смертоносный гедонизм

Заводить ребёнка в тридцать девять лет, не имея ни малейшего представления о деторождении — добровольное самопожертвование. За несколько месяцев тебе буквально нужно выштудировать отдельную Вселенную, устроеную совсем не так, как она представлялась первоначально, изучить особенности каждой декады, узнать десятки новых терминов и научиться разбираться в них. Тебе кажется, что ты ответственный за человек, готовый к любым трудностям, но правда в том, что к отцовству невозможно подготовиться и все учесть. Мне всегда думалось, забота родителей состоит в том, чтобы обеспечить детей едой, крышей над головой, деньгами, но в итоге все оказалось куда тоньше. Для того, чтобы понимать мышление детей, необходимо самому стать тончайшим психологом, улавливать малейшие вибрации изменений в поведении и, что самое главное, внимательно их слушать, потому как взгляд на вещи меняется примерно раз в час. Как бы я ни пытался общаться с Ридом, Патрис и Розет, как со взрослыми, все это приводило к осознаю, что они до сих пор маленькие дети, плохо разбирающиеся в мире, даже если старались всем своим видом показать обратное. Рид перечил специально, демонстрируя свою непохожесть на меня; Патрис вела себя максимально равнодушно, но постоянно ждала эмоций с моей стороны; Розет было слишком много — в моем телефоне, дома после школы, на пробежке утром. Ей везде хотелось быть рядом со мной и это не на шутку беспокоило, ведь перерастало в нездоровую привязанность. После долгих бесед с Лезарком я вообще начал подозревать, что она видит во мне не отца, а мужчину, к которому тянулась далеко не в детском плане. Оно и не странно — девочка росла без мужского авторитета, она нуждалась в мужском внимании, но старалась завоевать его уж чересчур рьяно. Она ревновала меня к Соне, когда я освобождался раньше и хотел провести время вдвоём; раздражалась, если я хвалил Патрис, а её оставлял без реакции; кусала меня зубами до крови, маскируя это «игрой». Такое нестабильное настроение в доме тяготило, в любой удобный момент я сбегал в нашу спальню, закрывался внутри и ждал Софию уже там, не показывая нос в коридор. Скрывался за бумагами, задачами, планами, чем угодно, только бы оградить Розет от себя, переключить её на учёбу и друзей. Патрис понемногу обживалась в новом доме после прибытия из санатория, где провела все лето. Сначала мы хотели оставить её на этот год на домашнем обучении, но Лимонже выразила мнение, что именно сейчас ей необходимо выбираться из заточения, общаться со сверстниками, возвращаться к нормальной жизни и прекращать думать о СПИДе, информацией о котором её пичкали много месяцев. Мы провели не одну беседу о безопасности того положения, в котором она оказалась, но я все равно замечал страх на дне зелёных глаз. Патрис никогда открыто не показывала, что хочет моего присутствия рядом с собой, взамен молча оставалась поблизости, когда я задерживался в гостиной или в саду с бумагами, немо наблюдала за моей сосредоточенной работой. Полагаю, в этом для неё заключалась наибольшая потребность во мне — просто ощущать, что я нахожусь рядом, что я здесь и смогу оказать помощь, если понадобится. В период болезни Давида и Патрис, я жил вместе с ними, подстраховывал по мелочам, моё присутствие в доме ощущалось на подсознательном уровне. Скорее всего, подобная модель поведения сохранилась в её подсознании и теперь обеспечивала чувством защищенности. Интерьером нашего жилища занималась София, со мной и детьми она лишь изредка советовалась. В этом было её спасение от тоски, одиночества и «додекретного» отпуска, в который она вынужденно ушла из-за переезда. В Португалии у Лимонже обосновалась стабильная работа и заработок, во Франции же она являлась необкатанной лошадкой, к чьему опыту относились заранее предвзято. Ей бы приходилось начинать путь с нуля, но на этапе беременности на это не было ни времени, ни сил. Все свои возможности и умения она бросила на обустройство дома, налаживание отношений с детьми, подготовку прочного фундамента для нашего быта. Каждый день напоминала себе, что после того, как поставит малыша на ноги, обязательно вернётся к профессии и не станет той, кого не интересует ничего, кроме кастрюль и средств для мытья посуды. Да я и не видел её в таких условиях, она не из тех, кто протирает пыль по двадцатому кругу и все равно уверена, что не достаточно чисто, к счастью или сожалению. Осенний период выдался для «Бомонда» ничуть не легче, чем летний: переезд в столицу, огромная конкуренция, разборки между начальством и внутренние конфликты между подчиненными. Я пытался душить войны в зародыше, но это тяжело, когда ты один, а злостных коллег — несколько десятков. Особенно, если генеральный директор за твоей спиной вставляет палки в колеса и отказывается уходить с должности. Семейство Лимонже всерьёз взялось за единственный шанс удержаться в издательстве и продавливало Демаре, как лучшего служащего, которого только можно было придумать. Бернадет не шла на попятную, с пеной у рта доказывая, что она имеет право влиять на кадровые перестановки, что она не позволит нам отхапать её собственность, что София пожалеет о своей настойчивости, хотя последняя вообще ни на чем не настаивала. Она лаконично и сухо показала заверенные нотариусом документы о владении журналом, молча уволив Амедео без выходного пособия и надобности отрабатывать четырнадцать рабочих дней. В перерывах между боями, я прерывался на спокойные часы с книгами для решившихся стать родителями. Я уже говорил, что это отдельный мир? Скажу ещё раз. Развивающийся в животе женщины плод видится мне как минимум восьмым чудом света. Наблюдая сначала на бумаге, а потом и в реальности, как ребёнок обретает ручки и ножки, пальчики и череп, это мерещилось чем-то таинственным и непостижимым. На очередном приёме гинеколога нам назначили УЗИ, где я впервые услышал практически неразличимые звуки сердцебиения. К моему удивлению, я узнал, что внутри нашего организма безумно шумно, потому что снаружи этого не слышно. Но когда доктор разрешил мне поприсутствовать при ультразвуке, я начал различать работу буквально каждого органа: лёгкие, сердце, пульсация вен и движение крови. Малыш круглосуточно находился в гулком вакууме, где его окружало пустое, но громкое пространство. Как космос. Кто бы мог подумать, что мы каждый день носим в себе маленький космос и не подозреваем об этом? Когда начали проявляться первые робкие жесты (лёгкие толчки ножкой), я не на шутку испугался. Это выглядело максимально странно: как будто из кожи Софи пытался выбраться призрак. Я постоянно спрашивал, не больно ли ей, но она только снисходительно смотрела на меня и улыбалась. Я знаю, что наверняка выглядел глупым со стороны, но каждая мелочь, связанная с ребёнком и её состоянием волновала меня. Мне было важно, чтобы она чувствовала себя хорошо и не контактировала с бабушкой или братом, чтобы занималась полезными вещами и не скучала в одиночестве, чтобы в целом испытывала радость от материнства, а не желание скорее избавиться от него. В такой непростой период наши отношения подверглись огромным испытаниям. Нет, дело не в токсикозе или «я хочу котлету с вареньем», а в нашем взаимопонимании, которое в обычные-то дни хромало, что уж говорить об «особенных» неделях и месяцах в ожидании ребёнка. Я пропадал, тонул в работе, но честно старался выделять время и оказывать знаки внимания, на задворках разума понимая, что ничего из этого, кроме меня, ей и не нужно. Ближе к ноябрю врач посоветовал поместить Софию в больницу на сохранение и вот с того момента началась точка невовзрата. Я по-настоящему занервничал — ей тридцать, с репродуктивной функцией и общим состоянием организма все в полном порядке. Особенно сейчас, когда мы наконец-то разобрались, что причина болей не в сердце, что она полна сил и будет жить долго и, разумеется, счастливо, уж об этом я в состоянии позаботиться. Зачем больница? Конечно, доктор нашёл лучшие слова успокоения моих нервов, что впрочем не особо помогло — начитавшись статей о внезапной смерти во время родов, уже ничто не было способно меня успокоить. Дни до отъезда в больницу я зачеркивал в календаре, как приближение апокалипсиса, ходил вокруг неё темнее грозового неба, и каждую свободную минуту стремился посидеть, полежать, постоять рядом. Я настолько привык видеть её в стенах дома, всегда близкую и теплую, способную в любую секунду обнять и выключить мою тревогу, что отпустить куда-то даже на пару недель было концом света. Рид понимал мои чувства — я знал это, потому что видел схожие проявления чувств в его поведении. Много месяцев он дулся на нас обоих, однако к моменту, когда младенец должен был появиться и подарить себя миру, злость сына как будто утратила свою насыщенность — высерела, выдохлась, медленно сошла на нет. Наверное, он просто перестал чувствовать потребность ненавидеть нас. С головой ушёл в заботу о животных, в свое увлечение африканским континентом, в новых друзей, в будничную рутину с репетиторами. В одной из книг по психологии я вычитал, что важно отпускать детей из родительского дома после школы — это помогает им адаптироваться в жизни. Чем дольше подростки живут с мамами и папами в безопасности и тепле, тем сложнее им потом социально реализоваться. А потому беседы о будущих профессиях мы постепенно заводим уже сейчас, что тройняшки морально готовили себя к предстоящему выбору. Когда день Икс настал и София до родов переехала в больничную палату, я предполагал, что по меньшей мере сойду с ума. Фишка в том, что я привык перед сном гладить её животик, говорить с его обитателем, зачитывать новые факты, которые узнал об особенностях развития плода в условиях сжатого пространства. И делал это не для того, чтобы показать Софье, как серьёзно нацелен стать хорошим родителем — мне правда была интересна любая мелочь. Я ведь не мог заглянуть внутрь и увидеть, что с ним происходит под слоями кожи, даже услышать, какой спектр звуков его окружает! Все, что мне было доступно — учебники, статьи, научные исследования. Когда я вслух проговаривал все, что узнал, самому становилось легче, словно я поделился информацией с тем, кому мог доверять и кто точно бы не посмотрел на меня, как на глупого дурака. Не мог ведь я обратиться к отцу с такими щепитильными темами — после Индии наше общение заметно ухудшилось, он глубоко обиделся на меня, но после новости о беременности Софи, вроде как смягчился. Сначала долго злился, а потом сам пришёл мириться. Мама преодолеть собственную гордость так и не смогла, узнавала все подробности от Стайлса-старшего, а тот — от своей матери. Патриша, к слову, в очередной раз для меня открылась очень внимательной и чуткой женщиной. Я словно на тридцать лет назад в детство вернулся. Дальше уже ничего от нас не зависело, оставалось только ждать, когда ребёнок возжелает появиться. Самые долгие дни в моей жизни, как минимум оттого, что проходили они без Лимонже. Мне кажется, будь она дома, это время далось бы легче — она всегда находила нам всем занятие: убраться в доме, вскопать клумбу на заднем дворе и приготовить землю для посадки цветов, сыграть в теннис в дождь или пропустить партейку-другую в карты, устроить вечер музыки или марафон по рисованию, даже если твои навыки заканчиваются на «палка, палка, огуречик». Её спонтанные выдумки развлекали всю семью, а без неё стало пусто и тоскливо. Весь дом замер в ожидании — веселого детского агуканья или очередного взрыва конфликтов уже не имело значения. Хотелось хотя бы каких-то подвижностей. На третий день Рид и Розет предложили заняться обустройством детской комнаты, и хоть мы не планировали пока что помещать ребёнка подальше от себя (купленная колыбель уже привычно стоит в нашей спальне рядом с кроватью), идея показалась мне хорошим способом убить время. После недолгой пробежки по строительным магазинам, я вернулся домой с нужными инструментами, а дети тем временем промониторили сайты с интерьерами, подобрали понравившиеся картинки, чтобы предоставить мне полноценный макет своей задумки. Вот только сложность состояла в том, что все трое хотели абсолютно разного. Я смеялся. Искренне. Рид настаивал на ярких цветах, Розет напротив голосовала за пастель, Патрис упрямо твердила, что стены лучше оставить белыми — когда малыш подрастет, научится ходить, то все поверхности обязательно будет разрисовывать фломастерами, а в таком случае тратить время и средства на обои нецелесообразно. Я впервые видел тройняшек такими воодушевленными. — Пап, а все сильно изменится, когда здесь появится маленький? — Розет повернула ко мне голову, размешивая в старой банке краску с растворителем. Патрис вытирала тряпкой плинтуса, Рид выгребал весь мусор, который она оставляла после себя на середину комнаты щеткой, однако тоже навострили свои уши на мой ответ, боковым зрением отслеживая мои реакции на лице. — Что ты имеешь в виду? — Вы с мамой будете уделять ему все свободное время, а мы перестанем быть важными. Мне девочки рассказывали, такое чаще всего случается, когда много детей в семье. Но это же нечестно. Ты только у нас появился и уже потеряешься? — Я не знаю, в каких условиях живут твои девочки, но с вами такого не будет, — твёрдо настаиваю, выводя широкой кисточкой ровные светло-желтые мазки на косяке двери. В этот раз Розет победила, мы все согласились, что пастельные оттенки для растущего организма самое то, а когда он сам сможет принимать решения, можно сделать ремонт и исправить огрехи. Но до тех пор необходимо создать для ребёнка спокойную среду с теплыми оттенками, ведь ему здесь не один год ночевать, играть, приводить друзей. — Это ты сейчас так говоришь, а потом вам обоим будет на нас наплевать, — мстительно буркнул Рид. — Зачем мы нужны, когда есть чистый лист, с которым с первого дня можно быть хорошим родителем? Верно, что незачем. Вы отправите нас в университеты, а сами сконцентрируетесь на воспитании. Мы превратимся в отработанный материал. Ты сам так говорил. — Не хочу быть материалом, — Патрис сморщилась. — Я говорил это, чтобы показать тебе, какой наша жизнь может стать, если ты не прекратишь вести себя грубо по отношению к маме. Она не распределяет кому-то больше, а кому-то меньше любви и внимания, старается быть одинаково строгой и заботливой к вам троим. Она не заслуживает тех выпадов, которые ты демонстрируешь ей из-за собственных предубеждений. Хочешь злиться на меня — пожалуйста, сколько угодно, но не переходи черту, не делай ей больно. Иногда отвлекаюсь, чтобы взглянуть на парня, между тем тщательно прокрашиваю ровным слоем доступные моему росту деревянные участки. — Ничего не изменится в моем отношении к вам с появлением четвёртой пары маленьких ножек. Я жду малыша с нетерпением, но при этом не забываю о вашем существовании. Каждый день думаю, как поступить, как сделать лучше, как защитить и помочь. Я уже понял, что никогда не стану для вас отцом, поэтому нацелен хотя бы на крепкую дружбу. — Почему ты не хочешь стать отцом? — упрямо задаётся сын, чем удивляет меня не на шутку. Причём здесь я, если это он вставляет палки в колеса постоянно? Все же, мне предстоит многое узнать о логике поступков детей, потому что я не понимаю её. — Причина не в моем желании, а в вашем отторжении. Я не хочу никого заставлять любить себя. Рид, ты прав, с этим ребёнком я буду с первого дня его жизни, что бы вы ни пытались говорить ему обо мне, он все равно не будет воспринимать всерьёз, ведь почувствует мою любовь с первой секунды. Я знаю, вам, как и мне, обидно, что подобного не произошло между мной и каждым из вас, но ещё больше обидно, что мы продолжаем терять время на конфликты, когда давно могли бы приложить усилия, чтобы сблизиться и впустить друг друга внутрь. Брови его разъехались в разные стороны. Он замолчал и принялся усердно оттирать пыль и щепки от пола, выметать и швырять подальше от себя. Злости ему не занимать. Я испугался, что Розет или Патрис смогут пострадать от такого мальчишечьего напора. Попросил их принести с кухни лёгкий перекус и воду, а сам, когда они ушли, вытер испачканные руки тряпкой, отставил баночку с краской на подоконник, делая несколько шагов к сыну. — Рид, хватит, — перехватываю щетку в воздухе, останавливая её движение по полу, — посмотри на меня. Я останусь твоим отцом биологически, номинально, морально, духовно, ментально, пока жив. Никто не сможет отнять меня у тебя, даже если родится ещё одна тройня. Я всегда найду время на разговор с тобой и на совместный отдых, потому что ты важен, как отдельная личность, а не как часть проекта «мои дети». Если бы ты позволил себе узнать меня лучше, уже давно бы понял, насколько я дорожу тобой и твоим мировоззрением. — Я не девочки. Меня красивыми словами не удастся купить. — Ты хочешь сказать, билеты в Африку на твой день рождения — способ тебя купить? Не слишком ли велика цена для банального желания расположить к себе? Я бы мог купить телескоп, который ты давно канючишь у мамы, и ты бы бросился ей на шею от радости. Но суть не в том, чтобы угодить тебе, а в том, чтобы ты был счастлив. Я каждый раз вижу, как горят твои глаза, когда ты говоришь об африканских странах, я хочу, чтобы ты увидел это воочию, а не на страницах книг или экране монитора. Я хочу найти отклик в твоём сердце, а не в голове. В чем здесь заключается покупка? — Африка? Но… когда? — он ошеломленно уставился на меня, широко распахнув глаза. — На летних каникулах. Мы могли бы поехать и на зимних, в срок укладываемся, но маме и малышу потребуется время, чтобы окрепнуть, приноровиться к совместной жизни, привыкнуть друг к другу. Лето — лучший вариант для всех нас. Вы сможете окончить учебный год и не думать о выполнении заданий, а значит, полноценно отдохнете. — А ты? — Рид искоса взглянул в мою сторону. — Ты тоже поедешь с нами? Оставишь свою супер-важную работу? — Дистанционное управление никто не запрещает. — Спасибо. Спасибо, Гарри. Эта поезд… — Этого все ещё мало, — раскидываю руки, ожидая иного проявления чувств. — За путешествие по Африке ты должен быть благодарен намного сильнее, чем демонстрируешь. — Я не тряпка. Он озадаченно прищурился, держась от меня на расстоянии. Н-да, неправильно же расставлены приоритеты и понятия в голове моего ребёнка. Давид упустил уйму времени даром, так и не научив его ничему толковому. Я приблизился к парню, но он инстинктивно шагнул назад, словно встрепенувшаяся птица на ветке. Вся агрессия испарилась, на смену пришла настоящая боязнь показаться слабым. Он, как и оба его прадеда (мой дедушка и дедушка Софи), был твёрдо убежден, что мужчина считается полноценным, только когда холоден и твёрд, как кремень, а мягкость — удел женщин, в них исторически заложена тяга к нежности и ласке. Мне жаль, что никто и никогда не приводил Риду примеров, в чем заключается мужественность. Вероятно, оттого, что никто из вышеупомянутых и сам не знал, что означает это слово. Я не остановился на полпути и молча обнял его, позволяя утонуть в раздражении, злости, непринятии моей позиции. Но что мне Рид, если я смог удержать в руках Софию? Она-то уж точно сильнее сопротивлялась, ещё и кусалась между делом. С тиканьем минут агрессия, против воли парня, уходила, в конце концов он устал и глубоко выдохнул, опуская руки. — Тряпка, Рид, это твой дядя, думающий, будто он имеет право поднимать руку на женщин, оскорблять всех безнаказанно, будто ему разрешено попреках других в ошибках, ни разу не вспоминая о своих. Смотреть на человека свысока можно только когда ты помогаешь ему подняться. Слышал такое выражение? А не бояться проявлять свои искренние эмоции — нормально для мужчины. Холодный нос ткнулся в шею — Рид натужно засопел. В заднем кармане моих джинсов раздалась трель телефона. Пришлось разжать ладони, одной рукой продолжая опираться на плечо парня, а другой снять вызов. Подоспевшие с подносом еды девочки, хихикая, смотрели на нас, застыв в дверном проеме. Там же задержался и Коби, неловко стоя с разобранным детским стульчиком. Это выглядело максимально нелепо, если учитывать, что охранник был ростом под потолок и с комплекцией грузного шкафа. Медсестра на том конце провода сообщила, что периодичность схваток увеличилась, а это значит, время пришло. Черт, оказалось, я был совершенно к этому не готов! — Готовность двадцать минут. Перекус, одежда, сбор нужных вещей — и мы выезжаем в больницу, — командую, отставляя щетку к стене. — Уже? — брови Патрис взлетели на лоб в иступленном поражении. Меня колотило, руки тряслись, пальцы подрагивали, внутренности дребезжали от переизбытка чувств и эмоций — гормоны творили сумасшедшие процессы в моем организме, нервы окончательно дали сбой. Я наспех принял душ, переоделся в чистую футболку, джинсы, натянул свитер, хотя голова была забита совершенно другими проблемами. Мне хотелось позвонить Соне и узнать её ощущения, держит ли она ситуацию под контролем, но другая половина меня понимала, что сейчас не лучшее время для звонков, они только отвлекут и помешают. Мы обо всем этом читали, у неё уже есть опыт, стало быть она понимает, как работает система и как следует себя вести в такой ситуации. Побоявшись садиться в таком состоянии за руль, я доверил машину и наши жизни водителю, усевшись на переднее сидение, тогда как дети устроились на заднем. Все волновались, но мне кажется, я сильнее остальных — они же не понимают, через что Лимонже придётся проходить, а я читал об этом и осознаю, какую физическую боль и дискомфорт она сейчас испытывает. Все четверо мы поднялись в родильное отделение, но в операционную пустили только меня, детям велели остаться в коридоре, чтобы не заставлять маму лишний раз нервничать. Стоило увидеть её снова после недолгой разлуки и вся моя рассредоточенность иссякла, её умиротворенное лицо внушало доверие, что все обязательно будет хорошо. Я не перестал восхищаться этой женщиной, способной держать все под контролем даже в такой ответственный момент. Она сидела на кушетке в больничной сорочке, благостно улыбалась, разговаривая о своём первом опыте родов с уборщицей, и жевала манго. Заметив меня, облизнула губы, смерив привычным наглым взглядом с головы до ног. — Только не говори, что собираешься присутствовать при процессе. Я не позволю тебе смотреть на меня во всяких непригодных позах, даже не надейся. — Я тебя в таких позах видел, что твоему доктору и не снилось, — разумно возмущаюсь, побуждая уборщицу хрипло загоготать. — Я приехал не один, так что ты уж постарайся сильно не задерживаться, ладно? А то дети уснут от усталости. — Нужно было оставить их дома, — она тянет ко мне руки, обнимая поясницу, прижимается щекой к груди, закрывая глаза. — Я, если честно, тоже не против поспать. — А ты попробуй оставить дома три взрослеющие личности, у каждой из которых имеется собственный взгляд на любую ситуацию, без ссор. У меня не было выбора. Мы ехали к маме, — провожу свободной ладонью вдоль подвижного живота. — Сильно болит? — Минут десять назад болело, сейчас отпустило. Я рада тебя видеть, даже если немножко ворчу. Но мне же сейчас можно, правда? — Сейчас тебе всё можно, — киваю, перетекая пальцами на спину, медленно поглаживая лопатки и позвоночник. Прикладываю губы к пульсирующему виску, что выдаёт неспокойствие её организма сейчас в отличие от наружной релаксации. — Соскучился по тебе немыслимо. Скорей бы уже обратно домой забрать. София тихо хохотнула на мои слова, прочно оплетая меня руками. Сейчас я старался не винить её за странные и порой неуместные реакции, знал — она уже давно мысленно находится не здесь. Акушер-гинеколог в свое время дала мне понять, безопасность — ключевое условие хороших родов. Если папа не может создавать это ощущение, потому что нервничает, не понимает, что происходит, боится, или просто не хочет там быть, — ни в коем случае нельзя присутствовать в операционной. Ныне в приоритете София и ребёнок, необходимо дать им возможность быть в покое, «отключить голову». Главный в родах — гормон окситоцин. Этот «застенчивый гормон» вырабатывается в тепле, тишине, при отсутствии посторонних глаз. И уж точно не выделяется там, где есть страх и фонтанирует адреналин. Роды — процесс, который изнутри не таков, каким выглядит снаружи. Внешне все может казаться, будто женщине катастрофически больно, и чем дальше, тем больше. Она может говорить, что больше не в состоянии выносить боль, что она умирает, хотя сами роды проходят совершенно нормально и мама их объективно отлично переносит. Мужчин с детства приучают, что он должен что-то сделать с жалобами женщины, тем более любимой. А делать ничего нельзя, нужно держать «хорошую мину» и быть спокойным, чтобы это состояние передавалось и мамочке. Эта же акушер-гинеколог, Мишель Фонтенбо, с первой секунды нахождения в помещении приказала Лимонже принять то положение, которое подсказывает ей инстинкт, а не опираться на привычное лежание на спине. Сразу объяснила, что если не командовать женщиной, она будет менять положение, а не находиться постоянно в одном — мама сама помогает ребенку выйти, тело ей подсказывает. Так и произошло в нашем случае: София встала на колени, наклонившись вперёд — головка гораздо легче проходит через малый таз. Кости становятся подвижными и сдвигаются относительно друг друга в зависимости от того, как проходит голова; они соединены связками, которые во время беременности благодаря гормону релаксину размягчаются. Специальная аппаратура отслеживала частоту схваток и сердцебиение малыша, врач оценивал прогресс родов. Софье время от времени измеряли пульс, артериальное давление, температуру, обращая внимание на дыхание, цвет и запах выделений из влагалища. Во время движения крохи на постоянной основе проводили оценку его расположения — при раскрытии шейки матки происходит продвижение головки ребенка по родовому каналу. У большинства женщин роды длятся около 8–12 часов. Со стороны кажется, что это долго. Но у мамы в правильном родовом состоянии возникает измененное состояние сознания благодаря морфиноподобным веществам — эндорфинам. Женщина в это время находится как будто под легким наркозом. Софии пребывала в отрешеннии: часто закрывала глаза и выглядела так, как будто не здесь. Отвечала невпопад и говорила ерунду — хороший признак, голова отключилась. Она словно отстранилась от этого мира и прекратила в нем существовать, полностью погрузилась в таинство своей связи с ребёнком. Больше не было вокруг ни врачей, ни медсестер, ни меня, только она и он, в своём неподдельном, всеобъемлющем счастье, которое мужчинам навряд ли когда-то придётся испытать. Я забыл обо всем, наблюдая во все глаза за тем, чего мой мозг не мог познать. В интервалах между схватками София дышала спокойнее — гимнастика существенно облегчала боль. В это время она как можно больше ходила, что уменьшало силу неприятных симптомов. Иногда подходила ко мне, опираясь ладонью на плечо, стояла рядом, разминая шею поворотами головы. Как только матка вновь приоткрывалась, Лимонже принимала прежнюю позу и продолжала совершать дыхательные упражнения. Когда шейка полностью раскрылась, наступил самый ответственный момент. Малыша к появлению на свет подталкивают потуги — сильные непроизвольные напряжение мышц во время схваток. Врачи объясняли нам, что происходит в организме, советовали, как вести себя, чтобы потуги были максимально эффективными. Период длился часа два, а завершился появлением маленьких плечиков, живота, ножек, и, наконец, пяточек. Несколько мгновений я часто моргал, потому что уже начал помышлять, что это никогда не закончится, но… оно случилось. Моё тело обдало волной мурашек. После отделения плаценты и последа, врач осмотрел шейку матки, провел оценку слизистой влагалища и зашил разрывы саморассасывающимися нитями; неонатологи занялись новорожденной. Я запоздало вспомнил, что на УЗИ нам говорили, что будет мальчик, а в итоге родилась девочка, правда возмутиться на этот счёт толком не успел — завороженно наблюдал за поведением Софии. Она не обращала ни на кого вокруг внимания, поглощенная гормональным балансом. Я ещё ни разу не видел её в таком заторможенном состоянии: она полулежала, а ребенок находился внизу живота, пока из плаценты через еще неперерезанную пуповину к нему поступала кровь. Внимательно рассматривала крохотный комочек, гладила пальчиками, стирая разводы крови и прозрачной слизи с кожного покрова и редких тёмных волос на голове. После этого ей захотелось лечь, потому что во время выхода ребенка вырабатывался адреналин, а потом его влияние уменьшилось, и снова на первый план вышел окситоцин, нуждающийся в отсутствии посторонних глаз. Рядом остался только доктор, медсестра и я, остальные покинули родильный зал, изрядно утомившись за те десять часов, которые мы все провели в закрытом пространстве. Без преувеличения, люди, занимающиеся этим каждый день, заслуживают уважения и хорошей финансовой поддержки. Лимонже легла на спину, позволяя мне удобнее поправить подушку под её головой. Я пытался в эти моменты как можно реже нарушать их покой, давая им возможность познакомиться, узнать друг друга лучше, сблизиться и установить контакт. Малышка налаживает связь с этим миром через маму, запечатлевает материнское лицо, запах материнской груди, получает из плаценты достаточно крови, чтобы раскрылись легкие, сосанием он «расправляет» кости черепа, которые «сложились», пока она проходила узким путем. В это период они — одно существо, неразделимое, неприкосновенное. Когда кроха заерзала на животе, начала двигаться, ползти по маме вверх, слезы сами появились в уголках моих глаз. Было в этом что-то первобытное, естественное, инстинктивное, словно мы находились не в парижской клинике, а на лоне природы: под открытым небом, где вдалеке шумит чистый водопад, впадающий в целебный родник, а воздух такой гладкий, что сам просится внутрь. Держа голову, малышка повернула ее из стороны в сторону в поисках груди, а когда нашла, широко открыла рот, рефлекторно обхватив чувственный сосок. Это так удивительно — детеныш способен сам о себе заботиться сразу после рождения. Я вышел в коридор, только когда убедился, что и София, и ребёнок чувствуют себя хорошо, что скоро их перевезут в палату, что общие показатели положительные, им ничего не угрожает, а врач доволен проделанной работой. Время словно замедлилось — я и позабыл, что провел в операционной не меньше двенадцати часов, они пролетели как одно мгновение. Поэтому я сильно удивился, увидев Бернадет, Жоффруа, Линду, Бернарда, Констанцию и Патришу в одном месте, и при этом до сих пор не поубивавших друг друга. Мир перевернулся с ног на голову и будто прекратил существование в той плоскости, к которой я привык. Казалось, ничего до рождения маленькой девочки в больничных стенах не имело и малейшего значения. Казалось, ничего вообще не было: ни войн за редакцию, ни борьбы за право быть услышанным, ни взаимной ненависти. Ничего. Своим появлением она обнулила все обиды и склоки. Лично для меня конфликты наших семей теперь были где-то на тридцатом месте по важности, я точно знал, что больше и секунды не потрачу на них. Если им не лень ругаться, пусть продолжают, а во мне преобладала эйфория высшей степени, что теперь все их мирские проблемы чудились капризами взрослых детей. — Нам Рид ещё вчера вечером позвонил, — вручив цветы мне, а не той, кому они были куплены, поставил в известность отец. — Мы приехали сразу же, но медсестра сказала, что тройняшки спят в палате, а больше она никого не впустит. — Как все прошло? Как она себя чувствует? — оттолкнув сына в сторону, в разговор вступила Патриша. — Как маленький? — Маленькая, — с улыбкой исправляю бабушку, сдвигая медицинскую маску, хотя на глаза опять просятся слёзы. — У меня родилась дочь. Она крепко обхватила мои плечи обеими руками, щедро поглаживая волосы на затылке сквозь тонкую шапочку. Мне этого не хватало все то время, что я был в родильном зале. Пытался ограничить любые соприкосновения, хотя нуждался в объятии и ощущении человеческой теплоты. Огромный стресс, через который я прошёл, не описывают ни в одной книжке, его можно только пережить на собственном опыте. За эту ночь я испытал восемьдесят новых чувств, о наличии которых раньше и не подозревал внутри себя. Говорят, что это в женщинах какие-то чакры открываются, но я могу с уверенностью сказать, что мужчины тоже способны испытывать подобный вихрь эмоций. Я словно в космос слетал и вернулся обратно за несколько часов без подготовки. Это было классно, черт возьми. Патриша вытерла ладонями мои щеки, а потом расцеловала их, глядя на меня с неизвестной мне раньше гордостью во взгляде. С подобным обожанием на меня раньше смотрела только София, а теперь неизведанную сторону узнала ещё и бабушка. В ту секунду я чувствовал себя по-настоящему счастливым, полноценным, наполненным чем-то кардинально новым. — А вам я приближаться к Соне запрещаю ближайшие дни, — бросаю презрительный взгляд на семейство Лимонже. — Ей нужен покой, а не ваши нервотрепки. Искренне хотите увидеться — приезжайте через две недели, мы устроим совместный ужин, но до тех пор отправляйтесь по домам. Нечего их тревожить и заставлять переживать. — Все замечательно, — тихо оповестила сзади София, подъезжая к нам на коляске. Дала знак медсестре, что дальше справится сама, и обвела взглядом собравшихся родственничков. — Они могут зайти, если есть желание. Я присел на корточки напротив неё, перехватив тонкие пальцы своими, оставив лёгкий поцелуй на костяшках. Она выглядела истощенной, бледной, слабой. На вспотевшем лбу сбились волосы, домашний халат, привезенный в первый день, наспех завязан в районе живота. — Тебе нужно набираться сил. А мы знаем, что эти люди не позволят реабилитации пройти мирно. — Здравствуйте, — заметив бабушку и брата, она нахмурилась. — Вы по какому поводу здесь? — Мы, вроде как, одна семья. — Вот именно, что «вроде как», — сцеживая сквозь стиснутые зубы, но пальчики Софи останавливают меня, опускаясь на мои губы: — Тш-ш. А вы? — Это наш внук. Внучка. Мы же не можем стоять в стороне, — нелепо оправдался отец. Я закатил глаза. Нам было так хорошо втроём, безо всех этих людей. Я с удовольствием бы выгнал отсюда каждого, чтобы снова остаться наедине с Софией и дочерью. — Вы уверены, что признаете это? Или потребуете тест ДНК через месяц? — Зачем ты так? — Вы со мной обращались куда жестче. Я бы на вашем месте не жаловалась на мою вежливость. Поднимаюсь на ноги, берясь за ручки коляски, и неторопливо вкатываю её в палату, где нас поджидают Рид, Розет и Патрис. Судя по внешнему виду, они недавно проснулись и наверняка голодные — мы не успели перекусить, на это не было времени. А потом мне было не до того, да и выйдя из родильного зала я думал о другом. — Мам, — Розет подбежала к коляске, на ходу обнимая Софию. — Ты как? — Всё закончилось? — неуклюже уточнила Патрис. Лимонже перевела взгляд на меня и ухватилась ладонью за мою руку, пытаясь встать. Я аккуратно придержал её поясницу, помогая не потеряться в тесном пространстве, довел до кровати и усадил на мягкий матрас. Несколько секунд она сидела без движения, видимо, кружилась голова, но потом заметно стало легче. Осторожно легла набок, поджав под себя ноги. — Вы можете оставить цветы и подарки на соседней кровати, — в каком-то бесконтрольном порыве скомандовала, хотя было видно, что говорить ей сейчас тяжело. Метнулась глазами к Линде. — Итак. Я слушаю. Пришли просить отдать журнал обратно? Этого не случится. Берни слишком стара, чтобы управлять, а Жоффри на пару с Амедео заведут «Бомонд» в такие дебри, из которых потом его уже никто не выведет. Если однажды я вздумаю продать акции, это точно будете не вы. Я даже не смотрел в сторону тех, к кому она обращалась, только на неё. София, несмотря на усталость, сохранила свою красоту и женственность. Столько в ней оказалось ласки, материнской заботы, нежности. Вспоминая, как однажды ляпнул, что мне непривычно слышать «мама» в её адрес, хочется отвесить себе подзатыльник. Она и правда Мама. Чуткая, мягкая, добрая, ощущающая малейшие вибрации энергии. — Совсем необязательно было переступать через себя и приезжать в Париж, Бернард. Я понимаю, что глубоко неприятна вам, даже омерзительна в какой-то мере, но если вы захотите общаться с внуками, я преграждать путь не буду. Это исключительно в ваших руках и зависит только от вашего желания. — Мож… — тонкий, извиняющийся голосок вслед за тактичным стуком в дверь сменился громким: — Вы с ума сошли? Ну-ка вышли все быстро из палаты! Мне доктора позвать? Я все понимаю, родственники, но десять человек — это уже перебор! Я бросил взгляд через плечо, наблюдая за упитанной женщиной лет пятидесяти со свертком на руках. Она управляла толпой так, словно и не держала ничего в ладонях, резко и грубо подпихивая людей в спины, вытолкала их за дверь, хмуро воззрившись на тройняшек. — А можно нам посмотреть? — неуверенно протянул Рид, побелев от сурового взгляда медсестры. — Нельзя. В коридор. Быстро, — рыкнула та в ответ, гневно топнув ногой. Подошла ко мне, дождавшись, когда комната опустеет, и заговорщицки мне подмигнула. — Всем охота вперёд папы влезть. Наглющие такие, да? Я сдержался от смеха, активно кивая. Это точно. Все торопятся познакомиться с маленькой, тогда как я ещё даже ни разу не притронулся к ней. Думаю, мне было бы немножко обидно, что все остальные познакомились с ребёнком раньше меня. В конце концов, я тоже участвовал в процессе зачатия, мне тоже хочется почувствовать эту благостную гармонию, благодаря которой София даже с родственниками вела себя равнодушно. Её как будто вообще больше ничего не волновало. — Спасибо большое, — медленно обхватываю руками крошечный багет из хлопковых простынок, моментально ощущая теплоту, исходящую от маленького тела. Она такая горячая. Интересно, как такое крошечное создание может вырабатывать столько света и тепла? — Я скажу им, чтобы пришли не раньше, чем через полчаса. Пусть не мешают вам, — деловито резюмировала женщина, тихонько прикрывая за собой дверь. Я присел на край кровати, внимательно разглядывая маленький носик, щечки, реснички, отслеживая каждое мимическое выражение на лице дочери. Она возвращала эти взгляды мне, непонимающе смотря на великана, склонившегося над ней, надувала пухлые губки, иногда причмокивая воздух. Знала ли она, кем я для неё являюсь? Сомневаюсь. Возможно, инстинктивно, хотя все равно вряд ли в этом возрасте дети с первого раза могут различать такие вещи. С другой стороны, она ведь с первой минуты жизни сумела найти контакт со своей мамой. Это какие-то глубинные процессы, которые мне ещё придётся открыть со временем. Сейчас я только и был способен, что любоваться своими девочками, наслаждаясь их обществом. Мне так жаль, что Соне пришлось контактировать с посторонними людьми, что вместо гармонии они вновь заставили её испытывать ненависть, злость… Лицо Лимонже не выражало ни одно из этих чувств — это я заметил много позже, когда обратил внимание на неё, больше не смущая маленькую пристальным взглядом. София лежала на подушке и не шевелилась, разве что монотонно поглаживала мой затылок ладонью иногда, но в целом была степенной и тихой. Я опустился рядом с ней на подушку, отдавая большой палец малышке, моментально ухватившейся за него хрупкой ладошкой. Непередаваемые ощущения. — Знаешь, я последние дни много думала, пока была здесь одна. Наверное, впервые за долгое время жалела, что Николь не было со мной рядом в такой ответственный период жизни. Мне бы хотелось советоваться с ней, узнавать её опыт, учиться под её руководством. Я всегда испытывала острую потребность в материнском внимании, но в моменты, когда я готовилась сама стать мамой — особенно. В прошлый раз это тоже было накануне родов. Тогда я была совсем маленькой, всего боялась, моя голова перенасытилась стереотипами, что роды — это исключительно «больно» и «страшно». И по сей день мне жаль, что рядом со мной никогда не было мамы, способной развеять вымысел, сказать, что это не наш женский крест, а путь, через который мы ведем свое дитя. Я тайком перевёл на неё глаза, вслушиваясь в поток сознания, скопившийся за долгие часы молчания. Мне больше не хотелось говорить. Наоборот. Узнавать. Изучать. Погружаться. Вникать в её глубину. — Я слышала до первых родов, что рожать — это как отбывать каторгу; что мужикам легче, а нам мучайся; что это единственное предназначение женщины. И в семнадцать лет я правда видела этот этап в красках «пережить и забыть», словно это какое-то наказание, его нужно вытерпеть, сцепив зубы. Но хотя сам процесс дался мне тяжело, долго, нудно, болезненно, я по итогу ни разу не сказала «за что мне это всё?». Тройняшки явились на свет в любви, окруженные моим огромным желанием защитить их. Уже будучи в сознательном возрасте, сейчас мне намного легче управлять своим сознанием, впихивать нужную информацию, подготавливать мозг и тело к ожидаемой нагрузке. Я знала, что меня ждёт, через что придётся пройти, однако всё в результате снова пошло не по плану из-за тебя. Мои брови разъехались в разные стороны. Что я сделал не так? — Я не хотела, чтобы ты присутствовал и видел, как трансформируется тело женщины, как появляется ребёнок, как перерезают пуповину. Я опасалась, что это заблокирует твой мозг, что ты начнешь вести себя раздраженно, что будешь испытывать осточертение от регулярных схваток и потуг, что проголодаешься или захочешь спать, что уйдешь и оставишь меня одну. Что бы я смогла ответить? Разумеется «ничего страшного, солнце, я справлюсь сама». Но я не хотела справляться сама. Я мечтала, чтобы со мной был кто-то уравновешенный и уверенный, кто не прекращал бы переживать обо мне и не забывал уделять внимание в перерывах между интенсивными болями. Правда в том, что ты — последний человек на планете, которого я бы допустила к себе во время родов или сразу после них, я хранила убеждение, что тебе нельзя доверять, что ты не справишься, что морально ты уничтожишь меня и никогда не станешь думать о моем ментальном здоровье. Я знала, что ты извинишься перед доктором, скажешь, что тебе звонят с работы, что тебе нужно бежать, что мир в огне сгорает, а ты не можешь стоять в стороне. Зрачки скрылись под толстой плёнкой водянистых слез в глазах. Она шумно сглотнула, хлопая ресницами в попытке согнать эмоции. — Ты остался. Ты сидел напротив меня на полу, молча обдавал лицо прохладным ветром, не пытаясь растормошить или дать совет, как «правильно» следует выполнять то, чему нас учили на курсах для родителей. Ты дышал вместе со мной, а не подшучивал, как это глупо смотрится со стороны. Растирал мне плечи и поясницу, снижая боль, действовал быстро и чётко, окружая всем необходимым. Ты заменил мне маму, призывая концентрироваться на своих ощущениях и на ребёнке в первую очередь. Ты говорил меня то, что я надеялась услышать от своих родственников. На несколько часов стал моим папой, по которому я так соскучилась и хотела бы видеть сейчас здесь — решительного, серьёзного, отзывчивого. Исключительно благодаря тебе я смогла уйти в себя и сосредоточиться на своём ребёнке, направляя его из своего тела наружу. Это такая тонкая грань, о которой многие мамы часто забывают, вопя о том, что им сложно и тяжело, хотя малыш при рождении испытывает намного больше боли, чем они. Ты не подпускал ко мне посторонних, не давал выйти из глубокого транса, способствовал созиданию и спокойствию. Я не смогу передать словами, насколько я благодарна за то, что ты для нас сделал. Я натворила беды много лет назад, но, клянусь, я бы никогда не поступила так, если бы имела представление о том, какой ты на самом деле. — Но ты не знала, — хриплю низким голосом, с трудом переводя дыхание. — Возможно, я бы не стал, если бы ты не появилась в моей жизни снова. Я ведь тоже никогда не видел тебя такой, какой ты была этой ночью. Никогда не замечал той женской силы и терпения, выносливости, мягкости. Никогда не знал, как ты реагируешь на малышей и как ведешь себя с ними — наши дети давно повзрослели, с ними и заботы другие, и характер нужно с другой стороны проявлять. Даже не представляешь, какая ты умничка, какой труд проделала, чтобы сейчас мы могли держать это счастье в руках. Если однажды ты забудешь, я буду рядом, чтобы напомнить. София прижалась ко мне всем телом, смежив тяжёлые веки. Я перекинул одну руку через её плечи, притягивая к себе ближе, второй придерживая маленький сверток на своей груди. Дочь под стать маме сладко зевнула, раздувая щечки, неосознанно задремав от теплого пространства между нашими телами. Я поглаживал пальцами все ещё влажную спину Сони через ткань сорочки, бездумно разглядывая стену напротив. Честно, ни одной мысли в голове не было. Тишина, пустота и баланс. Тогда я ещё не подозревал, что взяв девочку однажды на руки, больше никогда не смогу отпустить её или прекратить испытывать густое чувство наполненности любовью. Что привязавшись с первой секунды, уже невозможно вычеркнуть осознание из своего разума. Что теперь мы навсегда связаны единым нерушимым обещанием быть вместе, близко и предельно откровенно. Что разделив такой опыт, не сможем соскочить или отказаться, что он будет сильнее нас, что положит начало новому жизненному этапу, поспособствует сближению и росту. Что мы отныне друг для друга самая большая ценность.