смертоносный гедонизм

♬ Adam Lambert — Comin In Hot.

Машина остановилась напротив роскошного отеля, поблескивающего отполированными стеклами в солнечных лучах. На другой стороне дороги улица усеяна маленькими магазинчиками, открытой террасой кафетерия и неспешными разговорами сидящих за столиками людей разных возрастов. Я всегда воспринимала Париж, как грязный город, но конкретно этот квартал показался мне уютным, тихим и комфортным для жизни. Беспечную жизнь местных разбавляет лай породистых собак на прогулках, густой запах дорогого кофе, детский лепет и аромат цветов на аутентичных балкончиках. Отель с древней историей спрятался среди розовых кустов и вечнозеленых деревьев, в отличие от высоких дорогостоящих гостиниц-небоскребов, этот имеет всего четыре этажа и скромный, приятный фасад. Я сняла солнцезащитные очки и взглянула сквозь лобовое стекло на здание, на швейцара, любезно приглашающего внутрь, на расслабленных пожилых парочек, наслаждающихся сладкими десертами. Какое-то умиротворяющее, сонное спокойствие исходило от них, разливалось по венам, отправляло сигналы в мозг. Мне отчего-то сделалось так лениво и нежно, что возвращаться к делам, серьёзным лицам, важным разговорам, ответственным шагам резко расхотелось. Пока мы ехали сюда я прокручивала в голове разное, то и дело приковывая взгляд к сидевшему за рулём Гарольду, но теперь вся официальность испарилась в бокале шипучего напитка. Мне кажется, я просто наконец-то вздохнула полной грудью, выбросила прочь всю грызущую меня кислоту и ощутила лето каждой клеточкой тела. Больше не было мыслей о надоевших родственниках, о необходимости защищать детей, о правильности отстаивания собственной позиции. Я ощутила себя юной девчушкой, не имеющей никаких обязательств ни перед кем. Захотелось распустить волосы, вылезть из тесной строгой юбки, переодеться в лёгкий сарафан яркого цвета, купить рожок фруктового мороженого и отправиться на променад по вечернему городу. Я погладила тыльной стороной ладони щетинистый подбородок Стайлса, который все эти минуты наблюдал за мной исподтишка, откинувшись на спинку кресла. Будет ли он любить меня, если я сниму свой пиджак и надену джинсовый комбинезон? Даже сама я с трудом могла представить себя такой, но в обстановке летней духоты подобная трансформация неизбежна. Что, если его привлекает во мне мой стержень, а не мягкость? Мне всегда придётся вести себя сдержанно или он даст свободу в выборе, какой мне быть? — Спасибо, что привез меня сюда. Здесь я чувствую себя намного лучше, чем в Амальрике. Дышать легче. Он накрыл мою руку своей, протягивая влажные губы по линиям на ладошке. Обдавая теплым воздухом, ласково поцеловал кожу, на мгновение прикрыв глаза. — Деловая встреча и правда состоялась несколько дней назад. Нам готовы сдать помещение для издательства под аренду с перспективой дальнейшего выкупа здания. Мы переедем и все наладится, вот увидишь. — Мне на тебя уже донесли, — тихо хихикаю, когда Эйч смешно изгибает брови в удивлении. — А ты, оказывается, ради нашего блага конспирацию поддерживал. — Я не могу доверять многим людям сейчас. Они способны навредить и вся концепция, удачно выстроенная в моей голове, обвалится. Не хочу рисковать. — Можно я ничего не буду спрашивать? Ты просто делай, как сам считаешь нужным, но держи меня в курсе. Я обещаю не вмешиваться, если ты дашь мне понять, что ничего не скрываешь. Я использовала против него тот же аргумент, который он использовал против Рида: «Я доверюсь тебе, если ты будешь доверять мне». Стайлс выглядел радостным и отчужденным от всего, о чем я ему говорила. Заставляла себя «держать спину ровно», хотя мысли давно витали не вокруг журнала или детей. Я позволила ему выпровадить себя из машины и повести за собой внутрь отеля. Обстановка в холле полностью соответствовала наружности здания: пастельные оттенки в интерьере, мягкое покрытие мебели, отсутствие острых углов и наличие раритетных винтажных деталей. Поверх белых занавесок приветливо распахнуты шторы с принтом в виде темно-фиолетовых бутонов. Вместо тяжеловесных диванов — задорные пуфы с веселыми рисунками, деревянные окна и старинные часы с маятником. Дизайн больше напоминал загородный домик или ферму, но никак не центр шумного мегаполиса. Деревянная лестница, ведущая с первого на четвёртый этаж укрыта тонкими ковровыми дорожками коричневого цвета, стены украшены обоями и картинами с изображением французских полей, пейзажей, фруктовых натюрмортов. В моем представлении так и должен выглядеть дом твоей бабушки, который я никогда бы не смогла посетить по той причине, что у Бернадет другие вкусы и другой образ жизни. Про этот интерьер она бы не отозвалась положительно. В нашем номере с видом на многоэтажный дом присутствовала размеренная, семейная атмосфера. Большая кровать занимала почти все пространство, разве что оставалось немного места для тумбочек по бокам и бра в изголовье. Основная «жизнь» держалась в соседней комнате, служившей чем-то вроде гостиной, сохраняя местом отдыха и уединения спальню. — Мы кое-что не закончили на презентации, — оповестил Стайлс, подкрадываясь ко мне сзади, отвлекая от разглядывания интерьера. — Я обещал себе — пока рассудок не станет таким же свежим и чистым, как родниковая вода, не притронусь к тебе. Перед глазами пролетело воспоминание неудачно закончившегося вечера, бригада докторов и капельницы. Отмотав на несколько часов назад, я вновь мысленно оказалась в его руках с запрокинутой назад головой и от неожиданной судороги под коленками сглотнула. У него выходит быть сексуальным в моменты, не предполагающие подобных проявлений эмоций. Это моя персональная погибель, выжить из-за которой практически невозможно. И если я попытаюсь выдумать себе вакцину, если изобрету её, то знаю, что она все равно придёт в негодность, потому что это Гарольд. Он умеет преподносить себя, умеет быть грубым и нежным, умеет заставить думать только о нем взглядом, словом или действиями. На моё подсознание и тело влияет не сам факт секса, а непосредственно он. Его характер, стойкость, магнетизм, притягивающий к себе. Его редкая очаровательность, привлекательность, харизма. Любая мелочь складывается в пазл и сотворяет целостную картинку мужчины, от которого захватывает дух. — Выполнил обещание? — неосознанно понижаю громкость голоса, ощущая его близкое присутствие лопатками. — Не знаю. Ты мне скажи. — Нас потеряют… — чуть ли не шепчу, понимая, что оставила телефон внизу в машине. Он меня не отпустит, это я тоже понимаю, оказавшись крепко прижатой к бедрам ревнивого собственника.

♬ Lauren Jauregui, Tainy — Lento.

Мы снова были в этой точке спустя пару недель, как будто эти дни не имели никакого значения для наших чувств и желаний. Уверенная ладонь собрала мои волосы, откидывая затылок на твердое плечо, а я… Я дрожала от осознания, что он может взять меня прямо здесь, прямо так, не размениваясь на прелюдии и долгие разгоны. Тёплый язык коснулся чувствительной кожи за ухом, я едва нашла в себе силы сдержать вздох. Прошла сотня лет, с тех пор как он снова посмел дотронуться до моего тела, а оно осталось таким же податливым к его ласкам, словно они расстались друг с другом три часа назад. Холодный металл массивных колец остужал лавину на задней части моей шеи, я не произнесла ни звука. Вжалась спиной в ровную грудную клетку, слыша собственную грохочущую пульсацию в горле. Сейчас я была уязвима везде, в каждом уголке тела, не смея отстраниться или просто пошевелиться. Знала, что это не сон, была в сознании и все анализировала ясно, но это наоборот распаляло все внутри высоким пламенем, побуждало придвинуться ближе и остаться в радиусе основных событий, запомнить каждый жест, каждый вскрик, каждое прикосновение. Обе руки опустились вниз, по-хозяйки расстегивая юбку, размашистыми движениями стаскивая ткань с моих бедер. Разжав пальцы, Гарольд позволил ей соскользнуть вниз к моим пяточкам, а сам обхватил ладонями живот. От столь поглощающего объятия я втиснулась в него всем телом, успевая лишь коротко вздохнуть. Тепло, исхощящее от его кожи, чувствовалось сквозь одежду, настигая меня повсюду: на спине, на плечах, на шее, на груди. Он был таким большим и важным, что заполонил собой весь имеющийся воздух. Меня не интересовало, что мы стоим напротив окна, что сейчас несколько позже пополудню и вести себя подобным образом в ранний час попросту неприлично, что существует ещё куча условностей, которые мы не должны нарушать. Меня не волновало ничего, как и в большинстве случаев, когда мы были вместе. Ни дети, ни наши семьи, ни чужие взгляды не в состоянии пристыдить или надоумить, как правильно нам полагается поступать. Я развернулась к Стайлсу лицом, касаясь заледеневшими пальцами горячей шеи. Контраст, от которого кружится голова и тело щекочет сотнями мурашек. Провела подушечками по извилистым дорожкам вен, заглядывая в преданные глаза. Медленно поймала его губы своими, с легкостью вовлекая в поцелуй. Огладила горло, ощущая стук сердца под кожей, приглашая разделить со мной единство момента. Кончиком языка надавила на нижнюю губу, втягивая её вместе с потоком горячего воздуха, лелея в своей влажности, как наивное дитя. Он — средоточие небрежной притягательности — одним рывком стащил жакет с моих плеч, спускаясь вдоль спины жилистыми, сильными руками, из которых не вырваться, пока сам не отпустит. Заключает со всех сторон в клетку, длинными пальцами пробегая вниз по позвоночнику, запуская рой жалящих родинки пчел. Изучает, царапает, напоминает о существовании своего напора, страсти, чувственности. Я растворяюсь, как рафинад в кипятке, разрешая завладеть своим ртом и приникнуть языком к нёбу. Мне холодно в одном топе и вместе с тем невыносимо жарко от прижатого ко мне живота. Мои ладони разглаживают пиджак, неторопливо залезая под воротник, туда, где бешено бьётся пульс, разнося вибрации по мужской шее. Посасываю пухлую губу, зажатую между моих губ, отвечая на нечаянно углубившийся поцелуй, прогибаясь навстречу Гарольду. Его руки удерживают меня рядом, окольцевав поясницу, пока я расстегиваю пуговки на полупрозрачной рубашке в непримиримом желании скорее добраться до любимой бабочки. Царапаю ноготками кожу возле пупка, силой дергая утопающий под поясом брюк дорогой материал. Стайлс усмехнулся, прикусывая мои губы, отводя одну руку в сторону от моей талии, чтобы я могла избавиться от надоевших за целый день пиджака и сорочки. Нетерпеливо просовываю ладошки под ремень, обнаружив ценный клад в виде гладкой, теплой, чуть влажной кожи. Мой судорожный вздох вывел мужчину из оцепенения, в котором мы оба потонули. Костяшки пальцев огладили контур моего лица, подушечка большого прошлась по нижней губе, слегка надавливая. Он посмотрел на меня, пристально вглядываясь в малейшие мимические изменения. Тяну собачку вниз, разрушая тишину между нами звуком разъезжающейся молнии, не прерывая зрительного контакта с зелёными глазами. Я в дурмане, хотя с травкой уже лет десять как завязала. Меня утягивает на дно, глубоко, где нет воздуха и солнечного света, одна лишь многозначительная тьма, засасывает в воронку с нечеловеческой скоростью. Падаю, не думая о последствиях, но вместо скольких липких камней, облизанных мхом и водорослями, оказываюсь сверху на Гарольде, упираясь коленями в матрас кровати. Не так уж и отвратительно на этом дне: мягкие подушки и твердая основа под ногами, детская улыбка, ямочки и поцелуи в косточку ключицы. Закрываю глаза, оседая на мужских бедрах, находя удобную позу, склоняю голову набок для близкого тактильного соприкосновения с чутким ртом, одаривающим необыкновенными ощущениями. Соскальзываю пальцами к кудрявым завиткам карамельных волос, нежно разделяя длинные пряди. От них приятно пахнет можевельником и зелёным чаем, я впитываю в себя яркое сочетание ароматов, непроизвольно целуя вспотевший висок с бьющейся венкой посредине. — Хочу, чтобы ты так же приветствовала меня отныне всегда, — его нос задел мой, когда он поднял ко мне голову и легонько поцеловал в губы. — Ты никогда так не делала. — Для меня это в новинку, — с улыбкой признаюсь, задумчиво поглядывая на ровный профиль из-под опущенных ресниц. — Что-то интимное, приватное, личное. Не хотелось вешать ярлыки на наши отношения, пока мы сами в них не разобрались. — Разобрались. У меня перехватило дыхание. Чтобы скрыть дрожь собственных пальцев, я завела руки за спину, аккуратно избавляясь от твидового топа. Освобожденная грудь сразу опустилась в бережные ладони и распахнутые губы. Запрокидываю голову назад, вытряхивая из неё посторонние мысли, благодатно принимая встречные ласки скользкого языка. Возвращаюсь к ореолу кудрей, тянусь к вызывающему зависимость запаху, ерзая вдоль напряженного ствола члена, сквозь тонкую ткань кружевных трусиков ощущая, как крепнет его твердость от моих движений. Значит, всё действительно в порядке, ничего не изменилось. Он все так же покорно ждёт меня. Слабо вращаю бедрами, опускаясь вместе с Гарольдом на матрас, заставляя его лечь на спину. Вишневые губы обхватывают подрагивающий сосок, пробуя на вкус, всасывая, описывая мокрые круги горячим языком. Я облизнулась, сглатывая, опуская одну руку между нами телами вниз, ныряя под чёрные боксеры пальцами. Мышцы на животе подо мной сократились с первым поглаживанием головки, а ноги механически отвердели. Шумно выдыхаю, когда Стайлс прикусывает кожу вокруг горошины зубами, всасывая небрежно, сильно, до белых пятен перед глазами, оставляя красные вмятины. Стоит ему ослабить захват челюсти, как кровь приливами распространяет по моему телу сладость, смещая вектор боли, стреляя спазмом в промежность. Захожусь в немом стоне, вовремя прикусив язык и плотно сомкнув губы, спиралью кружась вокруг уздечки. Нежно оттягиваю пальцами крайнюю плоть, обнажая раскравнешуюся сочащуюся головку, рефлекторно ускоряя движения руки. Зубы перекинулись на ложбинку между грудью, жадно исполосовав мертвенно бледную кожу багровыми линиями и кружочками, разгоняя адреналин от макушки до пят. Медовая челка упала ему на лоб; уверенным движением он убрал её назад. Я отстранилась и забрала себя у Гарольда, расположившись на его ногах. Словила широкую ладонь, под пристальным взглядом поочередно снимая каждое кольцо, на замену покрывая костяшки ожерельем из своих поцелуев. Несколько раз двинула тазом, остановившись, выбивая из лёгких Стайлса невнятный хрип. Полностью избавившись от украшений, отбросила их на прикроватную тумбочку. Убедившись, что мужчина неотрывно наблюдает за мной, поддела большими пальцами веревочки трусиков, спуская их к коленям. Приподнялась, выровнявшись на кровати во весь рост, столкнула кружево небрежным движением, а сама шагнула вперёд. Переступила плечи Гарольда и села ему на лицо, проводя ладонью по лбу, утопая в мягкости волос. — Ты умеешь быть покорным иногда, я знаю. Мои глаза загорелись, когда он придвинулся к влагалищу, расслабив язык, и провел по половым губам снизу вверх. С облегчением выдыхаю, выбрасывая скопившееся напряжение наружу. Мой хороший. Упираюсь обеими руками в стену, опуская голову в пустое пространство между локтями, не отрывая ревностного взгляда от изгибов услужливого рта. Он втягивает кожицу к себе, причмокивая и сбивчиво дыша, от звука мужского дыхания меня кидает из холода в жар, потому что ощущаю его всеми рецепторами: слухом, зрением, прикосновениями. Мой, со мной, для меня. Это жуткое желание присвоить, забрать у всего мира, спрятать в дальнем чулане и доставать только когда никого рядом нет руководило мной снова. Одновременно мозг убеждал, что я люблю оказанное ему внимание изне — в конечном счёте имея доступ ко всему самому лучшему он выбирает меня. Потому что лучше меня ему не найти. Покачиваюсь взад и вперёд, трусь о изворотливый язык, насаживаясь ниже. Стайлс помогает мне, раздвигая пальцами половые губы, проникнув к сокровенным точкам моего тела. Я протяжно простонала, поощряя за интициативность, подвигаясь ближе, чтобы он сделал это ещё раз. В горле не хватает воздуха, губы сохнут, голос хрипнет, но все во мне откликается на зов, я льну к томительным ласкам, уже позабыв, что это аперитив, а не основное блюдо. Он так великолепно смотрится между моих распахнутых ног, так самозабвенно прокручивает языком бугорок над клитором, так жадно всасывает розовые стенки, так… Так, что я не могла глаз отвести. Я знала, что он позволял себе быть таким только со мной, что только я имела на него такое влияние, что только мне это всё предельно доверчиво вверено в пользование. Это сносило башню. Получить власть над кем-то, кому сама готова отдаться без промедления — эгоистичному внутреннему «я» больше, чем просто достаточно. Этого хватило, чтобы появилась смазка. Всё, что мне требовалось — он, его губы, его взгляд, его отдача. По меркам целого мира мне нужно совсем немного, если он согласен провести со мной всю жизнь.

♬ The Weeknd — Faith.

Съезжаю на грудную клетку, оттуда на живот и наконец полностью перекатываюсь на кровать. Опускаю голову, накрывая поблескивающие губы своими, с кипой эмоций и чувств выцеловывая подбородок, уголки рта, щеки и шею. Синхронно запускаю пальцы под боксеры, вытаскивая член наружу, бегло прокладываю дорожку поцелуев по горлу к ключицам. Стайлс уложил затылок на скрещенные за головой руки, не без удовольствия отслеживая глазами разворачивающееся перед ним представление. Так, значит? Даёт карт-бланш на первый раз? Игриво шевелю бровями, пока он не видит, цепляю пальчиками трусы, медленно стягивая ткань к щиколоткам. Суетливо облизываю губы, опускаясь открытым ртом на головку, которая от ожидания уже сама не своя и просит разрядки. Смех Гарольда тонет в тишине гостиничного номера, сменившись оторопевшим вздохом. Обворачиваю стержень теплым языком, собирая с венок бисеринки проступившей жидкости. Несколько раз впускаю в своё горло, но почти сразу вынимаю наружу. От веселья Гарольда не осталось и малейшего намека, он сосредоточенно придерживает мой подбородок, уже не зная, чего просить: остановиться или продолжить. Я чмокнула низ его живота, обещая в скором времени вернуться, а сама перекинула ногу через его бедра. Влаги во мне столько, что член проскальзывает беспрепятственно целиком, позволяя опуститься и сжаться вокруг отвердевшего органа всем телом. Какие-то секунды я не шевелилась, ощущая себя растянутой изнутри, наслаждалась чувством глубокой заполненности. В ушах звенело, лоб вспотел, затылок покалывало иголками. Я открыла глаза и двинулась вперёд, словив взгляд Стайлса, ни на мгновение не упускающий мои реакции из виду. Скованное спазмом лицо наконец-то разгладилось и я сумела улыбнуться, испытывая неимоверное расслабление. Он был здесь и по-прежнему хотел меня одну. Поднялся на вытянутых руках, чтобы быть на одном уровне со мной. Не касался ладонями, но глазами… Глаза трогали меня повсюду, где можно и где нельзя, но где ему одному — можно. Я приподнялась и, почти выскользнув, обратно опустилась до конца, поглаживая кромку яичек, перекатывая их, сжимая и оттягивая. Эйч лениво размял шею, поддаваясь бедрами мне навстречу, прочищая горло от хрипа звучным кашлем. Эти звуки, первобытные для моего организма и сущности, откликались вибрациями в моем желудке, взбудораживая гормоны. Я не сдержала порыва, опираясь ладонями на его плечи, быстро опускаясь ниже. Волны тепла, распостраняющиеся под моей кожей, возбуждали, вызывали привыкание и стойкое желание повторить забег. Я опустила голову, сконцентрировавшись на своих ощущениях, и зажмурилась, с частыми шлепками возвращаясь к мужским бедрам. Дыхание окончательно сбилось, в груди все горело огнём, но низ живота просил продолжения и умолял не останавливаться, что сейчас казалось мне чудовищным преступлением. Рука Стайлса провела по моей ягодице, отрезвляя, пробуждая от дурного сна, подвинула меня ближе к животу, меняя угол проникновения. Я сглотнула, поднимая на него ошалевшие от возбуждения глаза, погружаясь в омут с головой, отдавая душу без остатка для себя. Шлепок по заднице оглушил так, что заложило уши. Требовательная ладонь сжала бедро, увеличивая силу и скорость нашего соприкосновения. Будучи прижатой к ровному животу, я плавилась, чувствуя, как мощные удары вышибают из лёгких воздух, как исподнизу меня пронзают сильные толчки живой плоти, едва держась за твердые плечи. Меня вело от его запаха, от порочного взгляда, от непристойных мыслей, возникающих в моей голове бесперебойно, бессовестно, неосторожно. Стало немного проще, когда Гарольд откинулся на спину, переместив обе руки на мои бедра, раздвигая их, залезая пальцами на запретную территорию. Круговыми оборотами я насаживалась ниже, позволяя растягивать тесное пространство внутри себя, разрывая потоки дыхания, выпуская из тела весь негатив последних месяцев. Меня распирало от эмоциональной встряски, от физического и ментального единения, от избавления надоевших границ, навязанных обстоятельствами. Я снова была собой, той, которую всегда знала, чувствовала каждую мышцу, каждую напряженную вену, вибрирующую энергию. Я считала искры перед глазами от всеобъемлющего оргазма, собирая пальцами с головки горячую сперму, дрожа, шепча в безумном порыве: — Хочу ещё. И ещё. И ещё. И ещё. Бери меня всю, пока моё сознание не отключится, а сердце не остановится. Возьми меня. Возьми все из меня. Я хочу кончить под тобой. С тобой. На тебе. Для тебя. Заставь меня подчиниться. Сделай своей. Я никуда не уйду, клянусь, я останусь преданной. Чего ты хочешь? Журнал? Детей? Власти? Забери всё, только возьми меня. Бери в ванной, на полу, на кухне, у двери, на балконе, в спальне, вдали от чужих глаз, на виду у всех. Бери меня. Глубоко, честно, мягко, мстительно, нежно, с ненавистью. Пальцами, зубами, членом, губами, глазами. Бери все, что есть. Как хочешь, где хочешь, когда хочешь, просто возьми меня. Войди в меня. Дай почувствовать это. Посмотри ещё хотя бы один раз так, как смотришь сейчас. Стайлс неторопливо окольцевал одной рукой мою талию, второй придержал бедро, чтобы смягчить моё падение, и перевернул меня на спину, уложив на матрас. Я почти ничего не почувствовала, потому как находилась уже где-то не здесь, за пределами маленькой комнатки, не отводила взгляда от его глаз и этого хватало, чтобы перестать заботиться обо всем постороннем. Водила пальцами по лезвиям скул, созерцая перед собой произведение искусства. Вроде бы ничего выдающегося, но сердце почему-то сбивается с ритма. Раскрасневшиеся влажные губы опустились к ложбинке груди, покрывая долгими поцелуями мягкую кожу, вызывая привыкание и тихие мольбы не останавливаться. Я думала, что задохнусь, если он вдруг прекратит обожествлять моё тело, поклоняясь ему и мечтая овладеть всем, что было во мне. Согнула ногу в колене, прижимая её к своему животу, выгнувшись от протяжного толчка, заполняющего промежность до краев, плотно втиснувшись друг в друга. Никто никуда больше не торопился, я чувствовала каждое соприкосновение снаружи и внутри. Гарольд вдруг протащил меня по матрасу к себе, запрокидывая мою ногу себе на плечо для глубокого проникновения, взрычав от гладкой теплоты, которая приветствовала его при новом толчке. Рукой смял бедро, натягивая меня на себя нагло, прочно, грубо, с хлюпающим звуком приземляясь на мой лобок и снова поднимаясь вверх. Капля пота упала на его ключицу и заскользила вниз по груди, проделывая стремительный путь к чернильной бабочке. Я потеряла контроль над ситуацией, ерзая затылком по белоснежной простыне, как завороженная наблюдая за пристраивающимися ко мне бедрами звучными ударами. Это ведь то, чего я так рьяно просила, что хотела чувствовать, впитать и забрать себе. Пяточкой ткнулась в натянутое до предела плечо, приподнимая таз вверх, вращая им по часовой стрелке. Моя кожа воспламенялась, кровь бурлила и била по вискам, приливая к моим щекам, к пальцам, к груди и шее. Я перехватила лицо Гарольда, понимая, что его уносит в другую галактику, куда-то очень далеко от меня, возвращая внимание к себе. Выдохнула в приоткрытые мужские губы стон, растекаясь по его языку, по горлу, по гортани, позволяя принимать себя внутрь вместо воздуха, позволяя дышать собой и теми чувствами, которые он во мне вызывал. Прокатилась языком по подбородку, шествуя по направлению к уху, дернула мочку, рассыпаясь в неразборчивом мычании от редких, медленных, но настойчивых толчков, отзывающихся судорогами внизу живота. Подрагивающий член упирался в скользкие стенки, легко проезжая по гладкой поверхности, нырял внутрь, доставляя новую порцию сильнодействующего холинолитика. Свободной рукой я обняла плечи Стайлса, подтягиваясь чуть вверх и прижимаясь к его груди, чувствуя сквозь толщу костей и кожи биение сердца. Высвободила ногу из его захвата и перекинула её на поясницу, спустя долгое время ощущая расслабление связок под коленями. Обхватила щиколотками натренированную в зале поясницу, спустилась руками по мускулистой спине, теперь полностью соприкасаясь с ним каждой частичкой тела. Мне так сильно хотелось почувствовать его всего, что вряд ли какое-то обстоятельство могло рассоединить нас сейчас — до того плотно я приклеилась. Он лишь довольно усмехнулся, стискивая бока моего живота уверенными ладонями, разрешая захватить себя со всех сторон, методично направляя тела по курсу друг к другу. Мне было жарко, душно, я вспотела от напряженного процесса и эмоций, которые испытывала, двигалась по инерции в поисках разрядки. Он вкладывал в прикосновения всего себя, отдавался мне со всей пылкостью, и это выделяло Гарольда на фоне всех остальных. Он хотел возбуждать меня, хотел нравится, хотел получить любовь, но и отдать её тоже. И эта его потребность делить эмоции на двоих не могла не действовать на мозг опьяняюще. Когда такой мужчина жаждет сделать тебя своей женщиной сопротивляться есть смысл, только если ты сама в этом не нуждаешься. Я знаю, что привередлива, капризна, переборчива, но это окупается, когда рядом со мной появляется человек, ради которого я сама готова на многое. Да, это не каждый прохожий. Да, со мной сложно найти общий язык. Но ведь ему удаётся. Получается приструнить меня и в то же время сделать мягкой, как мякоть фруктов, нежной и гладкой, как молоко, сладкой, как мед. Каждому из нас нужно просто найти своего человека. — Опять болтала какую-то чушь. Прости, я не специально, — зарываюсь ладонями в пушистые кудри, разводя колени шире, чтобы ему было удобнее лежать на моем животе. — Я запомнил каждое слово, — задумчиво водя кончиками пальцев вдоль искусанной груди, произнёс Стайлс. Я сморщилась от прикосновения к следам от зубов, но почти сразу рагладила брови, улыбаясь. Мужчины, как младенцы. Их с нездоровой силой тянет к груди в любом возрасте. Целовать, посасывать, ласкать языком. Помнится, Рида отнять от молока я не могла до двух лет, он просто отказывался брать соску в рот и упрямо требовал именно грудь. Весь в папашу — этот тоже не может отвести от неё взгляда, рук и губ даже сейчас. — Я в самом деле ляпнула, что готова отдать детей, только бы ты был со мной. — Я не собираюсь их отнимать, — он посчитал нужным уточнить, будто это могло повлиять на мою внутреннюю борьбу с собой. — Но я озвучила правду. Что я за мать такая, если мой ребёнок в другом городе, а я здесь с тобой и не хочу к нему возвращаться? — Мы вернёмся вдвоём, когда сами посчитаем нужным. Ему не три года, уже взрослый парень, способный спорить и огрызаться. Ты просто устала контролировать всех, ходить цербером, повторять одно и то же. Устала, что тебя все ненавидят, презирают и мешают жить так, как ты сама хочешь. Сглатываю, метнув испуганный взгляд к Гарольду. Я не хотела, чтобы он читал это в моем поведении, но, наверное, это неизбежно, если ты проводишь много времени с человеком. Он видит твои недостатки, подмечает скрытые слабости, знает, на что и как давить, чтобы тебе стало больно. Озябнув, я зажала его ноги своими, надеясь снова почувствовать теплоту кожи и нагреться. — Если будет нужно, я всех вокруг отправлю к черту на рога, весь Амальрик до тла сожгу, чтобы они прекратили обижать тебя, чтобы не смогли дотянуться и навредить. Я здесь, я с тобой. Я никому тебя не отдам. Все хорошо. Видишь? Я никуда не делся. Я рядом. Хочешь, будем жить втроём, а остальных принимать в гости по выходным? Никто не посмеет причинять тебе боль безнаказанно. Встретив его решительный взгляд напротив своего, я рвано выдохнула, понимая, что он действительно готов на озвученное вслух. Однажды моя семья уже поплатилась за доставленный мне вред. — Хочу принадлежать тебе. — Ты уже моя. Я провела пяточками по мускулистым икрам. Даже если это закончится, я никогда не забуду как оно возвышало меня. Он зарылся лицом в разметавшиеся волосы на моем плече, выдыхая тёплый воздух на шею. Я чуть склонила голову, чтобы сохранить горячие потоки, опустила взгляд и тихо рассмеялась, увидев, как его огромные ступни свисали с кровати. Никогда не замечала, какие огромные у него ноги — моя стопа в полтора раза меньше. Гарольд тоже посмотрел вниз, но наткнулся на преграду. — Такой мощный стояк наносит урон мужской самооценке, — обиженно пробормотал, закатывая глаза. — И повышает женскую, — приглушенно посмеиваюсь, блаженно изгибаясь под ним. — Ты, безусловно, восхитительная женщина, но… — Не дуйся на свой организм, он всего лишь находит меня привлекательной, — разглаживаю пальчиками морщинки на остывшем лбу и мягко целую его. — Можешь встать? — Я уже, — съязвил Стайлс. — Пойдёшь со мной на свидание? Кончики моих пальцев пробежали по лбу Гарольда, теряясь в мягких волосах. Я прищурилась, уловив хитринку в его взгляде, пытаясь найти ответ: он подшучивает надо мной или приглашает абсолютно серьёзно. Зубами сжимаю нижнюю губу, задумчиво плавая в кудрявых волнах. Его голова лежит на моем животе, а глаза прикованы к моему лицу, похоже, желающие понять мои мимолетные реакции. Свидание? Такие проявления чувств совсем не про нас. — Что? — с удивлением приподнимаю брови, силясь не улыбаться. — Представляю, как зимой в холодный день прижмусь к тебе под одеялом, греясь… И автоматически тепло становится, уютно, — мечтательно вздыхает Стайлс. — К зиме по срокам я уже родить должна. Будет не до уюта. Запасись нервишками, папаша, они тебе сильно пригодятся. — Всё это мелочи. — Ты плохо понимаешь, что тебя ждёт, сударь. Грудничок — это катастрофа в доме, а не розовые пони. Ночи без сна, постоянный контроль за маленьким тельцем, подгузники, громкий плач двадцать четыре часа в сутки. Тебе-то хорошо, ты на работе — пришёл и ушёл, а мне сиди с этим великолепием с утра до ночи, с ночи до утра. Его взгляд за время моей маленькой речи стал серьёзным, плечи напряглись. — Ты не превратишься в одну из тех дамочек, которые забывают о себе, отдавая все время ребёнку. Есть я, есть тройняшки, есть Гретхен, есть мои родители, в конце концов. К тому времени они уже привыкнут к мысли, что мы вместе, будут помогать. Тебе будет легче. — По твоим словам все действительно легко, но на деле… — Я веду переговоры с Гретхен. Хочу, чтобы она переехала во Францию из Португалии вместе с нами. Она бы могла помогать с домом, чтобы у тебя была возможность отдыхать. Если не согласится — найдём другую домбработницу и няню. Водитель сможет самостоятельно ездить за продуктами, чтобы ты не тратила на это полдня. Дети перейдут в обычную школу и после обеда будут возвращаться домой, находясь рядом с тобой. Почему ты списываешь со счетов меня? Я ведь тоже рядом. — Ты будешь работать. — Безвылазно? — на щеках показались насмешливые ямочки. Он смеётся надо мной! — Я люблю свою работу, но не настолько же. Я понимаю, другого от такого, как я, ты и не ждёшь, но ты даже представить не можешь, насколько я счастлив, что вы все сейчас со мной. Тревожно сглатываю, с вызовом смотря в кристальные глаза. Гарольд медленно опускается губами вдоль моего живота к пупку, обдавая кожу теплым воздухом. Становится таким нетерпеливым, ласковым, вымаливающим любовь, когда он со мной. Почувствовав благодатную почву для нажима, пустил в ход руки, огромными ладонями гуляя по моему телу, ощупывая поглаживая все, что понравится их хозяину. А ему нравится многое — сладкий променад не торопится заканчиваться. Я вытянулась на мягком матрасе, скользя спиной по белоснежным простыням, чувствуя, как тело снова наполняется тяжестью и предвкушением. — Хорошо, я пойду на свидание. Только мне совсем нечего надеть, я ничего с собой не брала. — Я тоже. По пути что-нибудь присмотрим, здесь магазины на каждом углу, — бормочет Гарольда мне в шею, нависая надо мной на локтях. Я поймала твердый подбородок цепкими пальцами, до боли его сжимая. Огонь в сердце полыхает так сильно, что я физически ощущаю — сгораю. Яд наполняет силами, если не дать ему выход, он может сжечь меня дотла. — Я не хочу стать одной из тех, кто ненавидит свою жизнь. Кто никуда не выбирается и сидит дома, кто зациклился на других людях, вычеркивая из списка собственные потребности. Не заставляй меня жертвовать собой. Я не прощу тебе этого никогда. — А я не прощу тебе, если ты когда-нибудь превратишься в одну из тех, на кого я не могу смотреть без жалости, — резковато взял ноту отрицания Эйч. — Я не хочу приходить домой, видеть несчастливую женщину и жалеть, что связал с ней свою жизнь. Оставайся той, кто ставит собственный комфорт превыше всего. Не позволяй себе снижать требования ввиду того, что все вокруг желают видеть мамочек тихими. Не уступай. Я хочу продолжать спорить с тобой, примиряться с твоим характером, видеть молнии в глазах, а не покорную молчаливость. София, я никогда не хотел. Оглушительный контакт глаз становится самым страшным кошмаром. Опять этот тон… развязный. Аж царапнуло. Я вздохнула полной грудью, в момент будучи перехваченной настойчивыми губами, самозабвенно откликаясь на поцелуй, обнимая ладонями заднюю часть мужской шеи. Провела большими пальцами по натяжным жилам горла, чувствуя неимоверную скорость, с которой кровь бежит по венам, и вся она здесь — для меня. Он приподнялся и потащил меня вверх за собой, придерживая одной рукой за талию. Помог мне встать, ещё долго не отрываясь от губ у кровати, потом у окна, у двери, когда мы выходили на улицу. Он просто не мог оторваться, а я не сопротивлялась, чувствуя острую потребность, чтобы он продолжал, как будто после возвращения в Амальрик все это закончится. Полагаю, я все ещё боялась, что наше шаткое перемирие прервется, что мы недостаточно сильные для преодоления собственной гордыни, что обстоятельства в виде родителей, детей, коллег и сотрудников, друзей в состоянии повлиять на хрупкие вибрации между нами, на обретенное взаимопонимание. Быстрый пробег по магазинам оказался продуктивным: я обзавелась свободными штанишками небесного цвета с шелковистой текстурой (специально брала на размер больше, чтобы ткань не липла к телу и не сковывала движений), и белой блузой с атласным отливом, придающей моей фигуре женственный силуэт. Золотые серьги и лодочки оставила свои, уместно дополняя ими образ. Выровняла тон кожи с помощью тонального крема, затем на выступающие зоны лба, скул, подбородка и вдоль переносицы нанесла кистью бронзирующие пудру и слегка оттенила её зону вокруг глаз, виски и линию подбородка. Это помогло создать лёгкий макияж, вместе с тем не нагружая ни кожу, ни моего спутника ответственностью момента. Всего было в достаточном количестве для первого свидания, но закончится ли оно поцелуем зависит от Гарольда и его умения ухаживать. Если судить исключительно по внешнему виду, он справлялся на твердую четверку с плюсом: рубашка потрясающего синего цвета, белый пиджак, открытые ключицы. Щеки украсили искристые ямочки, острые черты сглаживают уложенные ровными волнами непослушные кудри. Всё, как я люблю. Я знала, что сегодня все женские взгляды будут прикованы к нему. В отличие от моих представлений, ни один ресторан, встречающийся на нашем пути, мы не посетили. Променад включал в себя прогулку по каналу Сен-Мартен на речном трамвайчике с осмотром местных достопримечательностей. Для меня, как для человека, ни разу не бывавшего в Париже и не видевшего его под таким углом, это маленькое путешествие стало персональным открытием. Столько мифов, застрявших в моей голове из-за сплетен, сводок новостей о негативных сторонах французской столицы, сами собой рассеялись, а на смену им пришли новые впечатления. На закате, когда крыши домов отливают золотом, когда в воздухе задерживается запах цветов, а открытые балкончики приветливо приглашают заглянуть внутрь, Париж видится совершенно иначе. Местные неторопливо потягивают кофе со сладкими десертами в знаменитых кафе, за углом каждого дома скрывается очередная цветочная лавка или аутентичный магазинчик с длинной историей. Всё старое, но новое в своей подлинности устоявшегося за несколько столетий французского стиля. К тому времени, как трамвайчик прибыл к месту своего назначения (к мосту Александра III), я уже успела захотеть своими ногами пройтись по старинным улочкам, изучить неизведанные кварталы, проникнуться атмосферой. Затравка успешно справилась со своей задачей — пробудила во мне аппетит увидеть больше, заглянуть за ширму. — Здесь очень красиво. Ты бывал в Париже раньше? Приехать сюда вечером, когда наплыв туристов исчезнет, было замечательной идеей. Наслаждаться небесным йогуртом с оттенками персиков и красного винограда намного приятнее в одиночестве, без посторонних глаз, сохраняя интимность момента, приватность чувств. Медленно опускающаяся истома разливается по телу, по молодой траве на аллеях, по закрывающимся к ночи бутонам цветов, по зданиям. И даже если люди ведут себя чересчур активно, вечерняя тишина по-прежнему пытается заполнить пространство. Декоративная отделка одноарочного моста, перекинутого через Сену, с фигурами пегасов, нимф и ангелов, представляет собой образец стиля боз-ар и имеет много общего с оформлением раскинувшегося справа Гран-Пале. По сторонам от въезда на мост возвышаются фонарные столбы, над которыми парят бронзовые фигуры, символизирующие Науку, Искусство, Промышленность и Сражение. — Только в командировках, сам никогда не ездил — желания не было, — Гарольд спрятал руки в карманы брюк, устремляя задумчивые глаза в точку, недоступную мне. — Такая энергия непередаваемая. В шумном городе это редкость. Слабо трясу головой, позволяя волосам спадать на плечи, а сама разворачиваюсь спиной к тому, за чем так сосредоточенно наблюдает Стайлс. Глубоко вдыхаю слабый ветерок, не в состоянии надышаться гладким воздухом, который к вечеру становится наиболее пригодным для потребления — жара сходит на нет, усталость всего города спускается к нагретому солнцем асфальту, обдает теплотой щиколотки. Умиротворение и спокойствие. Особенно в районах, подобных этому, где нет студентов и гулких вечеринок. Я давно не получаю от них удовольствия. — Кто бы мог предположить, что ты окажешься романтиком, — безобидно подшучиваю над мужчиной с лёгкой усмешкой на губах. — Точно не ты, — он нарочно хмурит брови и делает серьезный вид, стараясь замаскировать под ними детскую улыбку. Мы так и стоим на приличном расстоянии друг от друга, не касаясь телами. Сейчас в этом нет необходимости. Мне видится в этом символизм — он вынуждал моё тело выделять невообразимое количество гормонов, тогда как в голове была одна злость, обида, разочарование. Сейчас мысли обрели другой окрас, но для гармоничной жизни этого мало. Нужен баланс, к которому мы оба стремимся длительное время. Я понимаю, что нам бы лучше сохранять дистанцию, спать в разных комнатах, потому что секс отключает способность рационально мыслить. Но одно предположение, что сегодня мы не будем лежать ночью рядом, вышибает воздух из моей грудной клетки, ведь дело уже давно не в интимной связи. Я хочу чувствовать его во всех сферах своей жизни, в том числе и в своей спальне: просыпаться вместе, строить планы, обсуждать события. Я хочу чувствовать его. — Я предпочитаю общаться только с уверенными в себе людьми, — напомнил о своём присутствии Гарольд. Я поддела кусочком багета мягкий сыр, отправляя незатейливый бутерброд в рот. Прожевала, размышляя над его словами, и вновь потянулась за свежей выпечкой. Мы сидим на скамейке, устроив легкий перекус на набережной Сены. Мне думалось, мы пойдём в ресторан, но Гарольд сказал, что есть ещё одно незаконченное дело. — Как ты собираешься отличить их от неуверенных? — Неуверенный человек всегда пытается выделиться, привлечь внимание, получить высокую оценку, — отпивая сидр из стеклянной бутылки, рассуждает Стайлс. — Сам скажет, какой он безумный, сложный, яркий, необычный… Тебе даже не придётся делать выводы, а вывод один: нужно бежать. — Ты хочешь сказать, уверенный не грешит тем же? — Он спокоен. — Да, но для него тоже важно произвести на тебя впечатление. — Ничуть. Зачем ему моё одобрение, когда он одобряет себя сам? Когда уверенный человек вступает в диалог, — он слушает. Ты для него — способ расширить свой мир. Неуверенный хочет, чтобы его слышали, слушали, хочет понравиться. Я вытерла пальцы салфеткой, механически выпрямляя спину, принимая защитную позицию. — Ты полагаешь, что уверенный в себе человек мало говорит? Или ты думаешь, что болтуны не уверены в себе? Чушь! Я знаю огромное количество людей, которым нравится говорить, обсуждать, вступать в дискуссии, потому как они получают наслаждение от долгих бесед. К чему вешать ярлыки, когда все мы разные и сочетаем в себе разные оттенки? Вспыльчивый не обязательно злобный и мстительный; добрый не всегда отзывчивый, а уверенный в себе человек не должен быть молчуном, чтобы привлечь твоё внимание. Как ты догадаешься о наличии ума, если он все время будет только наблюдать и не участвовать в разговоре? — Ты перевираешь мои слова, истолковав их неверно, — отправив винограднику в рот, заметил Стайлс. — Если я скажу, что испытываю неуверенность в себе, ты прекратишь говорить со мной. Это я правильно истолковала? — А ты не уверена в себе и своих силах? — Со мной и такое случается, — бросаю в его сторону тяжёлый взгляд, сводя челюсти до боли в зубах. Гарольд прищурился, облизнув губы. — Ты напряглась и начала нервничать — это видно по телодвижениям и выражению на лице. Что тебя так задело? — Твоя твердость в своих убеждениях. — Не подозревал, что это плохое качество, — мужчина зловеще ухмыльнулся. — Дело не в этом. Просто мне казалось, что я хорошо разобралась в тебе, что твоё упрямство сповоцировано обидой на меня, теперь же понимаю, что ты по жизни такой. — Это меняет твои чувства ко мне? Я перевела глаза на низкие волны реки в нескольких метрах от себя, поджимая губы. — Усложняет совместное времяпрепровождения. — Если бы тебя не устраивал мой характер, твои пятки бы сверкали после первого же разговора, — остро и резко среагировал Гарольд. — Кто тебе нужен? Ранимый котёнок? Это не я. Ты давно сделала свой выбор, зная, каков я есть. — Меня иногда тошнит от твоего самодовольства и надменности. — Это взаимно, цыпочка. Глубоко выдыхаю, разминая шею поворотами головы. Порой разговаривать с этим человеком бесконечно сложно. Он невыносим! Но в чем-то прав. Если взять для противопоставления Ганса, то с ним я могу говорить часами, вечерами напролет, и мы не поссоримся как минимум потому, что он не позволит. Лазарк уравновешенный и смиренный мужчина, ему чуждо желание лидировать в беседе, в отличие от нас с Гарольдом. — Язва, — с усмешкой подытожил Стайлс, когда я отказалась от предлагаемого им сидра. — Но то, что беспокоишься о малыше меня радует. — Не забудь вырастить его уверенным в себе, — ворчу, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Прогулка неторопливо перетекла из седьмого района в шестой, правда изначально я не заподозрила неладного. Мы размеренно, без спешки осматривали местные заведения, школы, старинные здания XVIII века и эпохи барона Османа, площадь Сен-Жермен-де-Пре, окрестности набережной Сены и Люксембургского сада. Спокойное, тихое место, в котором любят жить и отдыхать парижане. Когда-то по улочкам этого района гуляли мушкетеры из романов Дюма, знаменитые философы, а сейчас здесь расположились магазины известных брендов, художественные галереи и одни из самых лучших парижских кафе. Церковь Сен-Сюльпис стала знаменита благодаря Дену Брану и «Коду да Винчи»: через собор автор проложил «линию розы». В монастыре Сен-Жермен-де-Пре, самом старом аббатстве Парижа, ощущается дух первых королей Франции. В «Cafe de Flore» когда-то проводили время Хемингуэй, Капоте, Камю и Пикассо. Шестой округ привлекает интеллектуальную элиту Франции — профессуру Сорбонны, писателей и художников. Дома в стиле шато выстроились в ряд и образовали загородные поместья аристократии в виде роскошных особняков. Линии фасада отличаются множествов эркеров, выступов и арок, имеют остроконечные кровли со шпилями и многочисленные каминные трубы. На мансардных этажах стрельчатые окна, на многоскатных крышах — дормеры. Массивные входные двери сразу выходят в сад или к ним ведет широкая лестница с двойными маршами. Цокольный этаж используется как винный погреб или домашний кинотеатр. На вторых и выше этажах расположено множество французских окон от пола до потолка, обеспечивающих максимальное проникновение дневного света. Двустворчатые двери на втором этаже открывают выход на широкий балкон. Во флигелях расположены бассейн с зоной отдыха и гараж. — Нам сюда? — удивлённо моргаю, в голове прикидывая причину визита в двухэтажный дом. Может, нас пригласили на приём или званый ужин, а я об этом до сих пор не знаю? Стайлс взял меня за руку и уверенно повел внутрь, воображая себя гостеприимным хозяином. Не разуваясь в прихожей, мы прошли вглубь пустого зала по сверкающему паркетному полу. Я обратила внимание на отделку потолка и стен, на плинтуса и лепнину: комнаты пустые, но с косметическим ремонтом. Тяжёлые бархатные шторы придают помещениям ауру величия. Белый — основополагающий цвет интерьера. Здесь есть, где разыграться фантазии и денежным вложениям. На заднем дворе расположена просторная оранжерея для выращивания растений в тепличных условиях. — Я планировал сделать это в другой обстановке и при других обстоятельствах, но раз уж ты сама прилетела во Францию, я подумал, что показать тебе дом прямо сегодня будет правильно. — Это то, о чем я думаю? — настороженно гляжу на него, сглатывая. — Это теперь твой дом? — Наш, — мягко исправляет меня Гарольд, стоя за моей спиной. Мои плечи начинает покалывать. — Я хочу, чтобы мы вместе с детьми переехали сюда за летний период. — И нас, разумеется, никто не спросил, хотим ли мы жить в этом округе, — дергаю ладонь, когда он пытается прикоснуться к ней пальцами. Складываю руки на груди, придирчиво рассматривая сад за окном. На самом деле мне просто не хочется разговаривать со Стайлсом. Нужно подумать, как действовать в сложившейся ситуации. Он пытается таким образом проявить свою силу, надавить на меня? Или искренне желает лучшего для нас всех? Тревога поднимается вместе с грудной клеткой. Я боюсь попасть в очередной просак и довериться тому, что в итоге разрушит привычный уклад нынешней рутины. Ведь время идёт, люди меняются, как и приоритеты. Безусловно, это маловероятно за ту неделю, что мы не виделись, но все возможно. Вдруг ему хочется поиграться в родителей, а через время надоест? Что тогда нам с детьми делать? Особенно сейчас, когда мы планируем переехать в другую страну, обзавестись жильем, новым учебным заведением и работой, другой повседневностью и менталитетом. — Не припомню, чтобы ты спрашивала меня, согласен ли я на португальский филиал, — мстительно отрезает Стайлс, пряча ладони в карманы жёлтых брюк. — Мы были в других жизненных условиях и отношениях. Все изменилось. Мы договорились доверять друг другу и советоваться. Опять «я». — Ты против? — равнодушно и холодно интересуется, держась от меня на расстоянии. Мои плечи вмиг озябли, как и пальчики на ногах. — Да я не против, просто не хочу возвращаться к началу, когда так много пройдено. Почему ты не сказал, что собираешься покупать дом? — Боялся, что ты выставишь ультиматум в разделении суммы на двоих — ты все время напоминаешь, что хочешь быть равным партнёром в отношениях. Ты много лет скапливала ресурсы для их обучения и жизни после школы — это твой вклад. А мне хочется сделать что-то существенное для семьи, частью которой я хочу стать. Это мой вклад. — Если дом будет оформлен на нас двоих, мне не важно, кто оплатит чек. Бумаги — лишь перестраховка на случай разрыва отношений. Я не собираюсь терпеть оскорбления твоей семьи на тему моей несостоятельности. Я не собираюсь каждый день просыпаться в постели и думать, что я не у себя дома нахожусь, а в гостях, откуда меня запросто могут выкинуть, как только надоем. Я не хочу опять ссориться и выяснять, кто не прав. У нас ведь получается понимать друг друга, когда мы относимся к словам оппонента со всей серьезностью, когда мы внимательны и заботливы. Разворачиваюсь к своему мужчине лицом, делая шаг навстречу. Он сегодня особенно красив; волосы струятся ручейками сквозь мои пальцы, стоит мне запустить в них ладонь. Вижу, что на него это тоже действует — жёсткие черты становятся размытыми, пока постепенно не смягчаются от моей нежности. Щека льнет к ладони, голова склоняется набок, ресницы захлопываются, скрывая чернеющие зрачки. Стайлс борется с расслаблением, опускающимся на его плечи, бормоча бессвязно: — Хочешь, впишем пункт о детях в договор? После совершеннолетия они смогут являться полноправными совладельцами жилья. — Не хочу. Это место всегда будет домом, куда они смогут приехать, остаться, переждать бурю, если у них возникнут сложности, но распоряжаться имуществом я им не позволю. — Почему? — он с трудом, но все же приоткрывает глаза, обнимая мою талию, притягивает к своему телу. — Власть кружит голову. Посмотри на Демаре и получишь подтверждение — чем больше денег, тем меньше ответственности за свои поступки, — жму плечами, оглаживая указательным пальчиком острую скулу. — Мне нравится здесь. Прости, если была грубой. — И ты меня прости. Иногда на первый план по-прежнему выходит желание доказать свою правоту, а не смириться, что в ситуации нет ни хорошего, ни плохого. Очередной порог, который придётся преодолевать ещё долго.