смертоносный гедонизм

♬ Taylor Swift — Soon You'll Get Better.

Моя голова пребывала не в твердом и не в жидком, а скорее в третьем — желейном — состоянии. Чудилось, что я больше ничего из себя представляю, у меня нет души и внешней оболочки, нет тела и организма, нет мыслей и воспоминаний. Больничный запах, пробравшийся в нос, готов был вызвать рвоту уже на первом этапе осознания, где я нахожусь. Когда Патрис приходилось лежать в стационаре, я относилась к этому с опаской, но понимала, что все под контролем, рядом есть врачи, которые могут помочь. Когда дедушка переехал ко мне, врачи стали неизменной темой для бесед, я привыкла к их присутствию в нашей жизни. Но стоило мне самой начать методично попадать в их руки, как весь мой баланс и ровное отношение к людям в белых халатах превратились в злость. Я не хотела видеть их, тратить своё время в камерной палате, вместо того, чтобы наслаждаться прекрасной погодой, не хотела ходить на процедуры. Единственный плюс, который виделся мне в данных условиях — я была в комнате одна, палата повышенного комфорта не предполагает соседей и лишнего шума, обладает персональными кнопками вызова медперсонала и желанным отстранением от хаоса городских лечебниц со снующими по коридорам незнакомыми людьми. Жалюзи — подарок небес, позволяющий изнутри захлопнуть суету и остаться в спасительном одиночестве. Мне нравилось, когда на меня смотрели в периоды эмоционального возвышения, но вызывать жалость ниже моего достоинства. Открыв глаза, я едва сдержалась, чтобы не закатить их под лоб. Белый потолок, мерзкого персикового цвета стены ничуть не успокаивали моё сознание. Капельница стекала от катетора вниз и делала резкий подъем вверх к лекарству, мерно капающему из бутылька мне в вену. В носу тоже находилась капельница, правда я не понимала, зачем она нужна — проблем с дыханием я никогда не испытывала. На тумбочке лежал блокнот и ручка, рядом стояла ваза со свежими гортензиями и стакан воды. На диванчике у окна, под головой дремающей Патрис расположилась желтая толстовка Гарольда, но его самого не было. Девочка скрестила руки на груди, всей своей позой выдавая напряжение и усталость. Если она находится здесь всю ночь, тогда понятно, почему выглядит такой измотанной. А где все остальные? Который час? Какой день недели? Сколько я пробыла в отключке? По моему ощущению несколько часов, но что, если дольше? Где мой телефон? Я привстала, села на кровати, глазами рыская по закуткам комнаты в поисках одежды. Мне нужно было найти доктора, чтобы тот объяснил, что произошло и насколько плохи мои дела сейчас. — Препарат уже закончился? — нервно подскочила Патрис от моих попыток встать. — Я сейчас медсестру позову. — Сядь. Ещё капает. Какой сегодня день? — Понедельник, — она нахмурилась. Прочистила горло от хрипа, перекочевывая на стульчик подле кровати. — Тебе лучше? — Пока ничего не понимаю, голова в тумане. Где Рид? — Гарри приказал им с Розет идти на улицу, а не торчать в коридоре зря, подышать воздухом. Дал денег перекусить в каком-нибудь приличном месте поблизости, потому что по его словам то, что дают здесь, есть категорически невозможно. Я механически визуализировала перед глазами эту картину перед глазами и покорно легла на подушку, почувствовав облегчение. Значит, они в порядке. Это единственное, что имеет значение. — А где он сам? — Я отказалась идти — не хотела тебя оставлять, — она пожала плечами, спокойно выражая свою позицию, и накрыла мою ладонь своей. — Гарри пробил в интернете наше местоположение и побежал за выпечкой с чаем в ближайшую кофейню. Мам… Она запнулась, заставляя меня перевести на неё настороженный взгляд. Патрис выглядела глубоко раненой, запутавшейся, боящейся оступиться и принять неправильное решение. И первой, с кем она решилась посоветоваться — я. Та, кто никогда не являла собой приоритета для неё. Значило ли это, что она училась открываться мне? Или это от безысходности, оттого, что некому больше высказать свою сумятицу из мыслей? Но ведь так и должно быть! Первой, к кому она должна идти — ко мне, к своей матери, которая всегда выслушает и даст дельный совет. — Он единственный, кто не называет меня больной, — со слезами на глазах проявилась скрытая раньше хрупкость. — Даже ты говоришь, что я болею и мне необходимо пройти курс лечения, а Гарри говорит, я нахожусь в особенном положении, которое нужно обезвредить, чтобы оно не повлияло на мое будущее. Мне можно ему доверять или нет? Я обняла её, притягивая к себе, разрешая примоститься на своём плече. Приложила сухие губы к влажному лбу дочери, мерно поглаживая пальцами короткие рыжие волосы. Это успокаивало нас обоих. Перевела глаза на открывшийся проём, внутрь которого твердым шагом вошёл Эйч с картонным пакетом и стаканом в руке, но тут же стушевался, увидев Патрис, лежащую на кровати рядом со мной, и пошёл спиной обратно, тихо прикрывая за собой дверь. — У него веки такие красные, как будто он ночью плакал. Помнишь то утро, когда меня дядя Жоффри наказать хотел? Гарри тогда таким взволнованным выглядел, я хорошо запомнила. Когда мы тебя вчера сюда привезли, он был таким же. Рид так сильно злится на него. Почему? Я почувствовала вибрации взаимопонимания между нами и немного расслабилась. Такого рода чувства испытываешь, когда миришься с другом после долгой ссоры. Головой понимаешь, что ваш конфликт давно изжил себя, но не решаешься поставить в нем точку. Сейчас я видела, что я — единственная, кому она позволила заглянуть под фасад своего каменного безразличия на лице. Не подруги, не сестра или брат, не отец, а я была той, с кем они хотела этим поделиться. Именно такие отношения я и надеялась выстроить со своими детьми, потому что мечтала о них со своей матерью и никогда не получала отдачи. Она всегда была занята, всегда куда-то бежала: встречи, брифинги, закрытые показы, фотосессии, вечеринки. Весь этот внешний мир, обложка интересовала её куда больше, чем налаживание связи со мной. Я уходила на десятый план и это обижало меня, как будто я была прокаженной. Сколько бы я ни пыталась привлечь внимание, ничто не работало — она только глубже уходила в свой мир, ни за что не давая мне стать его частью. Почему любовники ей были дороже меня? Я выросла, у меня уже свои дети и даже «любовник» есть — так уж вышло, он у нас один на двоих. И я до сих пор не понимаю. Да, во мне ютилось временное помутнение от коктейля чувств, испытываемых рядом с ним, но… Я не уверена, что стала бы рисковать детьми до потери здравого рассудка. Впрочем, стоит отдать ему должное, он никогда меня об этом не просил. Но ведь и Николь не просил! Почему тогда жертвовать мной было легче, чем попытаться понять? — Я больно и неприятно обожглась, когда пыталась судить о человеке по его поступкам в адрес других людей, в мой адрес много лет назад. Смотри, если ты не общаешься с кем-то полгода, то сразу испытываешь странные чувства, будто вы друг другу чужие, ведь так? Это происходит потому, что за эти полгода ты узнаешь много нового, проходишь очередной период своей жизни и набираешься опыта, встречаешься с разными людьми. Ты превращаешься в другого человека, ведь меняется твоё отношение к жизни и поведение. Если ты не общаешься с кем-то год, можно считать, что вы ничего друг о друге не знаете, вы абсолютно другие личности теперь, связанные с прошлым «я» лишь ностальгическими воспоминаниями. Так сложилось, что мы с Гарольдом не общались тринадцать лет. Можешь себе представить, какая между нами пропасть? Патрис несмело улыбнулась, зарываясь лицом в мои волосы. — Мы не знали о нынешнем характере оппонента ничего, но модель поведения сохранилась та же, с которой мы расстались в последний раз. Каждый вёл себя так, словно понимает всю глубину и отлично разбирается в «истинной сущности» другого. Это была утопия с самого первого дня, но в какой-то момент она достигла своего пика. Наша твердая уверенность в собственной правоте привела к тому, что мы разучились слышать друг друга. Помнишь библейскую притчу о Вавилонской башне? Она сконфуженно кивнула. — Невозможно построить что-то крепкое, если не понимаешь язык, на котором тебе дают указания о выполнении работ. Разумеется, все рухнуло, не имея под собой прочной опоры. Да и откуда ей взяться? Гарри накрутил себя, уехал, считая, что нам он не нужен, что мы и сами отлично справляемся, а я… Я запуталась, не понимая, как мне правильнее поступить. Поэтому я и прошу тебя не судить о поступках человека по тому, какие отношения у него складываются с другими, в нашем случае со мной или с Ридом. То, что я вступаю в бой со своими родственниками, не значит, что я воюю со всеми и всегда. То, что Гарри иногда ведёт себя со мной… плохо, не значит, что он так же будет вести себя с тобой. Ты ничего не сделала ему, в отличие от меня и принесенной мной боли. Конечно, ты можешь ему доверять. — И он не простил тебя до сих пор? Ну, ту боль, которую ты причинила. — Не знаю, родная. Мы пока не ходим по тонкому стеклу и не говорим на эту тему. У нас и без того много проблем.

♬ The Weeknd — Until I Bleed Out.

Резкий хлопок двери заставил нас обеих вздрогнуть, устремившись глазами на вошедшего мужчину. Я обследовалась у доктора Довима около двух лет — меня расположил к себе его всегда суровый вид и предельная концентрация на каждом пациенте. Однако сейчас это не играло мне на руку, стало по-настоящему страшно до оцепенения. Патрис почувствовала, как подпрыгнули мои органы внутри, и придвинулась ближе, плотно вжимаясь в меня всем своим телом. Вызывающие уважение некогда умные глаза, смотрящие вдумчиво и внимательно, теперь нагоняли душевное неспокойствие. Агрон сел возле тумбочки и открыл мою медицинскую карту, изучая показатели пришедших анализов. Чем дольше он был прикован к листикам, тем отчетливее я теряла рассудок от предположений, чем грозит мне очередной каприз сердечной мышцы. — Ты нарочно не избегаешь негатива, а льнешь к нему? Я сглотнула. — Сколько мне нужно предупреждать об опасности? Какое ещё количество осталось вот таких срывов до полного паралича? Или у тебя соревнование и ты хочешь использовать их все до конца года? Ситуация потеряла тормоза. Я боялась стать такой, как дедушка больше всего на свете. И теперь это опасение превращается в жизнь, а мне даже не под силу на это повлиять. Кому я буду нужна в таком состоянии? Дети через пять лет разьедутся по колледжам и университетам, у друзей свои семьи, я — одна. Страх взял железной хваткой за грудки, выбивая почву из-под ног. Я совершенно одна, придётся нанимать сиделку, чтобы она ходила возле меня. Гарольд сразу же отправится восвояси — я сама выгоню его, изменю, сделаю что угодно, только бы он ушёл и не наблюдал за моим умертвлением до конца жизни. Я хочу, чтобы он хотел меня, а не думал, как бы удобнее тело перевернуть, чтобы поменять памперс. Фу, Боже, от одной мысли противно. Гадство. Так я закончу свои дни? — Что такое паралич? — прошептала Патрис. — Твоя мама не сможет ходить, — буднично и безэмоционально объяснил врач. — Будет прикована к постели, как сейчас, только встать больше не сможет. Никогда. Нестабильная работа сердца приведёт к инсульту и парализации конечностей, если она не прекратит так много и часто нервничать. — Она прекратит, — Патрис кинулась ко мне. — Правда же? Я отвела взгляд к окну, вытирая слезы в уголках глаз. — Мы заберем её домой и она пойдёт на поправку. — Категорическое нет. Она останется здесь, пока состояние организма не стабилизируется, сейчас любая мелочь может уязвить. София, я должен поставить тебя перед фактом, другого выхода нет. Здоровье тебя и твоего ребёнка в опасности. Все, что происходит с тобой влияет и на него. Я молча согласилась, потеряв любое настроение, пребывавшее во мне до этого. Слова Агрона раздавили и смяли в лепешку. То, что я откладывала в долгий ящик, скрывала под слоями пыли внезапно вырвалось на первый план и замигало на главном экране. Я часто говорила, что могу умереть, что готова к этому, но стоило вопросу встать ребром и вся моя уверенность рассыпалась между пальцев. Умереть? Исчезнуть? Как это возможно? На моей постели никто не будет спать и менять белье. Мою одежду растаскают по своим шкафам или выбросят на мусорку, а украшения продадут. Никто не будет ухаживать за моими растениями, они повянут без воды и солнечного света. Мир продолжится, а меня не будет. И что в итоге? Кто выиграл? Я или те, кто вбивал гвозди в крышку гроба? Вот Жоффруа обрадуется наконец-то! И мама Гарри. Действительно, как я смела забыть, что вообще-то моё отсутствие принесёт много облегчения. Я вспомнила недавний разговор со Стайлсом и повернула голову, осматривая лицо дочери. — Как ты относишься к Парижу? Тебе нравится этот город? Она не стала скрывать своего удивления, приподнимая брови вверх. — Никогда о нем не думала раньше. — Теперь у тебя есть повод. Поищи информацию в интернете, посмотри фотографии, почитай статьи. Мне нужно твоё честное мнение. Хорошо? Я хочу знать, как ты отреагируешь, если вдруг мы переедем туда. Сразу оговорюсь, что ещё ничего не решено, поэтому прошу просто изучить этот вопрос.

♬ Jonas Brothers — Trust.

Патрис с пониманием кивнула, как и всегда относясь к моим словам серьёзно. Обняла одной рукой и закрыла глаза, тихо дыша мне в шею. Вместе с ритмичным дыханием уходила моя тревога, а стоило заслышать голос Надин в коридоре, на душе стало веселее. Я соскучилась по ней, последние недели мы общаемся только по телефону — она занята болеющей собакой, которая значит весь мир для неё, а я утонула в детях и работе. — …тоже мне, придумал — под палатой сидеть, как бедный родственник. Идём, — бодро подталкивая обескураженного Стайлса в спину, она вошла в комнатку следом, сразу занимая собой и своими пакетами большую часть пространства. — Что за душная, кислая обстановка? Все должно благоухать свежестью и способствовать скорейшему вызоровлению. Открой окна, тут же дышать нечем. Привет подстрастающему поколению! Гарольд отдал Патрис выпечку и чай, помогая встать и пересесть на диван, а сам пошёл к окнам, выполняя жизнеутверждающий указ. Я тихонько улыбнулась, наблюдая за его передвижением по палате и невероятной покладистостью. Ему нужно встречаться с такой, как Надин — ей под силу своей волей подчинить любого мужчину. Если я действую грубостью, то она приковывает к себе жизнелюбием и активностью, не гнушается повелевать, будучи уверенной, что невыполнимых задач нет, а она и вовсе советует, а командует. Гарри выглядел, как и вчера — похоже, он не ездил домой переодеться или поспать: бирюзовые брюки и расслабленно обтекающая мускулистую спину белая рубашка, растегнутая на груди, на шее болталась цепочка с крестиком, на пальцах блестели кольца; волосы были единственной растрепанной субстанцией, никак не соответствующей торжественной одежде. Он почему-то совсем не смотрел на меня и даже присев рядом с дочкой, закинув ногу на ногу, приник глазами к моей подруге, а не ко мне. — Я привезла первейшие отзывы о вчерашней презентации, думала, тебе будет интересно узнать. Или лучше не читать пока? Как ты хочешь? — Мне, если честно, все равно, — апатично признаюсь, почесывая пальцами бровь. — Хорошо — хорошо, нет… и ладно. — Откуда эта вялость взялась? Ты нужна здоровая и радостная! — При любых других условиях не нужна? Кто меня за язык тянет? Не сидится ему на месте. Надин вмиг сникла, Патрис перестала жевать, скулы Гарольда ярко прочертили полосы на лице. Вечно всё порчу. — Какая причина у того, что ты опять здесь? Что вчера случилось? — С бабушкой говорила. Стайлс закатил глаза, рассредоточенно потирая пальцами подбородок. В палату заглянула Розет, а после они вместе с Ридом вошли внутрь, стараясь не шуметь и не прерывать поток моей речи. — …Разговор был не особо приятный, она говорила много всего и так быстро, что мой мозг кое-как успевал переваривать. Когда она закончила, я попыталась возразить, но столкнулась с очередной порцией упреков о том, что я виновата в смерти дедушки, что связалась с проходимцем, что пожалею о «предательстве» семьи. Из всего услышанного я выделила только слова о девушке, потому что он часто мне снится, я думаю о нем, прокручиваю в голове наши последние ночи. Я вспоминаю те пять последних дней с ужасом, который нам всем, разумеется, но мне в частности пришлось пережить. Я знаю, что не имею права жаловаться, что все пострадали в равной степени. Те дни я проводила в каком-то бреду, сама болела, все происходило быстро и неожиданно, меня трясло от того, что он меня не узнает, что порывается уйти, что я бессильна перед его невменяемостью. Врачи, больницы, лекарства… Я потерялась и не поняла, что потеряла его. Помню ночь, когда нашла тело, стоит мне закрыть глаза, это опять здесь. Я слышу его хриплое дыхание, затруднение и путаницу речи, его безумные глаза и полную дезориентацию в пространстве. Я боролась за его жизнь, как могла, как умела, как никогда не боролась за свою собственную. И этого все равно оказалось недостаточно. Он ушёл и меня заслуженно считают виноватой, но я же не могу объяснить это своим органам внутри. Они не понимают, чем вызваны такие эмоции, начинают болеть, колотиться, дрожать, пульсировать. Доктор постоянно говорит мне «вы должны контролировать это», но у меня не получается. Что я могу сделать, если от боли в грудной клетке я теряю сознание, если моя голова кружится, а все перед глазами качается? Как я могу повлиять на это? Резкая вспышка — и меня нет, я проваливаюсь в пустоту. К моменту, когда я закончила, лицо уже было мокрым от слез, причём то, что я плакала, я поняла, когда они почти высохли и стянули кожу на щеках. Теперь-то естественно все взгляды были прикованы ко мне. Добилась внимания, называется. Надин коснулась моей руки, поглаживая большим пальцем область чуть выше запястья. — Прости, если заставила вытащить из себя то, что озвучивать ты не хотела. — Я хочу научиться управлять этим, но у меня ничего не получается. Я хочу говорить сердцу «цыц», но оно отказывается меня слушаться. Я устала ходить, есть, одеваться, чистить зубы, готовить чай, читать новости и при этом ощущать боль в грудине. Я не прикидываюсь, чтобы приковать к себе побольше внимания и жалости, мне действительно физически больно. Я пытаюсь не обращать внимания, но иногда это состояние выходит из берегов, и я оказываюсь под наблюдением врачей. Мне не приносит это удовольствия, если у кого-то есть на этот счёт сомнения. Я задолбалась от травли родственников, как будто им кто-то дал наводку уничтожить меня. Стайлс, возьми меня в жены. — Обычно такие предложения озвучиваются с предвкушающей улыбкой и радостью, — Хазз предпринял попытку отшутиться, видя, что на лице Рида это вызвало нескрываемую ярость. Надин продолжала гладить мою руку, но опустила взгляд на катетор, чувствуя себя неловко в сложившейся ситуации. Патрис сидела напряженная и скованная, словно застыла в мраморе, отказываясь смотреть в мою сторону. И только Розет, казалось, понимает мотивацию моих слов и моих чувств. Правдивое отчаяние не распознал бы в моем тоне тот, кто слеп и глух. — Избавь меня от этой фамилии, она всю жизнь приносит мне одни неприятности. Вычеркни эту долбаную «Ли-мон-же» из моего мира, я не хочу носить её. У меня нет на примете мужчин, которые хотели бы расширить право одной ночи до женитьбы, а ты… Это было бы логично. Всем вокруг можно сказать, что мы хотим, чтобы дети росли в полной семье. Все вопросы автоматически отпадут. Пожалуйста. Просто лиши меня какой-либо связи с этой семьей. — Ты ещё от капельницы не отошла? — вопрос Рида не подразумевал отрицательного ответа. — Я не хочу жениться на тебе сейчас, — со спокойствием в голосе поставил в известность Гарри. Меня заколотило. — Слишком мало времени прошло, чтобы мы были готовы к такому шагу. — Ты говоришь так, словно разрабатывал какой-то план, — недоверчиво нахмурилась Надин. — Так оно и есть. Моя поездка в Индию открыла мне глаза на многие вещи и на мои чувства в том числе. С тех самых пор я двигаюсь по намеченному сценарию и не собираюсь отступать от своей цели. — И какая у тебя цель? — с опаской пробормотала я, не ожидая услышать ничего положительного. Морально я застряла на «не хочу» и не могла сдвинуться с места. — Быть твоим любимым. Я хочу обоюдной верности и останусь предан. Но для достижения нужно время, я осознаю это и никого никуда больше не тороплю. Первым делом необходимо дать понять тебе и детям, что я буду рядом, потому как на фоне последних событий вы наверняка перестали мне доверять, и я сам виноват в этом. Пока этот барьер преодолевается, занимаюсь созданием настоящего — больше не вижу смысла упиваться надеждами о будущем или переживать о прошлом. Мне важно, чтобы комфортно и безопасно было уже сейчас, а не через три года. По моим расчётам свадьбы не произойдёт ближайшие несколько лет. Я не вижу за ней пока ни логического развития событий, ни полноты чувств. Расписаться, чтобы потом узнавать друг друга? Нет, такой расклад не для меня. Я хочу, чтобы ты, вступая в брак, уже твердо знала, что готова связать свою жизнь со мной, чтобы дети перестали задавать вопрос, кем я им прихожусь, чтобы это был естественный процесс, а не инородный. Я хочу познакомить тебя со своими друзьями и узнать ближе твоих, но не для того, чтобы произвести на них впечатление, а чтобы распознать твой мир и каждую его частичку лучше. Окружение сказывается значительной долей на личности и характере, а мне сильно хочется раскрыть твой. — Ты очень серьезен в своей целеустремленности, — нахожу в себе силы сказать, пока он приседает на корточки рядом со мной. — Я даю нам время. Кому лучше, если мы примем решение в порыве эмоций? Мы же и будем первыми, кто пожалеет об этом, а отвертеться уже никак не предоставится возможным. Начнётся волокита из самоуничижения, злости, презрения к себе и к партнеру… Очередные ошибки, которых можно избежать, если первоначально подходить к отношениям здраво. Я не была уверена, что понимаю его правильно, но слушала, как завороженная. Он верил в нас? — Возможно, за очередным поворотом жизни меня ждёт большая страсть, самоотдача и любовь, в которой всё и всегда будет правильно, но сейчас ничего такого я вокруг себя не наблюдаю. Ты единственная, с кем я хочу быть. Я не вижу в своем будущем никого рядом, кроме тебя. А поэтому готов приложить усилия, чтобы не бегать по инстанциям через пять лет из-за неправильного поступка сейчас в попытке разделить имущество и права на детей. Гарри с присущей ему грустью улыбнулся. — Видишь? Я сам говорю, что хочу быть с тобой и уже через секунду вставляю, что нам нужно убедиться в искренности наших чувств. — Всё слишком резко взвалилось. Мы не можем разобраться, где мимолетное, а где постоянное и устойчивое. Но у меня нет этого времени. Понимаешь?

♬ Kesha — Resentment.

Всполошенные глаза бросились ко мне. Патрис не ошиблась, он действительно вёл себя эмоционально ночью — покрасневшие капилляры расползались паутинкой по глазному яблоку. Я смотрела и не могла поверить тому, что сама же и видела. Плакать? Из-за меня? Это не укладывалось в мое понимание о Гарольде и его характере. Трясущиеся пальцы заключили мои в кокон тёплых рук. Он опустил голову и выдохнул горячий влажный воздух в пустое пространство, согревая мою ладонь. — Не нужно так говорить. Все наладится, ты будешь принимать лекарства и тебе станет лучше. Что доктор сказал? — Что мне повезло в этот раз. В следующий может схватить паралич. У меня нет времени. Я хочу домой, а он не отпускает. — Ты не поедешь домой, пока не будешь полностью и целиком в порядке, хоть год лежи. Я найду лучших врачей, но ты с места не сдвинешься, пока они не скажут, что это разрешено. С детьми посидит Гретхен, я уже договорился обо всем, если не доверяешь мне, есть твои подруги, они могут проверять дом, животных и работу прислуги. Эмоций так много, что им невыносимо тесно в грудной клетке, а выйти некуда. Я так сильно мотнула головой, что слезы, стоящие пеленой в глазах, сами покатились по щекам вниз. — Я доверяю, Стайлс. Я тебе одному доверяю. — Я же просил цепляться из последних сил. Я обещал напоминать, что смысл в твоём присутствии есть. Почему тогда ты сама себя толкаешь в пропасть? Сама, ты сама наступаешь пятками на свои же ладони и настырно спихиваешь себя вниз со скользких камней, туда, где течение быстрое не в состоянии на месте удержать. Как мне еще тебе доказать, что ты нужна, что все это держится и еще не развалилось только благодаря тебе, что я сам умру с тобой морально? Ты — единственное, что имеет значение во всей моей жизни, потому что если не будет тебя, как вектора, указывающего путь, не будет ничего, я потеряюсь, перестану понимать, в каком направлении двигаться и что мне делать дальше. — Сейчас ты тут и я знаю, как действовать в ближайшем будущем, вижу цели и хочу их достигать, у меня есть железная мотивация. Если тебя не будет, ради чего мне тратить силы? Детям я не нужен, они любят тебя и связаны с тобой, ты сама видишь, какими взглядами они встречают меня по утрам. Нынешний ребёнок, находящийся в тебе, ещё слишком мал, чтобы понимать меня так, как мне бы того хотелось. Мои родители через пять-десять лет уйдут в силу своего пожилого возраста, а друзья не станут приезжать чаще, чтобы развлекать моё одиночество, потому что заняты своей жизнью. Меня бесит, что я говорю о себе в данном контексте, но каким ещё образом мне сформулировать свои мысли, если не сквозь собственное мировоззрение? Ты, понимаешь? Ты — всё, что у меня есть и все, что будет. Все мои главы начинаются с тебя. Только тебе не безразлично, что со мной будет. Я закрыла ладонями лицо, желая защититься от наплыва, совершенно упустившая связь с реальностью. Честолюбивый, чуткий мужчина стоял передо мной на коленях — я не могла этого вынести. Испугалась, вжалась спиной в подушку, попятилась назад. Никто никогда не признавался мне в чувствах подобным образом, я уверена, что и не испытывал. Я никогда не видела себя томной героиней романа, потому что знала — таких не любят. Их трахают, ими хвастаются перед друзьями, как новой безделушкой, их возят на выгул в роскошные места, но никогда не берут в жены. И от своих жен не уходят, потому что не видят перспектив. Со мной интересно проводить вечер, а не жизнь: дискутировать, играть, флиртовать, применять свои штучки. От этого быстро устаешь, такая как я начинает раздражать своим упрямством. Мне понятно, почему он сбежал в Индию — боялся появления чего-то внушительного, что сможет отнять меня у него, а я не буду против. Боялся потерять и быть униженным невзаимностью. — Тебе не придётся справляться с этим одной, потому что ты не одна. И даже если ты прогонишь, если не позволишь остаться с вами, я все равно буду где-то вокруг или около. Я знаю, что в нашей истории я главное чудовище, но я помогу тебе во всем, я сам хочу этого. Опять эти «если». От них болит голова. Не существует никаких «если», моё больное сердце давно пренадлежит одному человеку. Я протянула к нему руки, поднимая за лицо к себе. Гарольду пришлось встать и сесть на край кровати, чтобы я смогла обнять его плечи. Ганс прав, нам нужно обо всем говорить, но… Вот он обнимает мою спину своими широкими ладонями, и вообще больше ничего не нужно — ни разговоров, ни разбирательств, ни выяснений, кто был не прав. — Какое ещё чудовище? Где ты его увидел? Ты такой красивый, а я даже не сказала тебе об этом вчера. — Ты говорила глазами. — То было проявление желания. Ничего общего с осознанием. Я всегда смотрела на тебя сквозь призму вожделения, чтобы другие завидовали. Но ты же действительно очень красив. Глаза, губы, руки. Такие изящные ладони, пальцы. А волосы? Он слабо улыбнулся, склонив голову набок. От его пристального взгляда глаза в глаза по моим щекам пятнами поползло смущение. Раньше я не чувствовала желания спрятаться под одеялом, чтобы он не рассматривал меня так проникновенно и глубоко, словно видел, что творится в моей голове. — Молодые люди, позвольте пройти, — проворчал медбрат в адрес стоящих у двери Рида и Розет. — А чего вас тут так много? Так, на выход хотя бы половина людей должна уйти. Мы все словно отмерли от какого-то зыбкого сна. Гарольд обернулся на зов парня, Надин засуетилась возле тумбочки, шурша пакетами, Патрис приподнялась с готовностью уйти. Я посмотрела на затылок Стайлса, вдруг понимая, что рехнусь, если он уйдёт сейчас и оставит меня до завтра одну. С надеждой взглянула на подругу, не зная, как попросить её о помощи. Та одновременно посмотрела на меня, перевела взгляд на капельницу, которую сейчас убирал парнишка, отставляя стойку с пустой бутылкой препарата за тумбочку. — Так, попрощались с мамой и зацеловали в обе щеки, — командный тон пригодился сейчас, как нельзя кстати, заставил детей повиноваться. — Гарри, ты не против, если я отвезу детей домой, а ты побудешь с Соней? Глаза Стайлса в отчаянном порыве нашли мои. — Спасибо. Я думаю, это будет лучшим решением сейчас. Спасибо. — Отлично. Розет? Я зажмурилась, когда она наклонилась ко мне, крепко обнимая и ткнувшись лицо в шею. Патрис подошла следом, встретившись со мной взглядом, скромно чмокнула в щеку и отошла. Рид продолжил стоять у двери, спрятав кулаки в карманы джинсов, не смотря в мою сторону и нервно притопывая ногой в ожидании. Похоже, он только сильнее разозлился. Ладно, я справлюсь с этим потом, не сейчас. Я без сил. Немо благодарю Надин за понимание, соприкоснувшись с её щекой губами. — Мы все решим потом. Теперь отдыхай. — Спасибо, — повторил Гарольд за меня, вставая, чтобы проводить их всех до машины. — Тебе что-нибудь купить? — А можно пончики? — чувствую себя ребёнком, когда произношу это. Стайлс вдруг улыбнулся, направив на меня очарование своих глубоких ямочек. Заговорщицки подмигнул, кивая. С облегчением вздыхаю, вставая и подходя к окну. Мне почему-то так пончиков захотелось. Мягких, пухленьких, с сахарной пудрой.

♬ Niall Horan — Put A Little Love On Me.

Я не сказать, чтобы была рада уходу Гарольда, но часть напряжения определённо спала с моих плеч. Его слова, сказанные в честном порыве, не были похожи на внезапность, я была уверена, что он давно об этом размышлял, полностью расфасовывая суетные мысли по своей голове. Одно только «я не хочу жениться на тебе сейчас» чего стоит. Дети явно остались в смешанных чувствах от вынужденного признания, озвученного в их присутствии из-за моей эмоциональной нестабильности. Я понимала, что лезу в бочку, но не остановила себя, желая прекратить любую связь со своей семьёй. Каждый её член мне глубоко противен до основы своего характера, быть связанной с ними узами — последнее, чего бы мне хотелось уже многие, многие годы. Но в то же время я отчётливо понимаю, что не готова к свадебным хлопотам, они не принесут радости и, если уже совсем честно, я не предназначена быть женой — чересчур своенравна. Ни один мужчина не выдержит абсолют гордости и несмиренности подле себя дольше пары недель. Я сама для себя. Так было, так есть, так будет. Зачем я вообще произнесла это вслух? Гарольд приобнял меня сзади, приставляя к моему носу приоткрытый картонный пакет, в один миг создавая вокруг меня запах сладкой выпечки и шоколада. Я втянула носом сдобный аромат, непроизвольно улыбнувшись. Сахар, ваниль, мягкое тесто, щедро политый шоколад, сгущенное молоко — единственное, что интересовало меня в эту секунду. Я сунула пальчики в пакет, доставая округлый пончик, сглатывая слюну. Аппетитная сладость сама просилась в рот, а ощутимая тяжесть удобно размещалась в ладони. Стайлс превратился в глаза, с предельной концентрацией наблюдающие за моими губами, которые тесно обхватили тесто, делая первый укус. Он облизнул губы, потому что, как и я, представлял на его месте нечто совершенно иное. Медленно пережевываю, двигая челюстью равномерно, чтобы его взгляд успевал фиксировать каждый блаженный вздох и удовлетворенно закатанные глаза. Почему запретный плод всегда сладок? Почему только теперь я хочу съесть вагон пончиков с разной начинкой? Моя фигура не скажет мне спасибо и даже беременность не является оправданием доводить свое тело до комы от переедания. Но ведь иногда можно позволить чуть-чуть? Беременность. Я вспомнила свое прекрасное положение и аккуратно провела по животу, тихо вздыхая. — Полегчало? — Не представляешь как, — с вдохновением мычу, откидывая голову на его плечо. — Проводил? — Мг. Усадил в такси, отправил домой. Им нужно выспаться и привести мысли в порядок. И тебе тоже. Я прижалась затылком к его плечу, закрывая глаза — мне было необходимо почувствовать, что меня подхватят, если я случайно свалюсь. Сглатываю, тихо выдыхая, ощущая, как сухие губы приникают к задней части моей шеи. Кожа мгновенно покрывается мурашками, но я ничего не говорю, молча поглощая спокойствие, которое передается с обернутыми вокруг моего тела руками. Я совсем расползлась по швам и потеряла устойчивость под ногами, выбрав не давить на нас, когда и так все вокруг хочет это сделать. Просто забрала то, что мне отдавали, никак это не комментируя. Ведь он бы ушёл, не будь я ему нужна? Иначе действовать нелогично. — Ты сможешь остаться до утра? — Мне нужно уехать, — приглушенно сообщает мне в шею, крепче обнимая талию сзади. Я коротко кивнула, открывая глаза. Конечно. Конечно, я понимаю. Чуть отстраняяюсь, собираясь забрать пакет с пончиками из его ладоней, но он как-то внезапно сминает его пальцами, удерживая меня на одном месте. — Не сомневайся во мне. Не бойся спрашивать. Я отвечу, — твёрдо настаивает, а я не знаю, куда себя деть от неловкости. — Я сказал, что не уйду. Почему ты не можешь поверить, что я останусь? — Ты сказал, что тебе нужно уехать. — На сутки. Максимум — пару дней. Я хочу съездить в Амальрик. Не нравится мне, что там твои родственники за кашу варят. Я развернула к нему голову, потому что меня бросило в жар. Стало физически сложно дышать. Домой? Что там могло случиться за несколько часов? Что-то с бабушкой? Возможно, нужна моя помощь? А я здесь валяюсь без дела под капельницами. — Что-то серьёзное? Это может навредить журналу? — Это может навредить тебе, за что я переживаю сильнее, — задумчиво отозвался Стайлс, уложив подбородок на моё плечо. — Нужно разобраться с новым гендиректором. Он слишком много на себя берет как для человека, который только устроился на новое место работы. Касаюсь взглядом ровного тона лица, с нежностью поглаживая ребром указательного пальца гладкую щеку. — Я могу помочь? — Да. Если станешь выполнять все указания врача. Это единственное, что ты должна сейчас делать и единственное, на что я сам никак не могу повлиять. Только ты, твоя покорность и благоразумие. Поджимаю губы, вжимаясь спиной в его живот и грудную клетку. Обрамление из широких плеч закрыло меня от внешнего мира, разрешая плескаться в безопасном озере и не высовывать наружу нос. Стоило ему появиться, как все снова вытянулось по струнке. Всё для меня — еда, палата, врачи, лекарства, покой и надёжный тыл. Зачем мы тратили столько времени впустую, если сразу могли быть самими собой без вызывающих игр? Кому сыграло на руку то, что мы бегали по кругу? Сама понимаю всю глупость и сама же осознаю, что вряд ли бы мы пришли к тому, что есть сейчас, не пройдя этап тотального неприятия, непримиримости характеров. И с чего я вдруг решила, что те мы не были настоящими? Весь арсенал чувств есть во мне и сейчас, но я умею его глушить, а не выпирать наружу. Теперь кажется, что тогда я даже нарочно демонстрировала зубы лишний раз, только бы побольнее его укусить. — Позвонишь, когда доберешься? — Разумеется, я позвоню. И перед сном я тоже наберу. И расскажу, что там происходит. И обсудим, что делать дальше. И утром завтра разбужу. Я буду держать тебя в курсе и не собираюсь ничего скрывать, решая, как поступить за твоей спиной. Этого больше не будет. Ты привыкнешь, что может быть по-другому. То, что ты сказала… Ты действительно хотела бы быть с таким, как я? Хмурюсь, переводя взгляд с картинки за окном на него. Каким? Он видит себя в другом свете, не таком, как я? — Хотела бы. — Даже зная то, что уже знаешь? — Даже зная что-то похуже. — Почему? Ты же можешь найти себе достойного мужчину. Вопрос о том, что я его не пущу близко, уже десятый. Я улыбнулась, опуская глаза. Неосознанно прильнула к мужской шее щекой, ощущая умиротворение. Теплота, разливающаяся от кончиков пальцев по всему телу, одаривала гармонией и мягкостью, мне не хотелось из них выбираться, а он не отстранялся, укрепляя связь в пространстве между нами своей твёрдой стойкостью. Была приятна мысль, что он считал меня той, за кого стоит бороться — в последнее время я перестала чувствовать самоценность в виду разных событий. — Что неправильного, если я считаю достойным мужчиной тебя? Мышцы на его теле подо мной напряглись. Гарольд свел зубы, взглянув на меня из-под длинных ресниц. Изучая мои реакции, он пытался узреть мои мысли, но они и без того были прозрачны. Я не лгала ему, а говорила искренне. Он грубый, раздражительный, иногда бестактный, но ничего из перечисленного не отменяет доброту и отзывчивость, смелость и храбрость, с которыми он оберегает то, что ему дорого. Так вышло, что мы входим в число вещей, имеющих для него значение, и я не могу закрыть уши и глаза, балаболя, будто он относится к нам так же, как и раньше. Я вижу, что он меняется, что его привычный мир медленно трансформируется, что характер проявляется в других красках. Я чувствую, что он сам напуган, но никак не проявляет этого, чтобы не сеять панику, и… Мне так хочется поддержать его. Я сама знаю, что это такое, когда в тебя не верят, когда не дают шанс реализовать себя. Это разрушает.