому, что семейная жизнь показалась чересчур сложной и ответственной? Возможно, он оставил после себя столько неразрешенных вопросов потому, что мы ему приелись? В нашу самую первую встречу после смерти мамы я озвучивала мысль о том, что он не должен себя заставлять, и просила подумать несколько раз, готов ли он повесить на себя дополнительные обязанности. Похоже, он решил прислушаться к моему тогдашнему совету. Но почему теперь, когда все мы к нему привыкли? Неужто в этом и заключался план мести — подобраться до боли, до шёпота, до мурашек близко, а потом уронить — нарочно громко — все надежды на воссоединение? Ему подфартило с событиями — смерть Николь, дедушки, мои неполадки со здоровьем. Широкое поле для манипулятора, причём я сама предоставила себя, ключи от своего дома и жизни с улыбкой на губах. Мне стыдно, что я так беспечно выменяла детей, их спокойствие и привычную реальность на секс. Он был превосходным, но не стоил того, если такова за него плата. Представляю, как он сейчас где-то сидит, довольно ухмыляется своей ловкости, и бессознательно начинаю плакать. Моя гордыня находилась так высоко, когда я была с ним, что дотягивалась макушкой до небес. Мне льстили эти жадные взгляды, когда я садилась в его машину или стоило нам заговорить при свидетелях; я знала, что они хотели бы оказаться на моем месте и это подпитывало родник, благодаря чему он и не пересыхал. Я наслаждалась тем, что он меня хочет, позабыв обо всех рамках приличия, которые воспитала в себе за последние десяток лет. Самое угнетающее, что я поступила бы так снова. И снова. И снова. Это так наивно в моем возрасте. Но с ним я не чувствовала этого груза «взрослой» жизни, решительно забывала о пути, который преодолела, обо всем мысли отпустила, кроме иллюзорного удовлетворения. Я ставила выше своей ценности, выше детей, достоинства нашу связь, эмоции, когда мы наедине. Смертоносный гедонизм, тяга получить сиюминутное удовольствие затмевали все перед глазами. Кайф быстро прошёл, а с последствиями теперь приходится жить. Я проиграла. Он забрал душу, сердце, животрепещущую энергию, и скрылся восвояси. То, как далеко я позволила зайти в результате меня же и уничтожило. Что теперь прикажете делать? — Когда вы обоюдно будете готовы совершать шаги ради друг друга, отыскать компромисс будет несложно. Важно простить, принять и быть готовым жертвовать, — Ганс накрыл мои плечи сзади своим кардиганом и поцеловал мою макушку. Поставил передо мной чашку с чаем, а сам принялся исправлять подгоревший завтрак, прилипший к сковородке из-за моей излишней задумчивости. Я благодарно обняла его, вздрогнув всем телом от неожиданного звонка, разлетевшегося по панелям мебели. Отстранилась от Лезарка, давая понять, что сама открою утренним гостям. Натянула на себя вязаную ткань, вмиг погрузившую мою спину и поясницу в тёплый кокон, и пошаркала тапочками в прихожую. Вещь приятно пахла мужским одеколоном, это заставило меня заулыбаться — чувствительность, причина которой моё интересное положение, притупилась, очередного приступа тошноты удалось избежать, что позволило в полной мере ощутить мужские флюиды. Токсикомания для беременных. Я подавила приглушенное хихиканье в объемном воротнике. Щелкнула тугим замком, приотворяя входную дверь. Резко сглотнула, упустив бдительность, на смену которой пришла рассредоточенность. — Пустишь?