смертоносный гедонизм

♬ Lund — Alone.

Моя рутина в Индии сильно отличалась от жизни дома. Вероятно, все дело в особенностях самой страны: климат, окружающие меня люди, пейзажи вокруг. Я просыпался раньше, чем вставало солнце, питался блюдами из фруктов и овощей, устраивал длительную пробежку, и только когда солнечные лучи показывались, заканчивал её. Мне полюбилось проводить время наедине с природой, потому что это открыло возможность оставаться один на один со своими мыслями, отсеивать ненужное и концентрироваться на важном. К тому же отсутствие людей помогало не сбиваться с основной мысли, что позволяло задерживаться на одном и том же воспоминании подолгу. Перед глазами проносилась вся моя жизнь: детство в родительском доме, теплота и забота мамы, нравоучения отца, долгие выходные с дедушками и бабушками. Подростковый период я пережил не самым простым образом, связав себя по рукам и ногам будущей работой в журнале, о которой долго мечтал. Потратив почти десять лет жизни на обретение руководящей должности, я вдруг понял, что это не совсем то, чего я хотел. Стремился уехать, да духу не хватило. Помню, папа тогда предложил работать с ним, но я заупрямился, мол, уже взрослый, сам могу себя обеспечить и решить, что мне нужно. Может, следовало прислушаться к нему? Все, за что я боролся следующий десяток лет, у меня отняли безбожно прытко и уверенно. Что мы имеем в почти тридцать девять лет? Деньги на картах, приличный стаж работы и отсутствие сил продолжать. Я выдохся и сошёл с дистанции, даже не поборовшись за своих детей и любимую женщину. Я сдался. Как мог я сдаться? Смотрю на свое отражение в зеркале и не узнаю того парня, которого вижу там по утрам. Я ведь не такой, совсем даже противоположный. Я борюсь за то, что мне важно. Я отстаиваю свою позицию до последнего. Я лидер. …И я чуть не расхохотался себе в лицо. Какой из меня лидер или худо-бедно амбициозный человек, когда я сбежал, как трус, из своего же дома, из своего города? Я оставил детей, любимого человека, будущую работу (если София не соврала о должности), перспективы. Вот. Опять эти «если». Проблема крылась не в событиях, а в банальном отношении к ним. Я не доверял ей. Никогда на сто процентов. Я не доверял себе. Я врал, подвергал опасности, испытывал нервы на прочность, нарочно цеплялся за то, что произошло гребаных тринадцать лет назад. Я отказался стирать из памяти все, что мы натворили, и мстил за то, в чем виноваты мы оба. Не она одна. И даже после принятия факта обоюдного оскорбления, продолжал давить, давить, давить, как вшивую моль, сожравшую дорогое пальто в шкафу. Я, тот, кто постоянно упоминал, что нам следует чаще разговаривать. Я, тот, кто убеждал, будто в любой ситуации останусь рядом ради детей и… бла-бла-бла. Заткни уже свой рот. Тебе похер на детей, иначе ты бы остался с ними рядом в любом случае, даже признайся София вдруг, что это не твои отпрыски, а сказать она это решила нарочно, чтобы позлить. Привяжись ты к ним по-настоящему, в твоей голове и мысли бы не возникло об отъезде. Все, что сидит в твоих ублюдских мозгах — София, её поступки, её жизнь, её характер. Все, о чем ты думаешь. Хватит прикрываться детьми. Стоило тебе увидеть их мамашу счастливой с другим мужчиной, такой, какой она никогда не выглядела с тобой, только твои пятки и сверкали. Бернард сам отыскал меня, добившись личного разговора. Предложил провести выходные вместе, и раз уж я нахожусь вдалеке от Амальрика и вряд ли захочу вернуться обратно, изъявил желание приехать ко мне. Я напрягся, потому что в Нью-Дели провел первую неделю, а дальше колесил по стране без особого плана, останавливаясь на ночевку, где придётся: иногда посреди чайных плантаций, а порой в придорожных мотелях, кое-как с ручным переводчиком в телефоне объясняя администратору, в именно нуждаюсь. Как я мог принять отца в таких условиях? Но он настоял и я сдался, заранее предупредив, что четкого местонахождения не придерживаюсь, каждый день переезжаю между точками на карте и не могу ручаться за его безопасность. Он на удивление упорно стоял на своём, будто ни одна сложность его не пугала, что насторожило уже меня. Теперь, когда каждый день приносил мне один негатив, я готовился получить удар от любого близкого человека. Поступок мамы чего только стоил! Я попытался свести беседу с отцом к честности, однако Бернард был настойчив и твёрд в своей позиции, как и всегда. Мне он ответил, что за последние годы мы перестали общаться близко, что ему этого не хватает в его возрасте, что работа была и будет, а я — нет. Звучало убедительно. Я назвал свои координаты, внутренне все ещё смотря на ситуацию сквозь прищуренный взгляд. В искренность отца мне мало верилось, больше смахивало на попытку меня контролировать и выгоду, которую он хотел получить. Индия — амбивалентная страна контрастов. С первой секунды она либо влюбляет в себя, либо вызывает отторжение. Оно и понятно — не каждому приятно лицезреть мусорные свалки в нескольких минутах ходьбы от величественных храмов, забавляющихся в грязных лужах детей и повсеместную бедность. Даже турист с двадцати баксами в кармане будет богаче львиной доли местного населения. Есть каста богатых и знаменитых, но она до того ничтожна по сравнению с бедняками, что её можно считать скорее исключением из здешних правил. И все же тем, кто впускает национальные традиции внутрь своего сердца и не оглядывается на современные неудобства, Индия открывается с другой стороны: величественные Гималаи, религиозные обряды, тропические ливни Гоа, аюрведическая забота о теле и душе в Кералу, бунгало и пальмы Андаманских островов с панорамным видом на лазурные воды. Мечети и виллы в колониальном стиле, дворцы времен Великих Моголов, построенные из розового песчаника в Джайпуре, буддистский пещерный монастырь Канхери. Йога в ашрамах Ришикеша, квинтэссенция индуизма на берегу Ганга в Варанаси, погребальные костры, которыми усопших провожают в последний путь. Посмотреть здесь всегда есть, на что. Эмоций и впечатлений всегда достаточно, как положительных, так и негативных.

♬ Lewis Capaldi — Don't Get Me Wrong.

— Ты взял с собой достаточно много, — заметил я, загружая в багажник дорожную сумку и рюкзак, доверху заполненный вещами. — Планирую остаться подольше. Если не прогонишь, — уклончиво отозвался папа, пристегиваясь ремнем безопасности. — Как дороги в Индии? Не расстраивают? — Если бы я ездил между большими городами, я бы смог тебе ответить. Мой путь обычно пролегает между провинциями, до крупных мегаполисов я нарочно не доезжаю — там всегда пробки, пыль, шум. Безусловно, здесь везде так, но мне больше нравится наблюдать за жизнью местных в деревнях — суеты меньше. В основном дорога состоит из песка, поэтому сказать, будто это мечта для водителя нельзя, особенно в период дождей: колеса застревают, грузнут, приходится останавливаться, пока путь не придёт в норму. В целом я привык и мне комфортно. Любая неожиданность приводит либо к хорошему знакомству, либо к красивым видам. Усевшись за руль, я захлопнул дверцу, заводя двигатель. — Могу я узнать цель визита? — Я уже говорил. Хочу многое обсудить с тобой. Дома это было невозможно, потому что мы оба работали, а здесь оба свободны. — И как же ты мог оставить свои драгоценные отели без присмотра? Бернард проигнорировал мою язвительность, раскинувшись в кресле с полным комфортом для тела. В такой позе он занимал больше места, что автоматически демонстрировало его превосходство над ситуацией. — У меня два заместителя. Они и будут информировать, как обстоят дела. Я думал, ты будешь рад, но не вижу этого. Выходит, от меня тоже сбежал, как от всех остальных? — Я не сбегал, — с досадой возражаю, хотя все, что находится внутри сейчас — печаль. — Просто искал покоя, которого дома не было. — И для этого нужно было лететь на другой конец планеты, чтобы никто не мог до тебя дозвониться и добраться? Я понимаю, если бы твой отпуск длился два дня, неделю, да даже две, но не месяц! Значит, ты убежал. И я здесь, чтобы узнать причины. Я обхватил пальцами руль, глубоко выдыхая. Озадаченно уставился на трассу, заполненную машинами. В больших индийских городах из-за огромного количества транспорта ездить невозможно: попрошайки лезут в окна, все переходят дорогу в неположенном месте, пробки держатся километровые, а водители ездят чуть ли не по диагонали. Прибавить к этому духоту и многочасовой трафик, и такая поездочка превращается в седьмой круг ада. С другой стороны, сейчас меня это выручало, потому что говорить с отцом резко пропало желание. Я отвлекался на дорогу, на пешеходов, на торговцев, кого угодно, лишь бы с ним не контактировать. Как мог я отвечать на его вопросы, когда не в состоянии разобраться со своими? За последние три месяца я потерял и обрёл слишком много, чтобы воспринимать это бестрастно. Нервы сдавали, мужчина это явно заметил по моему раскрасневшемуся лицу, и сбавил напор: — Ты хоть нормально питаешься здесь? Молчание между нами можно есть ложками — до того густое, тяжёлое, ощутимое оно было. Проблем с питанием в Индии у меня не находилось благодаря хорошему финансовому положению. Я мог позволить себе хорошие рестораны, комфортабельные отели, лучшие клубы с достойной публикой, но обходился свежими фруктами и чистым постельным бельем. Этого хватало с головой, если учитывать, что голова моя была не здесь и включалась лишь когда глаза натыкались на живописный вид. В другое же время я плавал на границе между прошлым и настоящим, с опаской заглядывал в будущее, фантазировал, представлял, выдумывал, проверяя себя на прочность. Чтобы ничего не упускать из внимания и в полноформатном варианте предоставлять отчёт Розет по вечерам, я начал вести дневник, записывая любую ситуацию, случившуюся по дороге из одного пункта назначения в другой. Почему-то самые незначительные события стали казаться важными, имеющими смысл и огромное значение. Мне стало легче рассказывать всё сначала бумаге, а потом, устаканив в черепной коробке с правильными интонациями и моралью, беседовать на эти темы с дочерью. К тому же, таким образом вся сумятица обретала цвет, запах, вкус, очертания и законченный образ, мои рассказы превращались в красочные истории. Розет единственная, кто с самого первого дня моего пребывания в чужой стране выслушивала всё, что со мной происходило с живым трепетом и любопытством. Я и сам не заметил, как стал открывать блокнот при любом удобном случае, рассуждая обо всех спорных моментах, приходивших мне на ум. Бумага не краснела, не осуждала, не смотрела презрительными, отчужденными глазами, вмиг закатывающимися в иронических чувствах. Белый лист не высказывал претензии, не жаловался на исправления и помарки, не перегревался подобно технике, был доступен в любое время и никогда не заканчивался, сколь долго бы я с ним ни работал. После каждого сеанса терапии и самоанализа с ручкой и пустой тетрадью, я испытывал не опустошение, а новый прилив сил, бодрость, радость, словно долгие поиски в недрах моего сознания не прошли даром и я нашёл очередной ответ на интересующий меня вопрос. Останавливать поток сознания приходилось лишь из-за физических неудобств: сильно болели пальцы и рука, спина и плечи от сидячей позы, от постоянного напряжения. Моя мысль летела быстрее, чем я успевал писать, и все же процесс казался лечебным, поэтому после передышек я неустанно продолжал. — Нет, я снабжаю организм свежими продуктами постоянно, а рисковать уличной едой не планирую. Она все равно имеет такой вид и запах, будто её уже ели до меня, — запоздало отзываюсь, забыв, что так и не ответил отцу. Он не настаивал, лишь терпеливо ждал, когда я сам буду готов заговорить. Вне зависимости от общества Бернард вёл себя сдержанно и почтительно, что делало ему честь. Даже в ссорах с мамой ему удавалось сохранять лицо и держаться достойно, не опускаясь до оскорблений и упреков. Он никогда не промывал ей мозги тем, что потратил на сооружение хорошей жизни для нашей семьи много лет, что она часто была холодна к нему, что брак расползался по швам из-за её подруг, которым она завидовала и стремилась утереть нос. Мужчина выслушивал долгие тирады, следом коротко высказывал собственное мнение, после чего ещё около часа равнодушно созерцал истеричный припадок Констанции. Когда я был маленький, то выбирал мамину сторону — она так горько плакала, а отца опасался. Он возвышался над каждым скандалом, сохранял непроницаемое лицо и вопреки визгам жены не шёл на уступки. Страх руководил мною долгие годы, я вырос с ощущением, что в мужчине главное твердость и чётко сформированная позиция: если уж принял решение, отстаивай его до конца. Этого же жизненного принципа придерживался и дедушка. Генерал в отставке, он был способен любого приструнить, дать ответ, найти выход из сложившегося спора и обозначить победителя. Я со своей любовью к моде, снимкам, балету ни разу не вписывался в их понимание настоящего мужчины. После окончательного расставания с Николь что-то во мне медленно преобразовалось. Я потерял интерес к показам, гламуру и дизайнерам, пристрастился курить и посещать казино. Как сказал бы мой дед, начал вести фривольный, неподобающий образ жизни. Не могу сказать, что это испортило моё мировосприятие, но повлияло на него точно. Я начал ходить в зал, заниматься боксом и атлетикой, чтобы мой внешний вид не уступал внутреннему. Насмотревшись на новых воздыхателей Николь с кубиками на прессе и объемными бицепсами, во мне все чаще зрела мысль, что в свои девятнадцать я слишком щуплый, не могу постоять за себя и отвоевать ту, кто занимала всё моё внимание. Начались постоянные тренировки, смена рациона, что вкупе с алкоголем и вечными гулянками давало мало толку. В совершенном дурмане я прожил несколько лет, что больше истощило, чем вылепило из меня сильного молодого человека. Сейчас я с ужасом вспоминаю те дни, когда спал по два часа в сутки, сидел на допингах и одновременно пытался заниматься здоровым спортом. Тогда-то на глаза и появилась София в её необычном для меня образе. Я часто уезжал из города по поручению начальства, в дом Лимонже путь был заказан, на совместных мероприятиях она не присутствовала, как и её отец. Вся она целиком явилась передо мной инопланетным созданием. Мне осточертел журнал, его хозяйка и главный редактор, я ненавидел генерального директора, терпеть не мог просыпаться, не спав, и тащиться на рабочее место, где носился по указаниям руководства с одного этажа на другой. На плаву держала хорошая зарплата — зависеть от отца в двадцать пять стыдно, обращаться за финансовой поддержкой к матери неловко, дедушки на тот момент уже не стало, а бабушка посвящена сама себе. Уезжать на тот момент — хоть и хотелось — не было резона: предложений не поступало, а рисковать всем ради неоправданных амбиций боязно. Я был связан по рукам и ногам, правда так мне чудилось лишь тогда. И тут она: язвительная, надменная, хитрая, втрое хуже своей матери. С Николь мы хотя бы поладили быстро, сразу поняли, чего хотим друг от друга, не скрывали намерений. София же была из другого теста — ей нравилось примерять роли, впрочем сейчас я осознаю, что то был банальный подростковый максимализм. Её бунтарский дух сходил на нет, стоило мне подойти ближе и вторгнуться в личное пространство. Её глаза смотрели колко и леденяще, пока я не начинал отвечать тем же. И как я сам мог быть до того слеп, что не замечал её реакций на себя? Сразу было понятно, какие эмоции она испытывает, как упорно пытается задеть, чтобы боль не в одной ней бушевала; как давит, чтобы скрыть за презрением истинную неуверенность, страх, обиду. Она разочаровывалась во мне всякий раз, когда я не отступал от желания вернуть её мать, но по-настоящему возненавидеть так и не смогла. Шутка юмора в том, что от неё самой я отступался постоянно и никогда не добивался расположения. Отсюда цинизм в душной раздевалке, отсюда высокомерие и жгущий внутренности сарказм. София боролась не со мной, а со своими чувствами, формирующимися в её душе: долгое время в сердце кипела доброта ребёнка вперемешку с дружелюбностью, которая следом мутировала в неприязнь, как только она стала взрослеть и понимать, какие именно отношения связывали меня с её матерью. Сначала не могла простить Николь, потом меня, решила мстить, стараясь унять и приглушить положительные эмоции в адрес странного парня. Лимонже сама запуталась, какую гамму чувств испытывает, но я после буллрайдинга быстро определил градацию.

♬ Freya Ridings — You Mean The World To Me.

Разминаю шею, устало потирая пальцами переносицу. Скольких ошибок можно было избежать, не соверши я одну-единственную. Мыслительный процесс отнимает много сил. Я теперь понимаю, почему вещуньи потеют во время обрядов. Их лбы покрываются испариной, стоить пристраститься снимать порчи или отводить сглаз. Чистая энергия мысли столь сильна и ощутима, что прокатывается по всему телу, натягивает каждый мускул и нерв, пульсирует венами на шее и запястьях, вся твоя духовная сущность подвласна этому циклу, и граничит с сильной физической нагрузкой, будто мешки на себе таскаешь. Груз воспоминаний всё усложняет. — Давай я сяду, — видя моё состояние, отзывается отец. — Я плохо сплю последнее время, в этом вся причина. Нам осталось совсем чуть-чуть, так что нет нужды меняться. Такой ответ Бернарда устроил. Стайлс угрюмо кивнул, избегая смотреть на меня. Вместо этого потянулся за моей камерой на заднее сиденье, включая её и просматривая снимки. — Увлёкся фотографией? — Просто пытаюсь не терять возможность запечатлеть красоту, — уклончиво отмахнулся я. — Розет просит подробный отчёт. — Твоя новая девочка? — тень улыбки украсила его лицо. — Моя немножко дочь. Игривое настроение отца попутным ветром сдуло. Брови нахмурились, складочка разрезала лоб надвое, придавая ему задумчивое выражение. Глаза были прикованы к маленькому экранчику, но за сменой локаций не наблюдали. Он и хотел, и не знал как подступиться к теме. Выручило то, что я сам её смело затронул, возможно в порыве, чтобы казаться увереннее в своей непоколебимости, чем оно являлось в действительности. — Вы общаетесь? — Мы поддерживаем связь. — И… оно того стоит? — Выражай свою мысль четче. Я не понимаю шифров. — Вам интересно вместе? Он говорил невпопад глупости, которые меня резко утомили и вывели из себя. Банальные изречения больше напоминали вынужденный разговор, чем задушевную беседу. Почему он заставлял себя говорить со мной об этом, когда некомфортна даже сама мысль? — Слушай, давай начистоту, — предупреждающе вмешиваюсь в его разногласия с самим собой. — Ты не обязан работать психологом, я в этом не нуждаюсь. С моей головой все в порядке, прыгать с обрыва от юдоли жизни я не собираюсь, навсегда скрываться из поля зрения тоже. Я долгое время сидел в одном городе, в одной стране, с одними и теми же людьми вокруг. Мне тридцать восемь лет и меня тошнит от всего, что когда-то было важным. Я ощущаю неустойчивую поверхность под собой и не могу оставаться там же, медленно погибая. Можешь считать, что это кризис среднего возраста, если так будет удобно. Я не нахожу мотивации развиваться в том деле, которому отдал сознательную часть жизни. Я обрёл и потерял заново любимого человека, детей и потенциальную семью. Я лишился верного друга, с которым меня много связывало с пятнадцати лет. Меня едва не посадили, так ещё и женщина, с которой я планировал начать всё с другой ноты, носит под сердцем чужого ребёнка! Откидываюсь на спинку сидения, переводя раздраженный взгляд в зеркало заднего вида, следя за движением машин на трассе позади нас. — Что вы ещё от меня хотите? Что и кому я должен объяснять? Я почувствовал потребность уехать — я сделал это. Не нужно обращаться ко мне в снисходительном тоне, будто я оставил болеющих родственников, многодетную семью и ораву питомцев без финансового обеспечения. У меня никого нет, кто мог бы настолько переживать о моем отъезде. У тебя работа, мама тоже не страдает одиночеством, с детьми я связь исправно держу. Что ещё? Какая ещё может быть причина твоего взгляда ответственного защитника, который не может иначе поступить, поэтому пытается вразумить сына-недоумка? Пап, ты не вожак, а я не часть твоей стаи, мне не нужна терапия и твой отцовский совет. Понадобится — сам приду. А сейчас мимо кассы, ты зря приехал. Бернард отложил камеру обратно на заднее сиденье, складывая руки на груди. Глубоко вздохнул. — Гарольд, ты никогда не отличался спокойствием, но не кажется ли тебе, что последние годы нервозность пожирает тебя? Ты агрессивный, подозрительный, грубый параноик, не умеющий остановиться в своём порыве, когда следует. Ты часто забываешь, с кем говоришь и в каком формате, из-за чего все твои беды и всплывают наружу, сколько их ни топи. Во всяком случае, я понимаю, почему твой выбор пал именно на такую женщину. — Хватит уже её оскорблять. Вам не надоело? — Я и не собирался оскорблять. Где ты это услышал? Я сказал «такую», а ты сам додумал подтекст. Тебе пора осознать, что ты сложил о ней схожее мнение, не то не завёлся бы с двух слов сейчас. Говорить с отцом окончательно стало противно, а он напротив обрёл необычайный интерес и продолжил: — Ты знаешь решительно всё о том, какой София росла, её повадки и характер, знаешь эту семью. И все равно полез в самую гущу. Я не осуждаю тебя хотя бы потому, что сам долгие годы прожил с твоей матерью, наивно полагая, что наступит день и она изменится. Этого не произошло. Не пришло ли время и тебе понять, что София останется прежней? — Мне не нужно, чтобы она менялась, — глухо вставляю, выныривая из размышлений, куда он меня погрузил своим низким голосом. — Хватит высокопарности. Мы оба знаем, что это ложь. Мужчине нужна степенная, нежная женщина, с которой каждая ночь будет в радость, а не гарпия, догрызающая остатки уставшего после тяжелого дня разума. С чего он взял, что между нами с Софьей всё происходит именно так? Безусловно, когда возникали раздражители, мы оба срывались, выливали злость друг на друга, но в остальное время все было обыденно! Я могу назвать её яростной, но истеричной — никогда. Она не травила мне мозги токсичностью, не вбивала мысли о финансовом достатке, не просила подарков, не капризничала, чем многие жены не брезгуют, даже зная, что у их мужа был долгий рабочий день. Лимонже не отвлекала меня от моих увлечений, я чувствовал себя свободным от обязательств в её доме, никто не устанавливал правила. Я читал, гулял по городу, проводил время с детьми и животными, а если и решался помочь, то по собственной инициативе, а не потому, что меня кто-то заставлял. Я не требую нежности, хотя, признаться откровенно, София отдавала её с лихвой. Я не хочу «степенную» или «покорную», чтобы она впахивала весь день по дому, а вечером встречала меня и выслуживалась, только бы я оставался довольным. Мне не нужны «мирные» отношения, где все друг друга тайно ненавидят. Если я хочу сказать, что мне не нравится — я озвучиваю это. Да, после скандалов обоим неприятно и больно, но как без них ещё понять, что твоего партнёра не устраивает? — …оставить для тебя было бы лучшим решением. И я наоборот рад, что ты предпринял такой шаг и уехал. В данной ситуации кто-то должен был обрубить этот канат… — Я люблю её, — не даю закончить, пока он не ляпнул очередную ахинею, никак не связанную с реальностью. — Мама, остальные члены семейства, друзья, твои коллеги пусть говорят то, что считают нужным. Они, как и ты, видят ситуацию через призму своего мировосприятия, но это ни коим образом не связано с тем, что происходит в моей голове, как я отношусь к Софи, а она ко мне, как складывается наше общение и к чему в результате мы придем. Все вы — посторонние наблюдатели, делающие выводы из наших поступков. Вы следите за нашими жизнями, но не участвуете в главном действии на сцене, оставаясь в зрительном зале. Откуда вам всем знать, что ей и мне нужно? С чего вы придумали, будто нам ваше мнение необходимо? Более того, что мы собираемся к нему прислушиваться. — Я все ещё надеюсь на твоё благоразумие. — Зря. Я не хочу тебя оскорбить, но ты сам должен понимать, что я давно вырос и наши взгляды на одну и ту же ситуацию разнятся, что логично. Мир продолжает развиваться, я узнаю его с разных сторон и складываю собственное впечатление. Пап, я мыслю иначе и управляю своей жизнью по-другому. Бернард приподнял брови, предлагая: — Давай двигаться вперёд с пониманием, что в жизни все происходит так, как должно быть. И зачем шевелить то, что уже давно мертво? Ты смешон. С кем ты борешься? С самим собой только если. — Почему ты каждый раз пытаешься меня задеть и высмеять то, что я чувствую? Для тебя это всегда несерьезное ребячество, не стоящее внимания. Я не хочу вступать с тобой в конфликт, но ты не оставляешь мне выбора. — У тебя есть возможность изменить моё мнение сейчас о себе, о ситуации, в которой мы все оказались, о Софи, раз, как ты говоришь, она женщина, которую ты любишь. Докажи. Я поймал сотни флешбэков с тем злосчастным вечером у Бернадет, когда она тоже выпытывала причины, по которым я хотел увезти Софию к себе домой. Я помню её тихое «не поймёт, не обесценивай» и только сейчас предельно ярко ощущаю, что она подразумевала. Что изменится, начни я расхваливать Лимонже? Он вдруг проникнется к ней чувствами? Нет. Он захочет увидеть внуков? Нет. Он примет мою сторону? Нет. По его словам я в своей честности смешон и это все, чего я могу добиться от него сегодня. Любое моё слово будет восприниматься именно так. Зачем говорить? Зачем подбирать метафоры, ухищряться в сравнениях, утопать в эпитетах? Неужели того, что я чувствую не достаточно? Почему мне нужно доказывать кому-то свою привязанность? Да и стоят ли они того, чтобы я распинался, большой вопрос. Это должна слышать София и только она одна, потому что связь моя образовалась с ней, а не с друзьями друзей. С каких пор мы все начали оправдываться за то, что испытываем? Кому мы все время стремимся угодить? Любопытный нос всегда и везде найдётся, неужто самолюбие каждого услаждать объяснениями? Кого и как я люблю — сугубо моё личное дело. Мне так заморочили мозги, что я абсолютно растерял все ориентиры и предал свои же моральные законы.

♬ Marina — Handmade Heaven.

Машина остановилась напротив снятого домишки в окружении Гималайских гор. Я арендовал его на пару дней — отец говорил, что хочет совершить прогулку туда, где располагаются поселения местных монахов и древних храмов. Я выбирал наиболее выгодное для этого местечко, заранее побеспокоившись об отсутствии туристов. Деревянный дом терялся под величавостью гор, на их статном виде он мерещился солнечным бликом. Лето дышит в спину, облизывает затылок, ерошит волосы, поигрывает листьями на деревьях, отражается зайчиками в ровной глади озер, разукрашивая все вокруг яркими красками. Я не ожидал от Индии ничего сверхъестественного, но культура страны, несомненно, поразила меня — здесь наступает внутреннее умиротворение. Количество храмов создаёт иллюзию, будто в любом месте тебя готовы с радостью принять, выслушать, дать напутствие. Любовь здесь чувствуется на подсознательном уровне, она выходит наружу с мантрами, национальными танцами, верой во всепрощение и лучшую жизнь после смерти. Неосознанно ты и сам подхватываешь это настроение, учишься монотонно созерцать за протяжностью дня без суматохи и суеты, питаешься энергией природы, впускаешь в себя доброту и свет. Кто бы что ни говорил, индийцы — доброжетельная нация, стоит отъехать от туристических достопримечательностей, и сразу попадаешь в другую Индию, где коровы вольно расхаживают по улицам, дети распевают весёлые песни, пока их родители обжаривают кукурузные лепешки на костре. В провинциальных церквушках стены обветшалые, зато прихожане ведут себя приветливо. Вокруг царит бедность, от этого тут никуда не скрыться, но люди смирились, научились так жить и находят смысл не в материальном, а в духовном. Их самообладание восхищает, в особенности такого дерганного человека, как я. Первые дни я смотрел на них, как на наркоманов, но пожив тут небольшой период, понял, что завидую их умению обретать равновесие и баланс, когда за окном тебя караулит хаос. Я взглянул на часы — полдень. В Лиссабоне ныне утро в самом разгаре, Розет уже должно быть проснулась. Убедившись, что отец отправился в душ, я достал телефон и пошёл наверх, подальше от его ушей. Мне требовалось личное пространство, которое он осознанно и даже намеренно нарушал. Ему нравилось ставить меня в неуютное положение, так ему удавалось контролировать вибрации в пространстве между нами. Ловкий манипулятор. Но до Констанции все равно далеко — вот уж кто умело растасовал между нами карты. Меня до сих пор передергивало, когда я вспоминал вид окровавленного лица Софьи возле полицейского участка. Эта женщина — сплошная катастрофа. Набираю номер Рида, но и он, и Розет молчит, а звонить Лимонже кажется неуместным. Да и что я могу ей сказать? Любая реплика кажется неправильно сформулированной. Три дня назад я столкнулся по пути к буддийской святыне с мальчиком: его босые пятки ступали по колючим камням, а старая футболка свисала с плеча, кроме неё на теле ничего не было. Взъерошенные волосы, всполошенные глаза, грязные руки, сбитые в кровь пальцы ног. Тощий, низкий, голодный. Таких здесь сотни тысяч. На ум сразу пришли тройняшки. Ведь я же не с Луны свалился, понимаю, что растить, одевать, обеспечивать их всем нужным в современных условиях сложно. Тем более женщине, которая, как бы ни пыжилась, все равно вряд ли станет зарабатывать больше, чем мог бы получать мужчина на той же должности. В Португалии ныне кризис, мне хотелось бы увезти их оттуда, потому что сам Лиссабон уже давно не является безопасным местечком, однако благодаря Индии я понял, насколько все плохо может быть для детей. И точно не хочу такой же жизни для своих. Нравится мне сложившаяся ситуация или нет, я должен вернуться к ним, чтобы быть на подхвате. Да и для самого себя мне это нужно. Неважно, какие отношения между нами складываются с их матерью, они должны знать, что у них есть опора. Эти дети здесь смотрят на меня такими безнадежными глазами, словно понимают, что будущего у них нет, выбраться не смогут, помочь им некому — родители едва сводят концы с концами, ни о каких сбережениях и речи не идёт. Но для Розет, Патрис и Рида этот вопрос неактуален. Да, сейчас работы у меня нет, но с моим стажем и опытом её можно найти в кратчайшие сроки. Да, я не самый примерный отец, многое в их жизни пропустил, но если акцентироваться не на прошлом, а на настоящем, все пробелы можно заполнить. Да, нас ждёт много сложностей, но я у них есть, я жив, я хочу и могу им помогать, я готов дать понять, что они не одни. Обеспечить их всем необходимым — единственно важная цель. Остальное потом. — Сын, мы можем продолжить наш разговор в спокойном тоне? Ты сможешь выслушать меня до конца, не перебивая? Услышать от моего отца «сын» было так же неожиданно, как если бы сейчас, в мае, внезапно с неба опустилась снежная туча. Я, вращающий телефон средним и большим пальцем одной руки, перевел на него взгляд, стараясь не выглядеть при этом взвинченным. Я и правда подостыл за то время, пока он был в дýше и теперь, сидя в кресле огромной гостиной напротив камина, выглядел куда серьёзнее. Бернард опустился в соседнее кресло с какой-то книгой в руках, ожидая моего ответа. Когда я коротко кивнул, он открыл нужную страницу благодаря закладке, и принялся тихо цитировать [1]: — В одном полку нашей дивизии (только не в нашем) была жена полкового командира. Рожа, я тебе скажу, Верочка, преестественная. Костлявая, рыжая, длинная, худущая, ротастая… Штукатурка с нее так и сыпалась, как со старого московского дома. Но, понимаешь, этакая полковая Мессалина: темперамент, властность, презрение к людям, страсть к разнообразию. Вдобавок — морфинистка. И вот однажды, осенью, присылают к ним в полк новоиспеченного прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища. Через месяц эта старая лошадь совсем овладела им. Он паж, он слуга, он раб, он вечный кавалер ее в танцах, носит ее веер и платок, в одном мундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей. Ужасная это штука, когда свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой, опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас выскочил невредим — все равно в будущем считай его погибшим. Это — штамп на всю жизнь. К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из своих прежних, испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней, как привидение. Измучился весь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем — «смерть уже лежала на его высоком челе». Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи простаивал под ее окнами. И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Как и всегда в этих случаях, было много выпито. Обратно возвращались ночью пешком по полотну железной дороги. Вдруг навстречу им идет товарный поезд. Идет очень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает свистки. И вот, только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на ухо прапорщику: «Вы все говорите, что любите меня. А ведь, если я вам прикажу — вы, наверно, под поезд не броситесь». А он, ни слова не ответив, бегом — и под поезд. Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало. Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Да не осилил. Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало. Пришлось оставить службу. Товарищи собрали ему кое-какие деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор перед глазами и ей, и всему полку. И пропал человек… самым подлым образом… Стал попрошайкой… замерз где-то на пристани в Петербурге. Не понял бы, с каким подтекстом папа выбрал именно этот отрывок из произведения, разве что совсем отсталый человек. Я сглотнул, почувствовав укол где-то глубоко внутри себя. Больно. Мурашки поглотили с головы до пят. Бернард перелистнул страницу, убедившись, что я в сознании и до сих пор слушаю: — А другой случай был совсем жалкий. И такая же женщина была, как и первая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо себя вела. На что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило. А муж — ничего. Все знал, все видел и молчал. Друзья намекали ему, а он только руками отмахивался. «Оставьте, оставьте… Не мое дело, не мое дело… Пусть только Леночка будет счастлива!..» Такой олух! Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из ихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке — точно это самый законный вид супружества. А тут наш полк двинули на войну. Наши дамы провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно: хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, — нет, повесилась на своем поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы уже уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница, крикнула: «Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится — уйду из дому и никогда не вернусь. И детей заберу». Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка? Размазня? Стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под Зелеными Горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот человек осталось только четырнадцать. Дважды раненный — он отказался идти на перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились. Но она велела… Его Леночка ему велела! И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем безмедовым, — как нянька, как мать. На ночлегах под дождем, в грязи, он укутывал его своей шинелью. Ходил вместо него на саперные работы, а тот отлеживался в землянке или играл в штос. По ночам проверял за него сторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде срезает капустные кочни. Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа… — Зачем всё это? — не выдержал я, наконец прервав его. Меня трясло. — Тебе нравится унижать меня и то, что я чувствую? Отец коротко взглянул на меня, терпеливо продолжая: — Я уверен, Верочка, что почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует, обнимает, отдается — и она уже мать. Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни — всю вселенную! Но вовсе не она виновата в том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и души человечества — поэты, романисты, музыканты, художники? Я на днях читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие… Веришь ли, слезами обливался… Ну скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в глубине своего сердца не мечтает о такой любви — единой, всепрощающей, на все готовой, скромной и самоотверженной? А раз ее нет, женщины мстят. Помяни мое слово, что лет через тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться, как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных, низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон: сила действия равна силе противодействия. Когда он замолчал, я услышал тиканье часов на запястье — до того пустой и звенящей оказалась тишина. Мы сидели в глубокой задумчивости и не смели даже парой слов перекинуться, такими неуместными они сейчас казались. — Что бы ты себе ни вообразил, это неправда, — приглушенно, но тихо начал отец. — Я не преследую цели ударить больнее, ты сам знаешь, что далек от идеала. Это твоя жизнь и я не пытаюсь прожить её за тебя, только направить немного с высоты своего опыта, потому что переживаю о сохранности твоего рассудка. Ты тратишь непомерно много энергии на то, что не стоит и грамма внимания. Твоя связь с Николь едва не привела тебя к гибели. — Откуда ты…? — Ради всего святого, Гарри, об этом знали все, — огорошил меня Бернард. — Или ты думаешь, Андре просто так на любую экспедицию соглашался? Да ему на край Земли хотелось бежать, только бы вас не видеть. Если ты забыл, его ваша связь тоже свела в могилу. Остался бы дома в тот год и был бы жив. Нет, сорвался с места, кинулся на амбразуру, вызвался в горячую точку. И каков результат? Я поежился. Клянусь богом, я был уверен, что он ничего не знает. Все эти годы жил с твердым убеждением, что нам удалось сохранить тайну. А теперь выясняется, что муж Николь, бабушка и дедушка Софьи, мои родители были прекрасно осведомлены о грязных подробностях того, что должно было остаться исключительно между нами двумя. Мысль эта чувствовалась, как невыносимая инквизиция. Стыдно, неприятно, грязно. — Сейчас ты проживаешь схожий опыт. Ты стоишь на распутье и собираешься принять заведомо ложное решение. Вы не пара. Как бы ни убеждал ты себя, что все между вами способно измениться… Этого не произойдёт! Если бы ваши умы были гибкими и детскими, возможно, история носила бы другой характер. Но вы уже выросли и сложили свое мнение о мире, поменять эту закостенелую уверенность в собственной правоте практически невозможно. Почему ты думаешь старые люди такие занудные в своей упрямости? Потому что годы идут, их мировозрение прочно прилипает к костям, переубедить в чем-то и доказать свою точку зрения никогда не выйдет — они попросту тебя не слышат. То же самое происходит между вами, когда вы пытаетесь перетащить друг друга на «свою» сторону. — Ты не знаком с Софией так близко, как я, — хрипло возражаю. От ломкости голоса мне становится неловко, я не хочу выглядеть слабым. — Да, мы не прожили вместе сорок лет, но тех ситуаций, в которых мы уже оказались, было достаточно, чтобы я понял, хочу ли продолжать этот путь с ней. …Пусть даже она не хочет продолжать его со мной. — В тебе не хватит столько любви, чтобы перечеркнуть всё зло, которое ты причинил. А посему она всегда будет мстить, даже если подсознательно её сердце требует милосердия. Между вами всегда будет схватка. Неужели ты так себе противен, что готов положить на алтарь собственное спокойствие ради сомнительного блага, которое может никогда не наступить? Он посмотрел мне прямо в глаза, чтобы удостовериться, что я его услышал. — Стать на колени перед женщиной — великая честь для мужчины, но кто тебе внушил, будто София этого достойна? Ты жертва гипноза, Гарри. Саркаментальность прокатилась по телу и ударила под колени. Здесь нет места сомнениям. Естественно, она достойна этого. Естественно, я готов отдавать максимум, чтобы наладить контакт между нами, даже если ничего, кроме дружбы мне больше не светит. Естественно, я хочу заботиться о ней, особенно теперь, когда внутри неё растёт ещё одна жизнь. Я никогда не поддавался и нарочно убеждал себя в ненависти, словно боялся её первенства, власти надо мной. Не она хотела — я страшился. Комично, что именно благодаря ей я сознавал, что не покинут, что дорог и приношу пользу своим существованием. Её манкость, взращённая, а не искусственно привитая, погружала меня в опиум дели́рия, каждый раз требуя больше, пока я не насыщался полностью. А этого не выходило никогда, даже сейчас от одного воспоминания о пьянящей притягательности моё помутненное сознание взбудоражено. Преисполненной эстетизмом, как хорошее гранатовое вино с богатым послевкусием, ей достаточно просто быть, чтобы я увлекался ею. Я скучаю по ухаживаниям за ней, по заботе и чувственности, которую теперь некуда девать, некому дарить. Они напрасно застаиваются во мне, превращаясь в циничную черствость. Естественно, я должен озвучить это конфиденциально и элитарно, даже если после нас будут связывать исключительно деловые отношения. Объясниться во всем честно и откровенно теперь кажется неукоснительным, неизбежным.

♬ Coldplay — Sunrise.

Я поднялся на ноги и побежал к машине как дитё — чуть ли не вприпрыжку. Сел за руль и вернулся на тот же путь, каким мы приехали сюда, добрался до Дели, купил билеты до Португалии. Никогда ещё я не был так твёрдо настроен разрубить цепь нелепых совпадений, как в тот момент. Пересекая кварталы Лиссабона я понимал, что могу столкнуться с Гансом, что может возникнуть неоднозначная ситуация, что меня могут выставить за дверь. Но она сама хотела поговорить со мной, сама пришла в мою спальню и, возможно, хотела сказать действительно что-то важное, даже если это были слова о том, что нам нужно прекратить видеться. Потребовалось скопить немало смелости, чтобы выслушать правду в глаза. Я соскучился по ней и детям, уже успел проникнуться совместным проживанием и сделал много, так что заслуживаю хотя бы услышать объяснение, за что со мной так поступили. Об этом я думал, занеся руку над звонком. Когда дверь открылась и в проеме показалась она, домашняя, с сонной улыбкой на губах, все заготовленные приветствия вылетели у меня из головы. На деловых встречах и то я не так волновался, как сейчас. — Пустишь?