смертоносный гедонизм

♬ Dua Lipa — Boys Will Be Boys.

Я несколько раз прокрутил в пальцах листик с адресом немецкой клиники, решившись, наконец, найти о ней информацию. Вечер стоял приятный и тёплый, в тени деревьев дует освежающий ветер, не позволяющий вспотеть, солнце неспешно опускается к горизонту, отливая золотым свечением на всех поверхностях, куда дотягиваются длинные лучи: бутоны цветов, зелёные листья на ветках, прозрачные стекла и крыши домов. Тело впитывает благоухание цветущего сада, в воздухе повис тот уровень спокойствия и безмятежности, который можно уловить на границе между сменой времен года. Я открыл ноутбук, покоившийся на коленях, бегая по клавишам, набирая пароль. На экране высветилась стандартная заставка, а на ней несколько папок нужных мне для работы. Впрочем, теперь я не знаю, буду ли заниматься журналом и понадобятся ли мне эти папки вообще. Загрузил браузер, в поисковой строке вбивая название больницы, давая возможность всемирной паутине забросить меня на другую сторону планеты. Как стало известно через десятки минут, клиника пользовалась хорошей репутацией, но я все равно обратился к другу, живущему в Германии, чтобы он навел справки. Выписал на листок города, курорты и достопримечательности поблизости, чтобы быть во всеоружии, если в этот жизненный поворот все же придётся влелеть с разбегу. Не хотелось бы ободрать бампер, случайно оказавшись в кювете. София вышла на задний двор после душа с обмотанной полотенцем головой и в белом наборе из шёлка: топе на тонких бретельках и коротеньких шортах, выгодно подчеркивающих загоревшую кожу. В руках бокал красного вина и фрукты. Позавчера они с девочками мотались на пляж для увеселительной программы — кино, вино и домино, — где погода и настроение способствовали хорошему времяпрепровождению. Вернулась Лимонже домой довольная, улыбающаяся и постоянно хихикающая из-за любой мелочи. Я подшучивал над её состоянием ради проформы, но глубоко внутри сам радовался, что такие вылазки поднимают ей настроение. Когда женщина счастлива, она без особых стараний начинает это счастье проецировать на других, что в данной ситуации для всех работало на руку: Патрис перестала трястись, Рид потихоньку таял и уже не косился на меня, как на главного врага семьи, Розет… Впрочем, Розет оставалась собой всегда. Мужчин в окрýге не наблюдалось, кроме Ганса и ещё нескольких знакомых Софи, и тут у меня три предположения: либо этот чудак, как и я когда-то, в душе не чает о беременности, либо ему нет дела до всего этого и он отказался участвовать во взрослении малыша, либо у него нет много времени, чтобы быть с ней рядом. Последние два варианта казались максимально бредовыми, потому что я своё не собираюсь упускать, и пока он где-то там пропадает, быстренько верну свою женщину обратно. Между нами не все гладко, но я знаю и вижу, что ее от меня прёт ни на сколько не меньше, чем меня от нее. Окончание сей кульминации ясно, как погожий день — очнуться не успеет, а уже будет со мной. На этот раз окончательно. Но тут важна тактика. …И я занялся разработкой стратегии. Первым делом необходимо было узнать спектр увлечений: хобби, работа, отдых. Я нашёл в записной книжке номер телефона Надин и встретился с ней для приватной беседы. Подруга рассказала мне, что первый год Лимонже работала в агентстве, потом поняла, что у неё намеренно отбирают хороших клиентов потому, что она «новичок» и не заявила о себе, как о сотруднике, который качественно выполняет свои обязанности. На следующий день она написала заявление об уходе, а сама отправилась в рекламное агентство, чтобы те разместили рекламу о её услугах везде, где только возможно. Одновременно начала активно развивать и продвигать социальные сети, распространяя о себе информацию за пределами Лиссабона. Понимала, что идёт на огромный риск, но точно знала, что не хочет сидеть под чьим-то крылом за копейки, тогда как может заработать больше. О партнёрах я не стал распрашивать не потому, что такой целомудренный, а просто не хотелось сплетничать за её спиной. Если она захочет рассказать, сделает это самостоятельно в лицо, а не за глаза. Поведает то, что сама посчитает нужным и в той форме, какая больше удобна для неё. Надин также сказала, что по причине трех детей сразу одного возраста, Лимонже не особо рискует организовывать для них неожиданные путешествия по джунглям, не летает так далеко, что сутки приходилось бы сидеть в самолёте, потому что переживает за то, как перенесут это организмы детей. Вместо этого выбирает безопасный способ в виде круизов — загрузил все вещи в каюту на комфортабельном корабле и не беспокоишься ни о чем, переплывая из одной точки на карте в другую. Особенно теперь, когда лайнеры оснащены лучшими удобствами, развлечениями, ресторанами и магазинами — буквально городок на воде. О любви к круизам я уже знал, но в голове отложил, что в данной ситуации, когда София беременна и летать ей нельзя, это отличный способ передвижения. Таким образом можно и мир посмотреть, и в безопасности остаться.

♬ 5 Seconds of Summer — Want You Back.

— Нашёл что-нибудь полезное? — Лимонже поставила тарелку с фруктами рядом со мной, предупредив между делом: — Не опрокинь только. — Лоренсо не врал, все действительно цивильно и чисто. Но я не знаю, стоит ли таскать сейчас детей с места на место. Их жизнь и так подвергается чересчур сильным изменениям: две смерти подряд, появление меня из ниоткуда, заболевание сестры и твои неполадки со здоровьем. Не удивительно, что у них крышу рвёт от того, как быстро вертится планета. Им нужно спокойствие от дряных новостей хотя бы месяц. Лучше два, три, а идеально бы полгода, чтобы усвоить все новое. София размотала полотенце, позволяя влажным кудрявым завиткам спадать густой волной на плечи. Это мой новый повод для зависимости: она после душа, без макияжа, когда кончик носа забавно блестит, щеки румяные, губы припухшие и мягкие, красные, под стать спелой клубнике от долгого контакта с водой. Загорелая кожа отливает золотом, особенно на фоне белой ткани, на подсознательном уровне исходит энергия уравновешенности и умиротворения. Она располагается на диванчике, блаженно потягиваясь и зевая, выглядя при этом до кончиков пальцев домашней. Для меня, человека, который привык видеть её либо напряженной с кругами под глазами, либо с боевым раскрасом и стрессоустойчивой помадой на губах, такая картина — маленькое потрясение, к которому я уже неделю стараюсь привыкнуть и не пялиться исподтишка, как маньяк. Получается не ахти, мне нравится её тело в моменты расслабленности, нравится находить в согнутом положении за изучением бумаг или чтением очередной рецензии на книгу, к выходу которой она приложила руку, нравится ездить вместе в супермаркет за едой и с тележкой выбирать свежие продукты. После неловкой ситуации в прихожей я был уверен, что мне придётся искать съемное жилье поблизости, но когда озвучил о своих поисках Софи, она взглянула на меня сначала, как на дурачка, потом обеспокоилась, что я не шучу и говорю серьезно. Она почему-то была сразу убеждена, что я останусь в их доме. — Куда? — свожу брови к переносице, моментально теряя субординацию при виде тянущихся к вину губ. Перехватываю бокал, не давая дотронуться кромки. — Я думал, ты мне принесла. — Мне доктор разрешил красное небольшими порциями, — беззаботно хлопая ресницами, противится Лимонже. — Всего один! Вот уж мадам с характером. Мегера упрямая. — Если мы разделим его на двоих. — Я и так налила половину, если ты часть выпьешь, что мне останется? Иногда ты невыносим и сильно раздражаешь. — Рид куда более проницательный, чем ты, и уже давно понял, что я мастерски умею бесить. Пора бы и тебе прийти к этому. София насупилась, демонстрируя когти и клыки. — Я не хочу превращаться в параноика, который спрашивает, нормальна ли для тебя комнатная температура. Давай просто договоримся, что ты будешь сама говорить мне открыто, если что-то тебя не устраивает? Она кивнула, но уже через секунду промычала: — Теперь отдай мне бокал, я хочу выпить свою законную половину. Я свободно ухмыльнулся, закидывая руку на спинку дивана. — Хватит дуться, цыпленок, у меня есть к тебе вопрос. Что фамилия Демаре делает в списке сотрудников журнала? — Это новый генеральный директор, — пояснила она буднично, растягивая в свое удовольствие алую жидкость. — Как он очутился на этой должности? — скриплю зубами. Амедео Демаре тот ещё жук навозный, ушлый паразит. По внешниму виду так и не скажешь, до чего он прогнил внутри — опрятный, порядочный молодой мужчина, но цели и помыслы в голове жуткие, мерзкие, корыстные. Я помню, как он пытался втереться в доверие моему отцу, но тот быстро его раскусил и отправил восвояси, не позволив пробраться в душу и оттяпать долю в бизнесе. Я знаю, на что он способен и потому не хотел иметь никаких общих дел. Он пришёл ко мне проситься на должность заместителя главного редактора, только как я могу назначить человека, который способен отравить мой кофе, чтобы взобраться на нужный ему пьедестал? Это то же самое, что самолично завязать петлю на шее и ждать, когда стул зашатается. — У нас возникли деловые соглашения, по условиям которых я дала ему то, чего хотел он, а он — то, что было нужно мне. — И что тебе было нужно? — Чтобы он дал показания, что вечером, когда случился поджог, ты был у себя дома. Он же приходил, помнишь? Я знаю, что ты это сделал, мне Джорджо показал запись с камеры внешнего видеонаблюдения. Но было важно, чтобы в полиции этого не узнали. Слова Жоффри оказались поставлены в противовес доказательствам со стороны дворецкого и независимого человека, который не имел никакого отношения к нашей семье. У них не было выбора не принять «правду». У меня вмиг разболелась голова при упоминании имен, думать о которых я уже давно забыл. Неприятный это опыт — строить новую версию жизни, пока старая до конца не уничтожена. Я потер переносицу пальцами, теряя непроницаемость. — Это из-за детей? — Это из-за тебя. Они никогда не были причиной моего отношения к тебе. Мы надолго замолчали, уставившись глазами в разные углы заднего двора. Хотелось остановиться, задержаться на этом моменте дольше, обсудить все, что касается нас. По правде говоря, это единственное, в чем мне не напряжно разбираться, потому что я стремлюсь понять наши отношения и все, что между нами происходит. Но сейчас для этого не время. — Он нехороший человек. Напрасно ты поверила ему и позволила занять столь высокий пост. — Я это только сейчас понимаю, когда вижу, что Бернадет как-то рьяно за него вступается, тогда как он сам позволяет себе слишком много и ведёт себя, по словам Бланш, как полноправный владелец. Конечно, это ему и нужно. Втереться к ополоумевшей старушке в доверие, сплотиться с её внуком, пообещав вернуть его на пост генерального, если он поможет накрутить женщину до того состояния, когда она будет готова вступиться в войну с внучкой. Они с удовольствием потратят все возможности, чтобы доказать вменяемость Бернадет — тогда справки Софьи потеряют значимость, а договор о передаче акций больше не будет нести законной силы. Я не сомневался, что именно такой план у него и был, правда Софи подобный расклад сейчас совсем ни к чему. Хватает проблем внутри семьи, чтобы ещё и на этом концентрироваться. Она воспользовалась моей задумчивостью, допила вино до дна (нахалка!), подлезла ближе и, убрав ноутбук, закинула на меня ноги, призывно шевеля пальчиками. Я на автомате опустил руки на мягкую после душа ступню, по-прежнему смотря в одну точку, и принялся медленно растирать упругую кожу. Если я поеду в Амальрик, так просто мне оттуда не выбраться — я уже предчувствую эти вопросы, которые будут сыпаться на голову и их придётся решать. А смотреть на ситуацию издалека глупо и непродуктивно, тут необходим личный разговор с глазу на глаз. По-хорошему надо встретиться с Марлоном и узнать его профессиональный взгляд на ситуацию. Ведь можно же постать этого гада на место как-то, чтобы он не нарушал работу редакции? — Ты сильно хочешь вернуться в журнал? — прозвучало чересчур близко возле уха. Я неосторожно повернул голову, едва не втиснувшись в подбородок Лимонже губами. Она обняла себя обеими руками, уложив голову мне на плечо. — Я не хочу иметь ничего общего с этим местом, я уже не раз тебе говорил, — отвожу взгляд, смутившись от теплого дыхания на своей шее. — Ты меня не слушаешь и внушила себе, будто это вежливость во мне. Я жду того момента, когда ты наконец-то откроешь глаза и увидишь, что мне больше не нужно ни кресло главреда, ни «Бомонд», как место работы. — Тогда давай отдадим его бабушке и дело с концом. Если нам обоим он не нужен, пусть им занимается Жоффри. Может, успокоится в кои-то веки. — Не торопись. Я тоже сначала в таком русле размышлял. Но взглянув на ситуацию с другой стороны, изменил своё мнение. Смотри, ты сейчас растишь троих подростков, скоро появится ещё один ребёнок и того уже четверо. Тебе понадобится много денег, чтобы поднять их на ноги. Да, настоящее — важно, но будущее намного важнее. А журнал приносит хороший доход, особенно его владельцу. Она растянула губы в улыбке, отслеживая мою мысль. — И давно в тебе разбушевался цинизм? — Просыпается периодически, просто в большинстве случаев я душу его огромной лапой. — Медведь, — София по-детски наивно и открыто хихикнула сама себе. Поток дыхания от смешка ураганом пролетел по моему горлу, вынуждая кожу покрыться мурашками. Я постарался отвлечься, переключиться, давая короткое напутствие: — Подумай об этом в свободное время, хорошо? Лекарства для Патрис дорогие, переезд в Германию тоже недешёвый, как и жизнь там. Подумай и забудь о гордости хотя бы на один момент. Пусть хоть перегрызут друг другу глотки, а ты будь выше этого. Стой на своём до последнего и не смей вручать им журнал из-за того, что они уже тебя достали. Жоффри после твоего отъезда проработал в журнале больше тринадцати лет, если у него не скопилось деньжат в банке, то это его проблемы, не твои. Ты не должна давать им спуск только потому, что они выкачивают из тебя все соки. — Ты не планируешь оставаться? Просто все время исключительно обо мне говоришь… Как будто тебя не будет. Я ощутил её напряжение и теплоту кожи. Голос срывался в истерику. — Буду. Конечно, я буду. — Тогда упоминай и себя, — буркнула София, зажмурившись. — Давай о чем-то другом поговорим, эта тема вызывает тошноту. Не хочу думать о своих родственничках, они в печенках уже сидят и никак выйти не могут. Такая странная реакция. Нечасто можно увидеть её в столь подавленном состоянии. Я осторожно провел большими пальцами сверху вниз по ступне, поглаживая гладкую кожу. Этого хватило, чтобы она осела и вернулась в исходящее положение, глубоко выдохнув. Мимические морщинки постепенно разгладились, лицо приобрело беспокойное, но сбалансированное выражение. Она взяла панику под контроль, сделав выбор в сторону себя, своего малыша и своего здоровья. Спустя несколько минут совсем расслабилась, не открывая глаз, заснула, пока я массировал подъем ноги, следя боковым зрением за общим состоянием своей пациентки. Мне сложно понять, что чувствуют беременные, но, наверное, это сильно энергозатратно — тому подтверждение отеки на ногах, быстрая усталость и дневной сон. Уже не впервый раз замечаю, как она дремлет пару часов после обеда, а потом продолжает выполнение задач. Всё это ново, непривычно, боязно для меня — я начинаю нервничать, что ей вдруг стало слишком плохо или думать о том, что именно могло её настолько вымотать до отключки организма. Видимо, это вполне нормально, а я, как и говорил отец, параноик. Мы сделали анализ крови и все оказались чисты. Значит, дело-таки в контакте Патрис с посторонним молодым человеком. Она на этот счёт наотрез отказывается говорить, а с Ридом я пока не наладил общение, хотя уже и пора. Нужно разбираться с этой ситуацией, но я пока не знаю, как подступиться, пока тест и отцовство официально не подтверждены. На все это нужно время, которого нет. София подавила полустон, заворочавшись. — Больно? — Приятно, — открыла глаза, пряча в кулачке зевок. — Мне показалось, ты перестал. — Почему я должен был? — Ну… Мужчины не любят этого, — она неловко пожала плечами, опуская взгляд и кивая подбородком в сторону своих пяточек. Я улыбнулся её словам, изогнув бровь. — Ты подходила у каждого личного спрашивала? — По разговорам знакомых поняла. — Глупые у тебя знакомые.

♬ Louis Tomlinson — Always You.

Домработница выглянула на улицу, окликнув меня: — Гарри, ужин сюда подавать или в доме накрыть? Я коротким взглядом оценил обстановку на небе и в воздухе. — Погода хорошая, можно в саду расположиться, Гретхен. Женщина улыбнулась и одобрительно кивнула, вновь скрывшись на кухне. Когда я приехал из Индии, Эджертон уже больше месяца порхала по хозяйству, зная все ходы и выходы. Она приехала из Нидерландов сюда десять лет назад в поисках лучшей жизни, оставив внуков и детей на родине. Вообще я заметил, что в Португалии огромное количество мигрантов, в то время как коренных жителей с каждым годом всё меньше. София платит ей хорошее жалованье, потому что сама в будни занята, а у Гретхен так ловко удаётся управляться с техникой и детьми, что диву даёшься, как она сумела приручить их банальной вежливостью и добротой. Длинные волосы цвета тёмного шоколада всегда убраны назад в лаконичной причёске, шею неизменно украшают бусы из белого жемчуга, худое тело — платья, обычно тёмных оттенков: болотные, бордовые, синие. Она считает, что носить яркие оттенки в её возрасте давно неприлично и вызывающе. — Вот почему она теперь к тебе напрямую обращается? Меня здесь не существует? — Я сам попросил не нагружать тебя, — снисходительно улыбаюсь внезапно проявившейся капризности в женском поведении. — Какая разница к кому она обратилась? — Большая. Они все любят тебя, а я в их глазах гиена, которая оттяпает руку. Что ты смеешься? Меня это раздражает. А то я не вижу, с каким трепетом она на тебя смотрит. Хоть бы раз на меня так глянула. Я между прочим этого больше, чем ты заслуживаю в нынешних обстоятельствах. — Того, что так на тебя смотрю я уже недостаточно? Любви хочется? — Хочется. Много. Я жадная. София нахохлилась подобно только что проснувшему пингвиненку. Надула щеки, устремив недовольный взгляд на Гретхен в противоположном углу заднего двора, когда та подошла с тарелками к столу. — У меня что, рога? Почему они все меня боятся? — Ворчунья. Виноград будешь? — Буду. Отдай тарелку. Я, все ещё беззлобно посмеиваясь, вручил ей тарелку с фруктами и ягодами, заостряя внимание на надутых щеках. Хотелось поднять настроение и в то же время, чтобы она оставалась раздраженной. Странное чувство, никогда его раньше не испытывал. Просто София была… славной. — Вместо того, чтобы ворчать почем зря, подумай о том, как хорошо у тебя попка сохранилась, а у них — вряд ли. Сразу легче станет. Она закатила глаза, но визуализировав озвученное в голове, не удержалась от улыбки, осуждающе толкнув меня локтем в живот. Заела злость виноградинкой. В глазах появился такой родной, знакомый, хищный огонёк. Она любит эту игру. — Ты лично проверял? — Интуиция. — Извращенец, — цокает языком, склоняя голову набок, и не отрывает от меня прямолинейного взгляда, способного разрушить стену из равнодушия без особых усилий. — Я прямо затылком ощущаю все твои грязные мыслишки. Хочешь затащить ее в свое логово, паучок? Это прозвучало издевательски и неожиданно. Я позабыл, что игра ещё не закончилась и сдался, рассмеявшись. — Ты завтра свободен? — она взглянула на меня с нежностью, развеяв веселость так же лихо, как и нагнала её. Существует в любимых людях некое очарование, не присущее другим. Не имеет значения, мужчина или женщина, человек для тебя особенный или который к тебе относится особенно. Малейшие изменения его лица или поведения замечаешь сразу, они влияют на тебя и тогда чётко осознаешь, почему проникся — никому другому не под силу заставить испытывать такие эмоции. Её мягкость, обращенная в мой адрес, выращивала крылья за спиной, запускала мурашки и бабочки под кожу, все вместе и сразу. В одну секунду они способны ввести в заблуждение и вывести на свет. Только что я смеялся, а уже сейчас смотрю на неё, как влюблённый идиот, ведь она спрашивает осторожно, словно выверяет каждый последующий шаг. И вот почему даже самые холодные мира сего утихомиривают рычащего зверя внутри, становясь плавленым сырком. Эти глаза напротив! Вся вина на них! Чертов идиот. — Вечером состоится презентация книги наконец-то. Так уже устала с ней возиться, кто бы только знал. На такие мероприятия обычно приходят с семьей, я малых уже предупредила. Не сильно они любят подобные вылазки, но обещали ради меня постараться вести себя прилично. Я подумала, если ты не занят, возможно, тоже захочешь сходить? — А ты хочешь, чтобы я пошёл? — Ты специально так испытующе смотришь? — Беременность тебе к лицу, — спокойно поясняю. Я даже не приукрашиваю. — Мне нравится на тебя смотреть. Она отвела взгляд, нервно посмеиваясь: — Только не нужно мне такие подарочки каждый год дарить, ладно? Вынашивать твои гены мне не так просто, как кажется на первый взгляд. Какая лаконичная фраза, чтобы убить всё живое внутри и превратить в груду хлама. — Зачем ты говоришь так? Я понимаю, обида не может исчезнуть за несколько месяцев, если не ушла за много лет, но все же. Как ты можешь с такой издевкой говорить о «моих генах»? Здорово, что у тебя нашёлся кто-то лучше меня, кто точно станет хорошим отцом, но хотя бы из вежливости могла смолчать. Неужели ты сама не чувствуешь? Мне больно, что я все это потерял. София непонимающе нахмурилась, собираясь съязвить, но зажала язык зубами, остепенив себя. Внимательно всмотрелась в мои глаза, будто искала там интересующие ответы. А меня уже трясло от злости. Зубы выстукивали дробь. Опять эта игра на публику. — Какой другой? О чем ты? — Не вынуждай меня озвучивать грубости, — шиплю и сам задыхаюсь от этой кислоты. — Тот, чей ребёнок в твоем животе. — А что мне делать, если он твой? Поэтому «твои гены». Ты уже второй раз упоминаешь о каком-то другом человеке, но я ничего не понимаю, честно. Меня припечатало к стене дивана. Внешний мир, как и моё собственное тело, перестал ощущаться живым. Ухом я слышал, как спускаются дети, как садятся за стол, как странно перешептываются о том, стоит ли позвать нас, но Рид сразу же присекает подобные направления беседы, указав, что мы способны сами разобраться, хотим ли есть. Девочки ещё что-то сказали и утихли, а я ничего не разобрал, потому что вертелся в вакууме, как хомяк в кольце. — Ты же сама сказала, что был кто-то кроме Ганса. София закатила глаза. — О себе ты забыл? Да и с чего бы я… Стайлс, ты хочешь сказать, что поэтому уехал? Что произошло с твоей головой? О чем ты думал? Что я с Гансом встречаюсь тайно от тебя? — А что ещё я должен был подумать, когда ты с ним разъезжаешь на такси в неизвестном направлении, когда он общается со мной снисходительно, когда он прилетает к тебе из другой страны и представляется твоим женихом? Пусть спасибо скажет, что я ему пятак прямо в больнице не начистил за подобную вольность. Она приподняла брови, выражая крайнюю степень негодования. Прикусила зубами внутреннюю сторону щеки, томительно и глубоко о чем-то задумавшись. Все так же сидя подле меня, Лимонже как будто перенеслась в другую галактику и стала такой чужой, отстраненной, пустой, будто жизни в её теле не осталось. А я все собирал факты воедино, но они распадались в ладонях подобно ломкому шиферу. Я поверить не способен, что мог сам себя накрутить до белой горячки. Не мог же я так ошибиться, все одно к другому подходило соизмеримо по миллиметру. Не бывает таких совпадений. Но если вдруг все так, как она говорит, то… У меня кастрюля вместо головы на плечах. — Эти два месяца ты был уверен, что я переспала с кем-то на стороне? Я промолчал, стараясь не смотреть не неё. Подозревал количество отвращения и презрения, которое сейчас обрушится, и молчал. Смотрел на поглощающих пищу детей, понимая, что теперь она имеет право запретить мне видеться с ними и приходить в этот дом. И я знаю, что она будет права, я бы сам так же поступил, но слова её никак не усваивались в моей голове. Мои гены. Мой ребёнок. Там сейчас, в том теле, о котором я так хотел заботиться, мой ребёнок. Самое несносное, что я сам уничтожаю все, что мне важно и дорого, я сам — единственная причина, из-за которой все и всегда слетает с катушек. Даже когда я порываюсь все исправить, только сильнее порчу. Вот как в этой ситуации теперь объяснить, что я делал это не со зла, что я сам запутался и сбил себя с толку? Ведь были же подтверждения моей правоты, они были! И мне опять начинать все сначала. Ни одного цензурного слова в голове не присутствовало. Хорош любовничек, ничего не скажешь, преданный, главное. Чуть что, сразу готов ушат обвинений вылить на голову. София поймала холодными ладошками мой подбородок, разворачивая мое лицо к себе. — Я же приходила в спальню затем, чтобы о ребёнке сказать. В конце концов, наорал бы на меня, выкричал в злости свою ярость. Я бы услышала эту ерунду и разубедила бы тебя. Ревнивец сумасшедший. Сумасшедший, — повторила шёпотом, чтобы звучать убедительнее. — Мы ведь договаривались обо всем говорить, помнишь? Ты был первым, кто сказал, что в беседе мы сможем во всем разобраться, поддержать друг друга, идти вперёд вместе. Мы договаривались. Почему же ты позволил им поглотить тебя и забрать у меня? Я судорожно сглотнул. Потерся щекой о линии на ее ладонях, закрывая глаза. Не предполагал, что процесс может быть таким болезненным. В окружающем мире ничего не изменилось: дети все так же стучали вилками, Гретхен подносила то морс, то сладости, солнце окрашивало своим уходом небосклон, вытворяя кровавое месиво. Почему люди не способны уходить так же красиво? Все вокруг как назло звучало тихо, степенно, сонные бабочки летали вокруг закрывающихся на ночь бутонов цветов, в отдалении разносилось пение птиц и гул проезжающих машин. Мир звучал, слышался и благоухал всевозможными ароматами, но на фоне его безмятежности моё сердце мерещилось кувалдой в наковальне — так гулко и беспощадно оно билось изнутри о грудь. Близкое присутствие Софьи усугубляло положение, ведь я настраивался отпустить её, потерять в очередной раз. — Мой? — Разумеется, твой. — И никого больше нет? — Никого и не было. Как ты себе это представляешь? Ты со мной находился постоянно. Если заметил Ганса, когда он только-только приехал, неужто не заметил бы, появись у меня кто-то внезапно? Внутри расцветало крошечное и хрупкое облегчение. Ни с кем больше не была близка. Никому не позволяла перейти границу. Да и кто бы посмел? Утраченный вид полотна приобрел законченные очертания, все сложилось воедино и предстало в полнообъемном формате. Она моя и всё это время была моей, эти месяцы в бешеном опьянении от моего рассудка терпеливо ждала возвращения и сохранила внутри чувственность. Я знаю, её надменность и острый язык иногда играют не на руку, раздражают, вызывают кипу отрицательных эмоций, но при всем этом её действия разъясняют причину обиды или поддержки. Она всегда максимально честна и прямолинейна, если человек не нравится ей или откровенно бесит, что не раз демонстрировала на моем примере, на брате и бабушке. Но если уж так случилось, что ты по какой-то причине стал не безразличен этой невыносимой женщине, она пожертвует пусть не всем, но многим тебе во благо. Потом, конечно, выгрызет сердце, но это уже после того, как отдаст своё. София отстранилась, поднимаясь на ноги, вновь оставляя меня в потерянном состоянии. — Куда ты пошла? — Жди здесь, — вот и всё, что я получил в ответ. Когда она вернулась с белым продолговатым градусником и какой-то квадратной фотокарточкой в руке, волна липкого страха прокатилась по телу. Я заставил себя подняться, обреченно сникнув. Щекотка скупо и плавно разливалась по груди. Всем моим вниманием завладела Лимонже и её губы, формирующие слова. — Поздравляю, через семь месяцев ты станешь папой. В четвёртый раз, — она развернула ко мне снимок УЗИ, пальчиком указав на правый угол. Она не любит меня. Она привязана. Воспоминаниями, эмоциями, болью, страстью. Она обязана детьми. Но я сделаю все возможное, чтобы она в самом деле полюбила. Чтобы знала, что меня есть, за что любить, а не выдумывать это в своей голове, оправдывая мои тупые поступки. Я ведь только говорил, что хочу любви этой семьи, но ничего не делал, чтобы заслужить её. Оставался собой, вёл ту же рутину дней. Поэтому ничего не менялось. Я потянулся вперёд, крепко обнимая, притягивая к себе мягкий и податливый сверток из эмоций, плотно закрыв глаза. Папа… эти слова потрясли меня так, словно я схватился за оголенный провод. Она беременна от меня. Беременна, боже. Меня затопило счастьем, резким, острым, теплым, как ласковый прибой. Неуклюже застыв с имеющейся инфорацией на руках, я осознал, что мне теперь станет трудно — невероятно трудно — смотреть на нее беспристрастно. — Просто будь. Когда бок о бок идём, все как-то ни по чем. И дедушкину смерть пережила, и бабушкин пожар, и её умственный сдвиг, все по плечу. А сама рассыпаюсь на части. Недавно чашка разбилась, так я плакала целый день, хотя что там той посудины. Мне не сложно одной, мне сложно без тебя. Я только тебе так говорю теперь, — доверчиво шепчет, повернув голову и задев носом мою щеку. — Для Кары у меня все под контролем и даже ни капелюшечки по тебе не скучаю. Вру, конечно, но не хочу, чтобы она знала. Я улыбнулся. Да уж, эта подружаня невысокого обо мне мнения. Но кому до него есть дело? Провожу большим пальцем вдоль изгиба подбородка, поднимая лицо Софи к себе, потому что хочу на него смотреть. Когда мы с отцом созвонились после моего внезапного исчезновения из домика в горах, он упрекнул, что я утратил голову и всякое ощущение реальности. Это правда. Я в самом деле потерял. Мне все равно на журнал, на разборки Жоффри и Бернадет, на свирепость моих родителей и ярость близких людей Софи. Нет дела до противостояния с детьми, которое, наверняка, принесёт ещё немало хлопот, судя по взглядам, прикованным к нам сейчас. Даже отсутствие работы и стабильного заработка обходит стороной и не касается мозга, потому что все, чем он заполнен в данную минуту — мы… Мы. — Как же мне тебя не хватало, твоей энергии, твоей силы, твоего присутствия, которое само собой ощущается в комнате, — София укуталась лицом в мою шею, поднимаясь на цыпочки. — Ты бы не думал обо мне так, не встань я в позу с самой первой встречи. Мы с Лезарком обсуждали это, он сказал, что потребуется много времени, чтобы вычеркнуть из сознания все то, что мы друг другу причинили. Я готова потерпеть, пока все образуется. Прости мне мой характер, я не хотела, чтобы так получилось. Я злая и агрессивная, но я правда не хотела такого финала. Никакого финала не будет. Нам нужно было время переварить случившееся — мы это сделали и приняли каждый свое решение. Безусловно, мне бы хотелось, чтобы это время пролетело быстрее — мы упустили почти два месяца, которые могли сблизить нас сильнее. Но кто знает, не разрушило ли это всё до самого основания. Я ощущал, какими хрупкими являлись наши отношения, сколь легко их привычный покой можно было превратить в пепел, до чего нестабильная обстановка задержалась в воздухе. Она влияла, без сомнений, на весь окружающий мир: на друзей, которые не понимали, что происходит; на детей, потерявшихся в наших ссорах и постоянных упреках. Лучше бы нам выяснять все личные неурядицы вдали от их глаз, но уже прошлого не изменишь, стоит как следует позаботиться о будущем и настоящем. Теперь, когда наши мысли о дальнейшем пути совпадают, нет времени раскидываться негативом во все стороны, он окружает нас и без нашего влияния. Выгоднее сконцентрироваться на положительном опыте, прекратить искать виноватых, потому что виноваты все, а направить силы на изменение общего настроения внутри семьи. Оно, как я успел заметить, пострадало и стабильно держится на нуле: дети не доверяют мне, осуждают мать, до них потихоньку доходит дикость того, как складывались наши отношения много лет подряд. И если мы с Соней уже двигаемся вперёд, то они лишь ступили на тропу принятия наших поступков в прошлом. Разумеется, сейчас будут злиться на меня, выплескивать агрессию и даже ненавидеть, но если запастись терпением, все наладится. Наша задача, как людей взрослых и опытных, вывести их из дремучего леса, куда завела наша же неосторожность. Упорный труд рано или поздно будет вознагражден, а ребята, становясь старше, перестанут плеваться ядом и всё поймут, как понял я своих родителей.

♬ The Weeknd — Scared To Live.

Больше всего на свете мне хотелось закрыться с Софией в спальне, чтобы нам никто не мешал, поговорить обо всем спокойно, без суеты и давления, обнять, прижать к себе, как мечталось столько времени. Но пришлось задержаться с почтой и письмами, а она уснула и тревожить её казалось капризом, а не потребностью. Я уединился на кухне с ноутбуком и принялся перечитывать весь хлам, пришедший за последние дни: реклама, предложения подзаработать без «особых» усилий, рассылка. Среди груды мусора нашлось пару толковых писем о работе, правда звали меня в задницу мира, а такой вариант мне не подходил. София не станет жертвовать своим временем и комфортом ради моих амбиций или худо бедно приличных должностей с хорошей зарплатой. Я вспомнил о том, кто занимает пост гендиректора в «Бомонде» и принялся искать информацию в интернете, штурмуя сайты и просматривая фотографии. Ни одной мысли в духе «он мог измениться» не присутствовало в моей голове. Я знаю, что таким невыгодно меняться, они остаются верны своей истинной натуре и ублюдочному характеру. Ума не приложу, как ему удалось запудрить Софи мозги с её скептицизмом ко всем и каждому. Вероятно, уязвимость от беременности, моего отъезда, одиночества повлияли на мировосприятие. Не стоит забывать, что этот ушлый засранец потребовал должность за свои показания в полиции. Мне нужно добраться до него и поговорить лично. А заодно и с Мерсье встретиться, чтобы он подсказал, как законным путем убрать этого мистера от невменяемой и оттого ранимой психики Берни. — Ты почему до этих пор не ушёл спать? — две руки обняли мою шею сзади, к затылку прижались тёплые сухие губы. — Я встала таблетку выпить, а тут свет горит. Что-то случилось? — У тебя излишне тревожное состояние, детка. Чуть что, сразу должно плохое приключиться, — слабо улыбаюсь сонному личику, сворачивая браузер с экрана. — Всё в порядке, я занимаюсь поисками работы. — Почему ты не можешь заниматься журналом? Все-таки не хочешь возвращаться? Сильно они тебя обидели, да? София провела пальцами по моему виску, расправляя кудрявые волосы. Втиснулась в спину животом, чуть наклонившись вперёд, чтобы найти опору. Я качнул головой, задумчиво поджав губы. — Дело не в моих чувствах к редакции, коллективу и самому журналу. Бернадет, Жоффруа и сложившаяся ситуация не причём. Просто… Понимаешь… Блин, ну, не может главный редактор журнала жить в другой стране! Это не стыкуется с внутренними устоями издательства. Главред должен контролировать все процессы, с ним должны советоваться, к нему должны иметь свободный доступ. А как мы будем общаться с подчиненными, если я уеду в Германию? По скайпу? А утверждать номер? Все это бред, далекий от реальности. Поэтому я проверяю сообщения, вдруг появилось что-то свежее и подходящее. — Зачем тебе ломать себя, когда ты можешь жить во Франции и заниматься любимым делом? Весь мой план в голове будто посадили в лодку и оттолкнули от берега. Воздух в легких закончился. Я ведь знал, что так и будет. — Ты хочешь поехать в Германию с детьми одна? — Я вообще не хочу ехать в Германию, — фыркнула Лимонже, укладывая подбородок на мою макушку. — Но придётся хотя бы на первые пару недель, пока Патрис обследуют и назначат лечение. А потом мы можем приехать в Амальрик. Если я правильно понимаю систему, таблетки выдают комплексно, на определённый период. Нам совсем необязательно жить в Германии, достаточно прилетать раз в два-три месяца на осмотр врачей. — Подожди, стой, я не успеваю за мыслью, — перехватываю её руки, убирая от своего лица. Дергаю головой в сторону, разворачиваясь на стуле, чтобы видеть перед собой лицо и эмоции. Притягиваю Софи к себе, позволяя сесть на свое колено. — Ты готова переехать во Францию ради меня? Она откинула голову назад, глубоко вздыхая. — Не совсем так. Несколько дней назад мне звонила Линда — ей рожать через месяц-второй, Жо готовят к операции. Она не может поехать, а мне все равно придётся быть там с дочкой, вот и просит побыть с ним сложный период, пока он не оклемается. Непонятно, что будет с бабушкой, сиделка говорит, она последние недели сильно бедокурит, не хочет принимать лекарства. Нина уже не знает, что с ней делать и просится подписать её заявление об увольнении. А кого мне на замену взять? Гарри, все рушится, я не могу сидеть в домике и говорить, что никого внутри нет. Я несу ответственность за большое количество людей, и если… если я сольюсь, они останутся одни. Я потеряла папу, маму, дедушку, морально — бабушку. Что от меня останется, если я потеряю брата? Да, у нас не такие тёплые отношения, какие должны быть у родственников, но я вспоминаю, какие чувства испытывала, стоя у гроба Николь, и понимаю, что не хочу ощущать их снова. Это просто… Этого слишком много, если вспомнить, что я вообще-то беременна, а мои дети сейчас совершенно неконтролируемые. У меня крыша поедет, если ничего не изменится или не придёт хотя бы чуточку в норму. Я знаю, что моему приезду никто не обрадуется, что расползутся слухи по углам опять, что эти косые взгляды начнут сопровождать, но если поставить на чашу весов рядом жизнь и смерть, здоровье, равновесие и баланс, все остальное кажется таким мизерным. В конце концов, мне не обязательно выходить за пределы твоего дома без надобности. Я, до этого смотревший в окно, почесал щеку о её обнаженное плечо, прислонившись к нему в попытке снять слой тягостного груза. — Слушай, а что если нам перебраться в Париж? — озвучиваю внезапно пришедшую в голову мысль. — Дети смогут пойти в школу, ты — доходить срок и родить в хорошей клинике, мы — арендовать здание для издательства. От Амальрика всего пару часов на машине, ты сможешь к родным хоть каждые выходные ездить. Из Парижа до Берлина на самолёте, на машине, на корабле тоже быстро можно добраться. А Бернадет… Пусть в нашем доме живёт, пока ваш не отремонтируют, я все равно вещи заберу с собой. Что скажешь? София задумалась. Было видно, что такая идея её голову ни разу не посещала. Как и мою. Я всегда отметал Париж как место жительства из-за грязи, но ведь жилье можно снять в благоприятном районе, отыскать достойную школу и тогда всем такой вариант покажется комфортным. — Нужно с детьми посоветоваться, — предлагаю, запоздало услышав женское эхо. София улыбнулась схожести наших мыслей: — Нам следует подумать об этом более тщательно. Но если в итоге могло бы выйти, как ты сказал, я бы согласилась на такой шаг. А что за работу тебе предлагают? — Уже полгода меня преследует французский публицист. Говорит, что читал все мои статьи и хочет, чтобы я написал книгу, но все это ерунда, я не отношусь к этому серьёзно. — Почему? Не видишь себя писателем? — Скажешь тоже, — я нервно хмыкнул, захлопывая крышку ноутбука. — Ты лекарство так и не выпила. — Нет, теперь ты подожди, — воспротивилась Лимонже, припечатывая меня спиной к стулу. — Почему ты не хочешь попробовать? Перед тобой сидит литературный агент, ты можешь сказать мне правду. Я усмехнулся. София могла бы использовать другой аргумент. Например, любимая женщина или мать моих детей, но мне кажется, она ещё сама боится думать об этом всерьёз. Внезапно проснувшаяся нежность побуждает обнять её крепче, оплетая ладонями живот. Изменения мельчайшие, но я уже их вижу. Понимание, что она носит в себе дитя, которое вскоре появится и будет взрослеть на моих глазах, рождает непривычные ощущения. Оно прямо сейчас там, внутри, развивается и обзаводится жизненно важными органами, скоро его сердце будет стучать. Почему я раньше никогда не думал об этом в таком ключе? Ведь женщины обладают невероятной особенностью, в которой скрывается столько силы. Они в состоянии выносить, родить, кормить, воспитывать своего малыша и при этом продолжать вести обычную жизнь. Нам, мужчинам, никогда не достигнуть такого же единения с ребёнком, потому что он буквально находится внутри матери, от неё зависит, насколько здоровым и полноценным он родится. Я посчитал нужным сказать ей об этом прямо сейчас: — Я забираю у тебя алкоголь не потому, что мне нравится управлять тобой или я пытаюсь таким образом подчинить тебя себе. Родишь, закончится период кормления — и хоть по бутылке в день вливай в себя. Нет, ну, не в таком количестве, конечно, но я имею в виду в целом. А пока он внутри, пожалуйста, береги себя, заботься о себе, не рискуй своим здоровьем в угоду тому, что не принесёт пользы. Не кури, не нервничай понапрасну — это не скажется на вас положительно, а ситуация потеряет актуальность уже через минуту. София моргнула, будучи неготовой к резкой смене темы беседы. Робко кивнула, мешкаясь с ответом. — Я постараюсь. Теперь идём спать. Полночь на часах, а вставать рано. — Именно поэтому ты сейчас выпиваешь таблетки и идёшь к себе. Не хочу тебе мешать. — Ты говоришь так, будто я уже располнела и занимаю большую часть кровати. Я засмеялся. Женщины. О какой же чепухе они всегда зазря волнуются! — Обещаю обнимать тебя, даже когда нам придётся купить дополнительную кровать. — У тебя рук не хватит, — пробормотала Лимонже сквозь смущение, но из моих объятий все же не стала выбираться.

♬ Harry Styles — Fine Line.

День и правда выдался не из лёгких. Подъем в шесть утра, пробежка, душ, готовка завтрака, пробуждение детей, шум и гам, очередь в ванную и конфликты на нервной почве. Долгие сборы и упреки друг друга в медлительности. Софье повезло — она уехала в десять, мне же пришлось везти Рида к репетитору, Патрис — к доктору, Розет с енотом на приём к ветеринару. Потом круг повторился: забрать Рида от преподавателя, заехать за Патрис после обследования, захватить Розет со спящим после наркоза животным. Дальше предстоял рейд по магазинам в поисках торжественной одежды, и если нам с Ридом достаточно было посетить одного магазина и выбрать два костюма, то для девочек вырисовывалась гигантская проблема в отсутствии «вдохновляющих» нарядов. В каком-то смысле это было весело, потому что я вспомнил будни в «Бомонде», где фотографы и стилисты ныли похожим тоном об отсутствии мотивации работать в таких отвратительных условиях. Домой мы вернулись только после обеда, немного успокоились и осели, для этого я ввел «тихий час» подобный больничному, в ходе которого на шестьдесят минут два этажа и коридоры погрузились в безмятежность первого летнего дня. А потом всё опять горело в руках, злилось и рвалось, причёски не хотели укладываться, туфли неприятно сдавливали пальцы, рубашки натирали хрустящей новизной кожу. Одним словом, не такого я ожидал от сожительства с детьми, зато сотни мифов развеялись перед глазами и в голове. До меня дошло, что дети — это постоянный источник проблем, нытья и недовольства. Никогда не можешь предугадать, какая реакция появится на их лице в следующую секунду. Ожидаешь радости, а они закатывают глаза; хочешь увидеть восхищение, а получаешь возмущение; опасаешься раздражения, а они смеются. Постоянные карусели. И даже их возраст, казалось бы, уже адекватный только усугубляет положение — у них ведь теперь на всё есть Собственное Мнение. Ох, к концу дня у меня разболелась голова. Другая часть разума понимает, что это временные трудности, что это закалит и многому научит, поэтому вместо срывов я пытаюсь подмечать разное поведение, чтобы не удивляться, а знать, на что способны мои дети и как они воспринимают внешний мир. К ресторану мы прибыли за полчаса до начала презентации. Я, ещё подъезжая, сквозь тёмные стекла окон увидел силуэт Софи, склонившийся над столом со стройными рядами книг и что-то подписывающий на форзаце. Чересчур тесное платье с длинными рукавами в черно-красную крупную клетку обтянуло изящную талию, как вторая кожа. Изначально на ум пришла мысль, не вредно ли это для малыша, но я вмиг одернул себя, напоминая, что Лимонже не стала бы носить то, что как-то повлияет на её интересное положение — уже ведь была беременна, знает все нюансы. Радовал лаконичный вырез декольте, не открывающий грудь, и скрытые от посторонних глаз хрупкие коленки, делающие её совсем юной. Тонкий каблук шоколадных лодочек удерживал стройную фигуру и автоматически выпрямлял осанку, вынуждая держать плечи ровно. Она повернула голову, указывая официанту, куда ставить бокалы с шампанским, и в приглушенном освещении люстр сверкнули серебряные серьги в виде застывших капель, зрительно удлинняющих тонкую шею. Больше украшений не было, разве что крошечный серебряный браслет на запястье, который под платьем практически не заметен. Лимонже перевела взгляд на нас и махнула ладонью на вход, показывая, как обойти здание, чтобы попасть внутрь. Первой забежала Розет, вся на эмоциях и с ощущением праздника. Она выбрала для себя однотонное хлопковое платье жёлтого цвета с замшевыми босоножками, белый клатч и серьги из металла со стразами, приятно оттеняющие зелёные глаза. Свои длинные волосы попросила меня заплести в два колоска, чтобы открыть лицо и с тем избавиться от нужды постоянно откидывать пряди на спину. Дальше сдержанно и скромно вошла Патрис, с опаской оглядываясь вокруг. Я чувствовал — ей некомфортно находиться в подобных условиях вечера, несмотря на то, что внешний вид полностью соответствовал событию: серый хлопковый топ без рукавов, брюки-дудочки с завышенной талией кремового цвета, миниатюрная сумочка в виде шара гармонирует с кожаным ремешком часов на запястье и нежно-розовым кольцом с кабошоном. Риду, в отличие от девочек, было глубоко наплевать на помпезный антураж ресторана, на серьёзные лица официантов, суматошно бегающих с подносами и сервирующих столики. Его вольготная походка, уверенный шаг, напускное величие в дорогом черном костюме с бабочкой на шее вызывали у молоденьких и неопытных официантов ещё больше нервозности до трясущихся пальцев, будто прибыл ребёнок очень важного человека. Что отчасти было правдиво. Я усмехнулся про себя, заходя вслед за детьми, взглядом изучая интерьер зала и внешний облик прибывших гостей. Представительницы высшего света с активной жизненной позицией поймали меня в сети, оценивая от ушей до щиколоток. Придирчиво осмотрели выглядывающие татуировки из-под расстегнутого воротника черной рубашки и закатанных до локтя рукавов, словно размышляя, достоин ли я их внимания. Незнакомая брюнетка с фотоаппаратом в руке как-то особенно пристально бравировала меня прищуренным взглядом, заострив все свое внимание на моем лице. Одетая в стиле преппи: лоферы, строгая сорочка, клубный блейзер и джемпер в ромбик, она напоминала ученицу Ельского университета, но по всей видимости выполняла роль фотографа. Стоящий рядом с Софией мужчина постоянно склонялся к её уху, что-то нашептывая весьма живо и энергично. Лимонже испытывала неприятные эмоции — это стало заметно по постоянно вздрагивающим плечам и раздраженно закатанным глазам. Я сразу понял по её лицу, что это и есть тот самый автор, который чересчур назойлив и нетерпелив в отношении всего, что касается выхода его книги. Ему подавай успех сейчас, здесь и побольше. Элегантный костюм из шелка, украшенный замысловатым трёхмерным изображением служил способом отвлечения от дерганных мышц лица, но то, что ему требовалась помощь психологического характера и так ясно, как божий день. Может, дать ему номерок Ганса? Я поймал одного из официантов на полпути, взял с подноса два бокала белого вина, и направился вызволять Софи от дурной компании. — Добрый вечер, — протягиваю мальцу алкоголь в надежде, что хотя бы он сумеет его успокоить. — Гарри. — Антонио, — простучал зубами тот, но на рукопожатие ответил. — Спасибо. Вы скажете вводное слово? — Он мой парень, а не критик, Тони, — снисходительно пояснила София. — Простите, я не знал. …Я тоже. — Приятного вечера. Надеюсь, вам все понравится. — Выдыхай, Тони, со мной не нужно держать спину ровно. Я тут не для того, что кидать в тебя своё «аргументированное мнение». Так что пусть вечер будет приятный для всех, и в первую очередь для тебя. Сегодня это для тебя. — Да, конечно, — кивнул мужчина, дрожа под слоями своего роскошного костюма. — Пойду встречу остальных гостей у входа. — Тяжёлый случай, — приподнимаю брови в абсолютном бессилии, делая короткий глоток вина. — Да и черт с ним. Мне нравится, как ты выглядишь. София облизнула губы, уставившись на мои. — Может, ты поприветствуешь меня или мне ждать, пока ты со всеми перезнакомишься? Порываюсь обнять её, но она не позволяет сделать задуманное, обхватывает одной ладонью моё лицо, приникая к губам. Острые ноготки впиваются в скулу, удерживая нас на одном расстоянии друг напротив друга. Кровь отхлынула от кожи и та потеряла природный румянец. Неожиданная решительность, с которой она потянулась ко мне за поцелуем, лишила жеманности, пробуждая целый спектр чувств и эмоций внутри. Вот ведь правду говорят — куда женщина направляет, туда мужчина и готов идти. Если он не дурак, само собой, и понимает намеки. Я провел рукой по её спине, подталкивая к себе ближе, ощущая, как она затрепетала, вжимаясь в мой живот своим. Выдохнула тёплый воздух, согревая им подбородок, оттягивая к себе мою нижнюю губу. Гладкая кожица послушно покраснела и вспухла от чувсвенной ласки, пальцы поднялись по позвонку к лопаткам, крепко обнимая податливое тело. Теплота, просочившаяся сквозь ткань одежды отзывалась тысячами мурашек и покалыванием маленьких иголочек где-то глубоко внутри. Видеть, чувствовать, вдыхать её снова было больше, чем банальное «приятно». Мне требовалось это на подсознательном уровне, чтобы знать — она все ещё моя, огонь никуда не делся за дни разлуки, а приватный мир между нами все ещё имеет для нас обоих значение. Ощущать её тотальную взаимность — что-то за гранью, от чего невозможно отделаться и забыть. Каждая ночь стоит перед глазами, каждое касание, каждая болезненная вибрация. Мир между нами есть, он дышит, источает аромат, имеет особый привкус. Мир между нами нужно чувствовать, а не анализировать. Я понял, зачем она это сделала, стоило Лимонже отстраниться — все женщины вокруг втыкали глазами ей в спину злостные кинжалы. Её всегда приводил в восторг этот спектакль. Ей нравится играть роли, выводить из себя, ввергать в шок, вызывать эмоции, привлекать внимание. Её будоражит присутствие зрителей. Я решил подыграть и куснул ранимо открытую косточку ключицы. Она откинула голову назад, тяжело вздыхая. — Скучала по тебе. Без тебя было тоскливо. — А с кем ты пыталась вести себя развязно? — С Гансом, например. Только он примерный семьянин и когда пытаешься расшевелить, его мир трескается пополам. Я довольно ухмыльнулся, проводя большим пальцем по пятнышку на бледной коже. — Тогда тебе со мной повезло. — Мне очень повезло, — мечтательно протянула София, растягивая фразы по слогам. — Не хотела, чтобы ты ревновал, выбрала закрытый наряд. Цени это, а то ведь могу иначе наряжаться — от кавалеров отбоя не будет. Умрёшь от ревности. — Его и так нет. Мне требуется запастись терпением. И спичками с канистрой бензина на случай его потери. Мы синхронно засмеялись. — Девочки выглядят потрясающе, теперь я знаю, что могу оставить их со спокойной душой. А Рид — копия тебя в детстве. Как тебе удалось уговорить его на костюм? — Кого ты собралась оставлять? — встревоженно сжимаю тонкие пальцы, возвращая внимание Лимонже к себе. — Ты будешь жить с нами радостно, счастливо и до самой старости. А Рида мне не пришлось заставлять, он увидел мою примерку и сам захотел выбрать для себя костюм. — Я знала, что так будет, — кивает София, поглаживая вытатуированный крестик на тыльной стороне моей ладони. — Им нужен твой пример рядом на постоянной основе и все будет приходить в норму само собой в свое время. Оставляю крошечный поцелуй на её костяшках, поднося ладошку к своему лицу. Перевожу глаза на писателя. — Он не сильно испортил тебе настроение? — Уморил жутко. Я и без того с самого утра здесь на ногах, а ещё его жужжание… Я уже не дождусь, когда закончится этот вечер, я получу свои деньги и распрощаюсь с ним. Не перевариваю на дух маменькиных сынков, — с жаром вспыхнула она. — Неужели нельзя взять себя в руки и вести, как подобает взрослому человеку? Ещё эти акулы местного высшего света. Ни ума, ни внешности. — Вот теперь я узнаю свою Софию! — Твоя, Гарольд, твоя, — устало кивает, на прощание целуя меня в щеку. — Прости, мне придётся оставить вас ненадолго, чтобы произнести речь. Наш столик второй в левом углу. Ни в чем себе не отказывай, все уже оплачено. Я постараюсь скоро присоединиться. Какой-то необычайной обреченностью было пропитано это мрачное и тихое «твоя», будто она долго боролась с собой, все отрицала, но в результате не сумела победить свои чувства внутри и попросту смирилась с ними, отдавшись под мою ответственность с надеждой, что это не уничтожит её окончательно. Я наблюдал, как она поднимается на сцену, поставленную в центре специально для того, чтобы выделить говорящего на фоне присутствующих в зале. Наблюдал и думал, как долго нам пришлось идти, преодолевать сотни барьеров, чтобы сейчас стоять друг напротив друга с переполняющими грудную клетку чувствами. Были ли они раньше, в церкви на похоронах Николь, когда мой палец обогнул её ладонь? Находились ли они в нас, когда она впервые оказалась в моей спальне? Может, мы всегда были влюблены, но не всегда были парой? А сейчас мы — пара? Мне хотелось бы это прояснить и свыкнуться с мыслью, но это после, когда мы будем одни, а дети отправятся спать. София говорила, что горда работать с талантливыми людьми, а я гордился ею, ведь именно благодаря её усердию книги находят своего читателя. Количество проделанной работы не окупает и десятая часть её гонорара, но я понимаю, что она занимается этим не только из-за денег, её влечет сам процесс: прочтение новой литературы, знакомство с авторами, долгие обсуждения способов привлечения внимания к произведению, распространение среди разных возрастных групп, даже презентации, отнимающие силы, приносят ей удовольствие. Это выдают горящие глаза, порозовевшие щеки от прикованного к ней внимания — она любит быть в центре; с каким восторгом зачитывает цитаты, особенно зацепившие нутро; как объясняет, что её саму привлекло в книге и почему она считает важным дать творению жизнь, показать другим людям. Я люблю её. Боже, мне казалось, я осознаю это, когда она родит мне ребёнка, откроет какой-то секрет или внезапно… внезапно что-то произойдёт и на меня опустится озарение — вот, это она, это любовь. Но это приключилось, когда она рассказала о дурацкой книге придурковатого автора! Ересь же, такого быть не должно, но, черт возьми, именно это я и испытывал, стоя под сценой и глядя на неё снизу вверх. Моя женщина. Я ведь действительно ни грамма не знал о ней, о её жизни — нападки были заслуженными, она была права. Я не видел раньше, с какой любовью она относится к животным, к ребёнку соседей, к растениям в своей теплице, к книгам. Её любовь вызывала любовь во мне, передавалась подсознательно, открывала её грани, увлечения, страхи. Все это вместе составляло цельный образ Софи в моей голове. В ней было, что узнавать и во что всматриваться, река не была пустой, как я тревожился поначалу, её волны и глубина говорили о многом кто по-настоящему стремился познать сущность, а не внешнее неспокойствие. У Лимонже были причины вырасти той, какой она впоследствии и стала, все закономерно. Мне захотелось сделать её счастливой.

♬ Niall Horan — Small Talk.

В интерьере ресторанного зала превалировал белый, чёрный и синий цвет, благодаря чему общая картинка не резала глаз и не оскорбляла эстетические чувства. Белоснежная мебель, естественные материалы и растительные мотивы в декоре делали общий вид живым, светлым и просторным. Свет ламп отражался на гладкой поверхности пола, стен и рояля, создавая приятную атмосферу, в которой не в тягость находиться. Всем, кроме моих детей — пока вокруг меня сновали люди, желающие потрогать, заговорить, узнать мнение о книге (я молчал, чтобы не расстраивать их), Рид мастерил из салфеток фигурки, Патрис вчитывалась в меню с пустым выражением на лице, Розет уткнулась в телефон. Я полностью разделях их чувства — настойчивые мухи действовали на нервы, а желание каждого познакомиться с нами вызывало не умиление, а тошноту. Я стоически улыбался, хотя губы болели, а спина отваливалась ходить, стоять, сидеть без дела, но держался ради Софи. Розет надулась и первой из троицы подала жалобный голос: — Пап, долго нам ещё сидеть или можно уже домой поехать? Я перевёл взгляд на Антонио в другом конце зала, беседующего с Лимонже о чем-то «важном», если судить по испарине у него на лбу. Поднялся, пружиня быстрый шаг по дороге к парочке. Гости начали потихоньку разбредаться по домам, но я уже знаю, что скажет мне на это София: «Поезжайте домой, я останусь, пока все не закончится». Ну уж нет. Половина двенадцатого ночи на часах! — Могу я украсть вашу собеседницу? — растягиваю на губах корявую улыбку, призывая Тони ретироваться с поля зрения. Он не такой идиот, каким я его рисовал в своём воображении, и быстро понял намёк, откланявшись. — Ты бледная, как эта стена. Мне не нравится, насколько безжалостно ты относишься к себе, когда речь заходит о работе. Ты с утра здесь, а время скоро перевалит за полночь. Это ненормально. Она отвернулась к окну, опираясь ладонями на ровный подбородок. Опустила голову, закрывая глаза. — Сонь, поехали домой. Ты слышишь меня? Если да, то почему не реагируешь? — Мне не нравится… Нет, не так, — она помолчала, поджимая губы. — Меня бесит, когда ты выигрываешь, потому что при своей победе ты занимаешь не первое место, а сразу все пространство вокруг себя, становишься центром всеобщего внимания. Я понимаю, что как женщина должна быть хитрой и брать мягкостью, но у меня это, как ты уже заметил, не сильно хорошо выходит. Я не хочу довольствоваться местом в уголке, с гордостью наблюдать и думать «да, это мой мужчина, мы хорошо смотримся вместе». Я требую, чтобы в первую очередь на меня смотрели, как на равную с восхищением. Я видела, как они смотрят на тебя, как хотят познакомиться ближе и дать знать о своём существовании. Меня бесит, что они прислуживают тебе, а не мне. — В чем мораль? — Ни в чем. Я просто хочу, чтобы ты знал, о чем я думаю и почему порой веду себя тем или иным способом. Я не ревную тебя к этим женщинам, к мужчинам, я лишь хочу, чтобы мне уделяли столько же внимания. Она сняла серьги и стерла салфеткой помаду с губ — лишилась единственной защиты. Теперь было позволительно поцеловать её за ухом и в губы. Я шагнул вперёд, собирая мягкие волосы на затылке, резко оттягивая её голову назад. Она встрепенулась, прижимаясь к моему животу, выгнулась и вжалась бедрами в мой пах. — Тебе мало внимания? — уточняю, скользнув щекой вдоль её щеки. — Оно последние месяцы вообще отсутствует, — разумно возмутилась София, сглотнув. — Ма-ам, твой телефон скоро дыру в сумке вибрацией прожжет, — прерывает нас голос Патрис, возвращая к реальности, где мимо все ещё ходят люди, а мы находимся в ресторане, а не в спальне. Мне пришлось выпустить волосы из захвата, нехотя давая Лимонже возможность уйти. Я видел, что она сама без особого энтузиазма поплелась в соседний зал, чтобы поговорить с тем, кто потревожил её так поздно. Нужно сворачивать это к чертовой матери, Антонио в состоянии окончить приём сам, в конце концов, это его книга и ему необходимое событие. Нужно забирать Софию отсюда и везти домой, в кровать под одеяло, где я один буду перекрывать доступ сомнительным личностям, их звонкам и надоедливости. — Кто-то может позвонить в скорую? Там, кажется, девушке плохо стало. Я промчался мимо официантки раньше, чем она договорила.