Dal segno al fine

- Вот же черт... - Драко раздраженно сжал в руке маленькую плоскую коробочку, уже собираясь подняться и отправиться на поиски того, кому могло понадобиться ее содержимое, как его отвлек шум аплодисментов из зала. Вскинув голову и машинально сунув коробочку обратно в сумку, юноша поднялся и проскользнул между толпящимися людьми к Невиллу, чье имя сейчас разнеслось над залом. "Удачи", мимолетно встретившись с партнером взглядами, Драко беззвучно изогнул губы в пожелании любовнику, в следующее мгновение выступившему из-за кулис на сцену и направившемуся к возвышавшейся в центре арфе. Невилл сделал глубокий вдох. Арфа манила к себе, величественно прекрасная и сулящая уже скорую радость: несмотря на то, что с данной красавицей он еще не был "знаком", он уже предчувствовал то удовольствие, которое она могла ему подарить. Даже зал, который еще за кулисами стал вызывать у него легкое неприятие, стал менее чуждым под влиянием возможности коснуться столь превосходного инструмента. Впрочем, еще в школе, едва узнав о своем участии в первом туре, Невилл знал, что в этом зале вряд ли сможет расслабиться. Нет, он не пугал его, но по сравнению с конкурсом Риддла даже на том "показательном" домашнем концерте у Малфоев он чувствовал себя уютнее, несмотря на строгое внимание родителей Драко к его персоне. Тогда он мог потерять куда больше, а сейчас... Еще подавая заявку, он был достаточно скептически настроен в отношении своих шансов - слишком многое было не в его пользу, начиная от не-династийности и до его естественных проблем, характерных для технической несовершенности альфы. Однако, несмотря на это, он все же решил попробовать, тем более, что успех сулил не только признание в музыкальных кругах. И теперь, даже предполагая, что до финала ему не дойти, Невилл собирался показать все, на что был способен. Сев рядом с любимым инструментом, он прикоснулся мягко к струнам, поправил чуть стул, чтобы касаться всех педалей. Первой он играл гранд-сонату Дизи в до-миноре[1], это было не очень трудно. Он прикрыл глаза и сосредоточился: Дизи у него, как ни странно, никогда не ассоциировался ни с одним настроением. Чтобы играть эту сонату, ему приходилось механически заучивать текст, чего раньше никогда не происходило. На конкурсе такое не пройдет... нужен был образ. Невилл открыл глаза и посмотрел в противоположную кулису. Там был Драко, и он улыбался, но как-то ломано. "Грусть Драко подходит", слегка кощунственно подумал он, кивнул и начал играть. Соната начинается с унисона двух рук в октаву, и для арфиста это сыграть не так и просто, а тут еще и грозный ритм пунктиром, и уменьшенный вводный септаккорд[2] практически сразу же. Но вступление ему удалось - унисон был настолько чистым, что даже Драко бы вряд ли придрался. А затем Невилл просто погрузился в музыку, в дивную музыку Дизи: чудесный нисходящий пассаж с завихрениями[3], который сопровождают аккорды, а потом - ломаные арпеджио, сопровождающиеся октавной бурей[4], и вновь бегущий поток пассажей в правой руке, который заканчивается стремительным падением арпеджио в нижний регистр[5]. А дальше - элегия с томительным, нежным перебором струн в левой руке и чудесной минорной, но оттого не менее доброжелательной партией правой. Дальше, конечно, все ускорится и устремится вперед, к каденции и репризе, но ее сегодня Невиллу можно не играть, и он свободно идет во вторую вольту[6]. И вновь бегущие арпеджио правой, и вновь переборы, пассажи, высокий темп и ажиотаж, создаваемый арфой. Вихрь затем успокаивается, затихнув на высшей точке, и он переходит в томное кантабиле[7] второй части, где арпеджиато, аккорды, ломаный унисон[8]… Вторая часть - она как Драко оскорбленный, но гордо пытающийся не показывать того. Для Невилла вторая часть, хоть и короткая, но важная - своей игрой он пытается утешить Драко, и заглушает струны он так мягко и нежно, что всем окружающим кажется: он прикасается к чему-то большему, не просто к арфе. Разрешение в Рондо он делает настолько мягким и незаметным, градуированным, что слушатели и не замечают. А вот третья часть окружена флером моцартовского рококо, оно все из скачков, коротких лиг, альбертиевых басов[9]. Невилл аккуратно берет группето[10], изящно подбирается сквозь пассажи и секвенции к форшлагам[11], взлетающим арпеджио, что одна рука переливает в другую, и через ломаные октавы, наконец, приходит к разрешению. Следующая - соната Каселлы[12]. Она потрясающе феерична для Невилла, он очень любит ее играть, и вот она у него всегда вызывает стойкий образ танца дриад и наяд, как на картинах Матисса или английских художников, любивших изображать фей. Он начинает лететь вверх, порхать, и гармонии полностью пленяют его; время летит незаметно, и вот уже наяды плывут вместе с потоком, а дриады убегают вверх по течению, и что-то тревожное надвигается на их мир, словно тучи, и прилетает что-то злое, могущественное, что открывает двери в потусторонний мир. Он не плохой, нет, не темный, но очень странный и таинственный, и Невиллу порой становится даже страшно играть этот кусок, ведь во всех этих пиццикато почти нет певучей фольклорной танцевальности, с которой соната начинается. Но вот уже наступает мирный период, все успокаивается. Дверь закрыта, солнце встает и кидает свои лучи на полянку для танцев, и дриады вновь становятся деревьями, а наяды - ручьем. И нежное разрешение закрывает эту быструю, но парадоксально неторопливую первую часть сонаты. Вторая часть - Сарабанда[13], томительная, нежная, напоминающая Невиллу о вдумчивой прогулке под луной двух деревенских любовников, разговаривающих о будущем, о свадьбе, о детях. Омега бежит от своего альфы, заливаясь серебряным смехом, играет и дразнится, плещет в альфу водой из реки, и альфа даже делает вид, что сердится, и набрасывается на омегу, и эта страшная часть длится как-то даже слишком долго для влюбленной парочки, но потом они мирятся, и альфа начинает омегу соблазнять, и заканчивается все таким же певучим и невинным целованием там, на берегу, среди кувшинок. Романтическая часть почти закончена, и Невилл с легким сожалением берет последние ноты этого кусочка, потому что потом начинает вновь надвигаться пасмурная погода, и влюбленным нужно расстаться, ведь скоро рассвет. Уже чувствуются первые лучи всепроникающего солнца, и альфа уводит омегу, провожает до дома - и бредет потом к себе. Эта часть заканчивается грустно, и Невилл всегда чуть вздыхает, касаясь ладонью струн после того, как берет последнюю низкую ноту. Зато третью часть он всегда ассоциирует именно с этой свадьбой влюбленных, ведь она настолько торжественная и праздничная, с открывающими аккордами, с веселыми танцами друзей и безудержным смехом омег, с важничаньем альф, со степенными переглядками довольных родителей молодых, с их первым нежным танцем, знаменующим скорую брачную ночь, с обещаниями в виде этих коротеньких нисходящих тетрахордов, с постоянными секвенциями, с затихающим, но все же нарастающим постепенно напряжением, которое сбрасывает альфа своим могучим похлопыванием обоих отцов семейств по плечам. Это словно говорит, что все будет в порядке, и вот он уже крадется тихо мимо спящих после гулянки родственников, выкрадывает омегу - и идет гулять под луной. Туда, на берег реки. Невилл заканчивает сонату и выдыхает. Осталась только пьеса. Для конкурса они с профессором выбрали красивейший Эйр[14], и теперь его нужно сыграть правильно: после авангардного Каселлы музыка почти священная должна прозвучать исключительно благородно. Невилл кладет руки на струны и прикрывает глаза. Эту музыку знают все, эти прозрачные, словно из воздуха складывающиеся гармонии - они и составляют этот знаменитый Эйр Баха. Важно взять каждую мелкую ноту, сыграть мелизматику в духе барокко, передать дух полифонического масштаба... задач перед ним стоит несметное количество, а Невилл не может выбросить из головы образ разметавшегося под ним Драко и их первого раза. Драко на белоснежных простынях, Драко, чуть прикусывающий розовую нижнюю губу, невинный, чистый, юный, нарастающее нетерпение - и невозможность вести себя развязно и уверенно. Он тогда боялся и прикоснуться к хрупкому Драко, боялся расстроить его, боялся неправильно дотронуться до его струнок, поэтому прикасался бережно, осторожно, почти с благоговением. Всю свою любовь он вкладывает в последнюю трель, и разрешает Эйр он на диво мягко, тем более для альфы. Медленно опустив руки и стараясь сдержать мелкую дрожь в пальцах, Невилл поднялся из-за инструмента и поклонился залу, после с достоинством удаляясь обратно за кулисы. Только там он позволил себе облегченно выдохнуть и незаметно улыбнуться Драко: тот все это время напряженно вслушивался в его игру и очевидно досадовал, что не может даже подойти к любовнику. А того тем временем уже потянул к выходу один из работников сцены, попросив спуститься в зал или отправиться к сопровождающим их группу взрослым. Вежливо поблагодарив, Невилл как можно тише прошел в зал, занимая место в тени колонны и с грустью наблюдая за вышедшей из-за кулис скрипачкой, после которой должен был выступать Драко. Беззвучно вздохнув, Невилл в который раз почувствовал всю тяжесть таинственности их связи: даже сейчас, находясь всего в каких-то жалких нескольких метрах от любовника, он не мог его ни поддержать, ни успокоить. Даже подойти толком не мог, ведь с самого вызова за кулисы на Драко поглядывали все там находившиеся, так что даже попытка подбодрить его как сокурсника выглядела бы неуместно - безупречно равнодушный и отрешенный, Драко никак не выглядел тем, кому необходимо было подбадривание. Грустным было то, что только Невилл и знал, насколько обманчиво это впечатление. Вздрогнув от аплодисментов, которыми зал проводил выступившую скрипачку, Лонгботтом весь подобрался и даже машинально подался вперед, жадно вглядываясь в хрупкую фигуру, легко скользнувшую в свет софитов. Сейчас начинался триумф его Драко, который он не мог позволить себе пропустить. А Драко, едва выступив из-за кулис, казалось, погрузившийся в иной мир, лишь мельком оглядел зал, почти полностью скрытый в тени, и плавным жестом вскинул на плечо скрипку. Сейчас, после всех волнений и тревог этого дня, им наконец-то начало овладевать упоение. Сливаясь воедино со своим инструментом, каждая потертость и шероховатость которого была ему родной и знакомой, юноша чувствовал в себе единственное желание - извлечь Музыку, невесомую, легкую, словно сотканную из эфира, но при этом столь глубокую, чтобы сердце каждого, кого она коснется, никогда не смогло забыть о ней. Смиренно дождавшись, пока бесстрастно-деловой женский голос закончит объявлять его программу, Драко выверенно выдержал секундную паузу и дал последним отзвукам затихнуть, следующим мягким, почти ласкающим движением смычка уводя собравшихся в мир своего таланта. Он начинает с первого каприса Паганини - одного из любимейших произведений у нежно обожаемого композитора. Пальцы Драко словно созданы для того, чтобы порхать по грифу, а смычок всегда становится продолжением его кисти, мягко и плавно вырисовывая все сложные фигуры, что юноша столь упорно отрабатывает во время занятий. Ми мажор первого каприса идеален для его настроя на победу, и первое арпеджио, выскальзывая из струн, тянет за собой следующие, словно нитку драгоценных аметистовых бус. Драко не рассыпает жемчуг и не мечет бисер, нет, он вытягивает из воздуха прозрачно-сиреневую ажурную ленту полудрагоценных камней. Главное сейчас - не сбиться на быстрый темп, не зажевать всю прелесть этих арпеджио на бальзато[15], особенно в этом моменте, где левая рука подбирается к самой деке[16], и нужно выдержать идеальный звук. Драко перебирается через триумфальные аккорды и выдыхает: началась разработка, с техническими умопомрачительными пассажами, со скачками, с еще большим количеством терций[17] и прыжков. Этот каприс он про себя всегда называет самым капризным, а другим скрипачам он даже представляется "каприсом-разбей-пальцы", ведь, пока они разучивают сложнейшие пассажи, левая рука отнимается вконец. Но Драко выдерживает безукоризненную интонацию, его скрипка звучит полно и глубоко, бархатно даже, и разрешение оставляет слушателей в нежной эйфории от мастерства талантливого музыканта. Следующий - тринадцатый каприс, и его Драко уже слегка побаивается, ведь то, что Паганини закладывал в эту музыку, смех самого Дьявола, передать именно что дьявольски тяжело. Он делает глубокий вдох, прежде чем взять первую терцию - а потом музыка захватывает его в свою пляску, и ему уже плевать на страх. Он мягко ведет пальцами по грифу, делая скачок для нисходящего пассажа, переходит на плавное, почти даже не прыгающее сальтато[18], триумфально завершает каждый пассаж аккордами, а затем начинает бурный танец, завихряясь в нисходящих октавах, вслушиваясь в этого хохочущего Дьявола. В публике он видит самого месье Риддла, что слушает его игру с неподдельным интересом и удовольствием, и почему-то Драко кажется - в его сдвинутых бровях и чуть приподнятых уголках губ и скрыта маска, что носит Сатана на людях. Это придает ему сил, и завершает он легким ritenuto[19] на нисходящем пассаже, заставляя беса рассмеяться еще более скрипуче - но и весело. Это замедление дает ему короткую передышку перед тем, как начать играть Баха. Драко оглядывается на концертмейстера: его для каждого конкурсанта определяло жюри, и ему в этот раз удалось только раз сыграть с пианистом. Тот профессионал своего дела, но темп у него для Драко быстроват, а корректировать времени не было никак. Моцарт искрится, светится, взрывается фейерверками в своем соль мажоре, и Драко с ужасом думает о том, что каденцию Ойстраха[20] ему не сыграть в этом темпе, да и переключиться с Баха на подобное "завитушечное" рококо слишком сложно. Но отступать некуда, и он вновь вскидывает инструмент к подбородку. Медленно кивая пианисту, он бодро начинает с аккорда и прикрывает глаза: перед глазами стоит фигура Ойстраха, играющего этот блестящий концерт без какого-либо напряжения, словно дается он ему так же легко, как и, скажем, соната Данкля. Он не торопится, но подстраивается под темп концертмейстера, вслушивается в партию оркестра, вовремя уходит на пиано, а затем уже начинаются репетиции, подготавливающие почву для его соло. И вот он может пуститься в свое странствие. Моцарт для него почему-то олицетворяет пасторальную картину бега по лугам где-то там, в шотландских предместьях, где можно перепрыгивать через низкие заборчики овечьих загонов, падать, смеясь, на траву. В каком-то смысле Драко завидует сейчас Поттеру - тот из-за своей юности все еще чувствует Моцарта тоньше, как может только ребенок, а вот Драко уже созрел для более серьезных размышлений о подобной музыке, и это его в каком-то смысле стопорит. Но вот начинаются короткие лиги, беззаботные прыжки, и облачка проносятся по небу, помогая солнцу играть в прятки с ребенком, что догоняет своего друга, и на ум Драко приходят их с Невиллом любовные разговоры в постели сразу после секса, когда его альфа шутливо и чуть насмешливо нажимает ему на нос, говорит что-то с напускной серьезностью, любяще откидывает пряди волос Драко с лица. Его игра наполнена теперь любовью и нежностью, и эта перемена слышна сразу во всех аспектах звучания. Вот он карабкается вверх уступками, а вот легко взбегает вверх гаммой, что олицетворяет его согласие. Вот его пассаж на brillante[21], а вот и триумфальное шествие оказавшегося принцем нищего по улицам старинного города. Вот его соло в минорной разработке, и оно становится все легче и воздушнее, словно позволяя Драко отпустить все волнения и беспокойства в небо, как воздушный шарик; мелкие, совсем скрупулезные переборы всех проблем в перекличке с гобоем - и разрешение в репризу, а затем еще более сильное утверждение, повторение темы. Драко безупречно выполняет сложные мотивы в верхних регистрах[22], а затем начинает игриво перекликиваться с оркестром в мелких скачках да лигах, приседая в книксенах и делая один реверанс за другим, взбегая легко по лестницам да забегая в летние беседки. Теперь концерт приобретает более утонченное звучание королевского двора, и перед глазами у Драко встает сад во дворце. И вот она - каденция. Кульминация его мастерства, каденция Ойстраха, полная переходов от легато к спиккато, от бальзато к сальтато, арпеджио и гаммы, сложные переходы эмоций, требующие полного звука, мощного форте и изящного пиано[23]. Он взбирается вверх к вершине, а затем падает ломаными арпеджио вниз, уводя пальцы по грифу, прыгает вниз сальтато аккордов, вновь взмывает вверх - и вот она, кода с оркестром, tutti[24], и быстрое разрешение. Драко заканчивает выступление поклоном - все еще находясь там, в Вене, он и кланяется соответственно, словно боится уронить с головы напудренный парик. А затем он стряхивает с себя очарование музыки - и понимает: все завершилось. Под не желающие смолкать аплодисменты, он направляется к кулисам, лишь слегка приостанавливаясь, чтобы вежливым кивком поблагодарить своего концертмейстера. А за линией занавеса его встречают такие знакомые, что давно успели поднадоесть, эмоции на лицах других конкурсантов: широкая палитра от уважения и восхищения до отчаяния и страха. Только Анжелина, не раз слышавшая его игру в школе, на ходу хлопает его по плечу и коротко поздравляет с удачным выступлением, спеша занять то место на сцене, где Драко блистал мгновение назад. И он тоже мысленно желает ей удачи, понимая, что после его игры девушке куда сложнее будет завладеть вниманием зрителей, что, впрочем, ее ничуть не пугает. Обычно именно из-за этого, поистине магического влияния, что его игра производит на слушателей, Малфоя предпочитают ставить в конец любого выступления, заставляя томиться дольше всех. Но сейчас по чьей-то прихоти все иначе, и он собирается в полной мере воспользоваться этой возможностью, тем более, что ему все равно необходимо будет ждать до выступления Поттера. Вежливо и слегка прохладно ответив на все комплименты и восторги, которыми его наградили собравшиеся за кулисами, Драко улучил момент и незаметно выскользнул в коридор. Сейчас он больше всего на свете хотел услышать одобрение только одного человека, получить от него свою награду и подтверждение, что он услышал, к кому скрипач обращал свою игру, о ком были его мысли даже там, на сцене. *** Гарри, нервно теребя в руках кисточку бахромы у одной из кулис, огляделся по сторонам. В голове все еще звучали смазанные, отвратительно неровные аккорды, которые он умудрился только что наляпать во время разыгрывания. Не помогло, конечно, и то, что инструмент в кабинете был омерзительный - расстроенный, с четырьмя западающими клавишами, с продавленными демпферами... Он прикрыл глаза. - Нет же, нет, не получается! - почти истерично всхлипнул он, грохая свои ноты о верхнюю крышку пианино и вскакивая из-за инструмента. Ему срочно нужно было с кем-нибудь поговорить, потому что Гарри начинал думать, что руки он заиграл. Хуже ничего и быть не могло, он начал уже ощущать боль в пальцах, и это привело его в состояние панического ужаса. Выбежав из комнаты, он побежал по коридору, вслушиваясь в звуки разыгрывания. Уизли, старшие и младший, все подряд - нет, ничем толком не помогут, старшие два альфы, а младший сам волнуется; Анжелина, тоже промах, скрипачка; Драко... нет, он вообще на взводе. Невилл - альфа, к тому же чужой. Гарри резко остановился у открытой двери, за которой виднелся стол с чашкой чая и край чьего-то усталого профиля. Этот костюм было невозможно не узнать, фасон "летучая мышь" носил только один человек, которого знал Гарри. К тому же - сам не зная почему - он хотел быть как можно ближе к этому человеку сейчас. Хотел, чтобы успокоили, объяснили, приказали не нервничать. - Профессор Снейп?.. - Какого черта вы тратите свое время, а не разыгрываетесь, Поттер? - только что принявший свою порцию таблеток, Северус стал слегка спокойнее, что, впрочем, для стороннего человека было практически незаметно. - Полагаете, что ваши удачные "обстоятельства" теперь с легкостью заменят вам практику за инструментом? - У меня... у меня не получается, - Гарри едва сдерживал слезы - где-то с краю сознания болталась мысль о том, что во время течки у омеги начинал с бешеной скоростью скакать уровень гормонов в крови. - Я руки заиграл, кажется, - пролепетал он, демонстрируя Снейпу свои ладони. Снейп недовольно отвернулся от стола и перехватил его ладонь, быстрыми движениями массируя мышцы и вновь раздраженно хмыкая: - Это ваше воображение заиграло. И заигралось. Все у вас в порядке с руками, поэтому прекращайте тратить время и идите работать, Поттер! Гарри посмотрел на него жалобно: - Но... - он смутился. - Там инструмент расстроенный, клавиши западают, педаль плохая... - Поттер, вам сейчас важно руки разыграть, а не добиваться идеального звучания в не предназначенном для этого помещении! Гарри с секунду еще помялся, зачем-то втянул носом воздух, и все же выдохнул: - Хорошо, сэр. Я понял, - он выбежал из помещения стремглав, устремляясь во все ту же комнату с поганым пианино. Парадоксальным образом присутствие Снейпа его успокаивало, хоть тот и обладал премерзким характером, манерой всегда выговаривать Гарри абсолютно за все его поступки, и нежеланием слышать, что юноша действительно старался. А еще все нотации и лекции Снейпа у Гарри почему-то вызывали только одну реакцию: доказать, что тот не прав. "Ах так, значит, не верите все равно в меня, думаете, я ленивый и никчемный? Я вам покажу, профессор Снейп, я вам всем еще покажу, тем более с течкой!" зло подумал про себя Гарри, возвращаясь за пианино и начиная разыгрываться уже по-настоящему. Прошло уже полчаса, а он все еще продолжал ляпать совершенно неудобоваримые ошибки, то забывая нужную аппликатуру, то сбиваясь на манеру игры, которую пытался пропихнуть профессору в самом начале учебного года. Вздыхая, Гарри продолжил разыгрываться, но уже без энтузиазма. - Поттер, достаточно. Лучше сейчас вы все равно не сыграете и только доведете свои руки до заигрывания по-настоящему, - появившийся в дверях комнаты Снейп, который пошел собирать студентов, первым из которых предстояло выступать уже через полчаса, смерил Гарри скептическим взглядом. - Собирайтесь. В этот раз фортепианная часть конкурса перенесена на второе отделение и будет проходить в новом зале. До тех пор вы и Уизли посидите в зале, послушаете выступления Малфоя, Джонсон и Лонгботтома. Гарри вспыхнул: - Сэр, я еще не готов! Можно я лучше посижу немного... и позанимаюсь еще? Снейп непреклонно покачал головой: - Этим вы сделаете только хуже, Поттер, а подобное сейчас непозволительно, даже при условии вашей течки. Через две минуты чтобы вы были готовы идти в зал, - он вышел, направившись к соседним комнатам, где упрямо разыгрывались Уизли. Гарри вздохнул и собрал ноты с крышки фортепиано: ему очень хотелось разыграться нормально, по-настоящему, но, судя по всему, Снейп был настроен решительно. Уныло поднявшись из-за инструмента, он поплелся за преподавателем. Слушая Невилла, Драко и Анжелину, Гарри нервно прикусил кончик мизинца: они были на голову выше его. Они были действительно лучшими, хоть по Невиллу и было видно, что он волновался и слегка заторопил последнее произведение, а Анжелина, волнуясь, смазала свои флажолеты. Драко, пожалуй, был наиболее показательным: он играл так, словно в него вселился сам Дьявол, так хорошо, что невозможно было и подумать о том, что он не пройдет во второй тур. В себе Гарри был уверен не столь сильно. Поймав взгляд Снейпа через весь зал, он спохватился: пора было идти уже в их крыло, он выступал через десять минут. На фоне он поймал какую-то досадную мысль о дискомфорте, но отбросил ее за ненадобностью, настраиваясь на свою программу. Он не имел права на ошибку, только не теперь. - Все будет нормально, - шепнул он самому себе и посмотрел на сцену. Рояль манил к себе открытой крышкой, софиты, как и всегда на хорошем мероприятии, приятно освещали сцену, но не били в глаза пианисту, тумба, шикарно наполированная, так и приглашала присесть за инструмент и коснуться клавиш. Гарри глубоко вдохнул. - Гарольд Джеймс Поттер, школа Хогвартс, шестой год обучения. Шестнадцать лет. В программе: Вольфганг Амадей Моцарт, соната до минор, опус 457; Иоганн Себастьян Бах, Хорошо Темперированный Клавир, том второй, Прелюдия и фуга до минор; Ференц Лист, Прелюдия соль минор из цикла 6 больших этюдов по Паганини, опус 140; Фридерик Шопен, Скерцо си-бемоль минор, опус 31. Аплодисменты. Выйти, поклониться, сесть за рояль; достать из кармана костюма платок, протереть клавиатуру, смахнуть все то, что на нее выплеснул предыдущий его соперник. Уложить платок в аккуратный квадрат по краю клавиатуры, посмотреть через сложенный пюпитр на струны, что отражаются в крышке. Главное - не смотреть в зал. Гарри сделал глубокий вдох: играть предстояло в порядке объявления. В Моцарте он был уверен - пальцы у него были цепкие, кончики острые, и настроение самое что ни на есть боевое. "Мальчик мой, Моцарт - это театр одного актера; тебе предстоит побыть и мамушкой, и влюбленной девицей, и непреклонным старым графом с подагрой", вспомнил он слова маэстро Дамблдора и улыбнулся себе мысленно: все образы уже выстроились в голове и толпились теперь за кулисами. Ему предстояло лишь поднять занавес. Он бережно прикоснулся к клавишам, прежде чем извлечь первый звук. "Звук должен покоиться в тишине, как драгоценный камень в бархатной шкатулке", цитировала им Граббли-Дёрг порой какого-то известного пианиста из Восточной Европы. Гарри прикрыл глаза. Первый образ в сонате - это, несомненно, описание обстоятельств. Для себя Гарри всегда характеризовал этот опус Моцарта как "Король умер, да здравствует король!" - по его представлению, именно так свита должна была реагировать на кончину любимого монарха и вступление на трон не менее любимого наследника. Моцарт вообще весь был пронизан любовью, пусть не всегда светлой, но любовью. Первые октавы, гремящие трезвучие, и нежный мелизм - это контраст грохота грома за окном и деликатного стука младшей принцессы в опочивальню короля. А затем мощное форте, октавное тремоло на восьмых в левой руке, и малые сексты[25], перекликающиеся в правой - это оплакивание, прощание с любимым отцом сына-наследника. Тема повторяется у принцессы в ее малых терциях, а потом наступает кульминация - король умирает, но эта агония продлится до самой разработки, то утихая и даря надежду детям и королеве в нежной побочной партии, то вновь разрастаясь и оплетая все нисходящим триольным мотивом на арпеджио, затем разрешаясь - и возвращаясь в репризу всей этой катавасии. Король умирает - а потом, уже после торжественных похорон и вопросительного взгляда прохожих на улицах во время последнего задержания в левой руке, начнется вроде бы и мажорное трезвучие, такое же мощное, как и у старого короля, но такое, которое потом сменится неуверенными первыми шагами вчерашнего принца. И левая рука своими триольными нарастающими проявлениями негодования ясно дает понять: низы не хотят больше такого правителя, и тут важно начать революцию, настоящую революцию в стиле рококо, не забывая о том, что это - Моцарт, пронизанный любовью и изяществом. И вот - революция окончена, новый правитель свергнут, шум затих... и начинается вторая часть сонаты. Гарри ее особенно любит, это нежное Адажио, полное ласковой и томительной неги, сродни той, что испытывает мать мальчика, поющего в церковном хоре. Она смотрит на него, освещенного лучами солнца, проникшего в церковь сквозь цветные витражи - это вот то, и вот это, и это нежное группето, и терцовый пассаж в верхнем регистре, и классически-выверенная гармоническая картина в аккомпанементе, и настолько поющие моцартовские интонации во всех этих репетициях и жемчужных пассажах, что нужно так дробно рассыпать по клавиатуре - сверху вниз, снизу вверх, и все в неспешном, прогулочном темпе, как те лучи солнца, что пробиваются сквозь листву на аллее, по которой идут мама и сын после занятия церковного хора. А потом эта тема, которая как будто лукаво смеется над Бетховеном и второй частью "Патетической", со всеми этими мелкими прыжками и скачками, которые только Моцарту и еще, может быть, Гайдну присущи. Гарри почти смеется от легкости, которую ему дарят затем летящие арпеджио-пассажи, что руки передают друг другу в этом спокойном темпе. Он даже не думает о том, что играет - руки сами чувствуют, откликаются на то, что ложится в уши таким стройным рядом интерпретаций многих пианистов до него; и Стейнвей - родной Стейнвей, он не отказывает ему в удовольствии приласкать клавиши и прикоснуться через них к самому его сердцу, к идеальным, выверенным струнам... Но вот отзвучало уже и разрешение, короткое, дробное после всех этих репетиций, и пора приступать к "Очень быстро" - Molto allegro. Третья часть - самая сложная тем, что нужно вобрать в себя обе интерпретации первых двух и выдать их синтез как финальный, готовый отзыв, идущий из самого сердца. Оно в этой сонате не типично начинается с тихого отступления, но затем очень быстро набирает обороты, наращивая характер и настрой. Главное - не торопиться, и Гарри усилием воли сдерживает бегущие вперед пальцы, стараясь держаться в темпе и не ускоряться, не поддаваться бешеному биению сердца. "Слушай переклички, Гарри. Это же невеста и жених, готовящиеся к свадьбе, это они, сомневающиеся в последнюю секунду; это он - ее король, это она боится совершить революцию; это она - его мальчик из церковного хора, ангел с неземным голосом; поэтому он и нежен, поэтому она и бунтует. Слушай, Гарри, слушай", заклинает он самого себя. Кончики уже устали, и он чувствует в ужасе, что зажал правое плечо, что еще секунда - и оно поднимется. К счастью, в правой руке пауза, можно освободить быстро мышцу, так, чтобы никто не заметил - и продолжить играть эту бешеную гонку, что меняет быстрые решения на медленные раздумья так стремительно; но вот уже они близятся к своей последней ссоре, и хотят уже расстаться, но что-то мешает - и последний аккорд, хоть и грустен, но полон решимости все исправить. Гарри понимает, что только что завершил играть сонату, и в панике вспоминает, что было следующим. Бах. Полифония, это не так уж и трудно - ну, да, образы библейские, аллегории… но Баха Гарри любил всегда. И теперь можно перейти к восхитительному образу неопалимой купины, что горит и горит, и не может сгореть, и обе руки сливаются и расходятся, лижут языками пламени этот куст, что Гарри теперь старательно возводит основными голосами. Прелюдия эта - быстрая, неумолимая, неугасаемая, у самого Гарри она ассоциируется со словами perpetuum mobile - почти как лиричный, но все же тоже очень быстрый и неутомимый четырнадцатый вальс Шопена. Напряжение все растет, и вот-вот, кажется, эта купина опалится все же, языки пламени лижут уже и ноги вблизи стоящего - но вот остановка, пламя угасает, последний маленький огонек пробегается по ветке, и куст горит вновь ровно, знаменуя надежду. А потом начинается фуга, пусть и трехголосная, но настолько тяжелая для Гарри, воспринимающего музыку всеми чувствами, остро слушающего каждый диссонанс… Он аккуратно, почти щепетильно проигрывает тему в альте, добавляет сопрано, слушает противосложение и тему, то, как они сплетаются воедино; добавляется бас, и Гарри внимательно следит за тем, как голоса начинают переплавляться друг в друга, продолжать темы один за другим, и он, наконец, понимает, о чем говорил Снейп - играть нужно в первую очередь головой и ушами, нужно слышать все детали самому, а там и публика услышит, ведь руки послушны. Он слушает надрывное напряжение в восходящей гамме в правой руке и думает: а ведь эта фуга - о том прихожанине, что считает себя праведным, а на деле страдает гордыней, ведь это он рассказывает обо всем своему патеру. Гарри слушает мысленную борьбу прихожанина, представляет себе его лицо, его муки, выслушивает строгие выговоры и нотации, заставляет его пройти на проповедь. Он понимает, что это далеко не то, что хотел вложить в эту музыку Бах, но для него этот патер настолько живой, настолько настоятельный, что агония христианина становится для него более выпуклой, чем в случае ином. Только разрешая уже фугу, он позволяет себе очнуться и вспомнить: он на сцене. Что там было дальше? Лист. Точно, Лист. Гарри делает глубокий вдох, прежде чем начать играть один из Больших этюдов по Паганини. Лист - это виртуозная игра, это "нет права на ошибку", это романтизм такой мощи, что даже Шопен меркнет. Для Гарри Лист всегда ассоциируется с мелкими нотами, они транскрибируются именно так, все его пассажи - мелким шрифтом нотным, словно это все мелизмы. Они и есть, собственно, украшения к его мыслям, просто те настолько широки, что охватятся только такими, масштабными и глобальными пассажами. Его левая рука ложится привычно на бас, отталкивается - и в полет, в полет, пальцы послушно бегут по указанным им нотам, перебирают арпеджио со скоростью монаха, уповающего на силу своих четок как помощника в священнодействии. Волны арпеджио, накатывающие туда да сюда, да последняя гамма - это ничто по сравнению с теми трелями и тремоло, что предстоит выдать его руке в следующие минуты, и Гарри заранее освобождает все плечо, старается сесть расслабленнее и - не дай Бог! - нависнуть над роялем как коршуну. Снейп этого не простит. Зато та деталь, за которую Гарри обожает романтиков - это их свободная манера обращения с темпом и динамикой. Вот уж где можно развернуться, так это в Листе и Шопене, можно показать всю мощь рояля, кидаться из форте-фортиссимо в четыре пиано[26], ускорять и замедлять все на rubato, вольно обращаться с арпеджиато аккордов и гаммами, что почти на глиссандо[27]. И мощь октав в этюде тоже очень романтическая, так и тянет сказать - вперед, Чайлд Гарольд[28], покори же моря! И перепады в левой руке, и дрожащую тему правой руки Гарри тоже бросает туда, в пенящиеся волны, оставляет на милость шторму, так же, как и утихомиривающиеся уже волны, когда скачки из малой да первой октав заставляют немилосердно растягивать руку и бросать ее на терции туда, вверх, все в том же темпе тремоло, а левая рука не оставляет выбора и гремит только своими аккордами. Но вот, наконец, и последние отзвуки шторма, несколько блестящих брызг от прыжков дельфинов, веером взметнувшиеся хвосты их в виде по-настоящему brillante пассажей - и финальный аккорд. Гарри выдыхает. Листа он сумел сыграть так, как хотел. Теперь дело за Шопеном. Он позволяет себе минуту отдохнуть, растирая ладони о брюки костюма и затем обтирая их платком. Для Скерцо[29] руки должны быть идеально расслабленными, вот там он обязан показать весь диапазон своей техники и безукоризненных интерпретаций. "Ты - лучший", внушает себе Гарри, прежде чем положить руки на клавиатуру и начать с тишайшего пиано, шепчущего суфлера, который, кажется, подсказывает реплики маэстро на сцене. При этом он не сгибается над клавиатурой, нет, он действительно коронованный принц Уэльса в своей позиции - и за это он мысленно говорит спасибо Снейпу, продолжая яростным фортиссимо аккордов, которые, впрочем, он все же умудряется взять из клавиатуры, а не в нее. Окрыленный успехом, он продолжает первые несколько страниц на одном дыхании этого скоростного Presto[30], и все эти переливы канареечного пения пассажей, и действительно юмористически спешащую куда-то лирику любви основной темы, и издевательские переборы аккомпанемента в левой руке, и ломаные арпеджио, что прыгают туда-сюда перед повторением начального шепота суфлера. Вообще все это Скерцо Гарри представляет себе как возню театральной труппы перед выступлением во время финального прогона. Чем-то это даже напоминает то, как они с ребятами только что ехали в поезде, и эта ассоциация его приободряет: ведь все закончилось хорошо, и они уже на конкурсе, и они могут спокойно играть. А еще - у него течка, и он играет так, как не играл никогда. Это осознание помогает ему упиваться лирикой и дальше, не теряя темпа, продолжая первую часть второй, более мягкой и нежной, полной задержаний, постоянно приостанавливающейся на пути, полной пунктиров и нелогичных вальсовых приседаний, которые, тем не менее, Гарри так близки. Ему тоже хочется кружиться в вальсе и парить на этих пассажах, а потом останавливаться и элегично задумываться о том, что еще он может сделать как пианист. "Еще сожаления, Гарри, тебе жаль упущенной возможности вот здесь", звучит в его голове голос маэстро, а потом он начинает беззаботно бежать по пассажам, коих немало перед совсем уж шутовским вальсом в духе паяцев Леонкавалло[31], и возвращается дух спешки и постоянного бега на месте. Но вот уже звучат отзвуки триумфа, и возвращается суфлер со своими последними ремарками для мэтра, и тот уже почти в форме для самого выступления перед публикой, и бегает вся труппа уже более расслабленно, и лирики здесь уже куда больше... но вот наступает буря перед выступлением, последние крики и ссоры, конфликты, выяснения отношений, торопливый бег каждого из труппы - и триумфальный выход на сцену. На дрожащих ногах Гарри поднялся со стула и медленно поклонился - а затем совершенно ошеломленно услышал гром оваций. Кажется, несколько человек даже встали со своих мест, и жюри в абсолютном восторге, и он поклонился вновь - а потом поймал взгляд внимательного темноволосого человека в ложе с лучшими местами. Гарри поежился: это был сам месьё Риддл, и под его взглядом стало как-то неуютно... Поспешив вернуться за кулисы, он наткнулся сразу же за дверью на профессора Снейпа, едва ли не утыкаясь носом ему в грудь. - Профессор! - взволнованно посмотрел он на него снизу вверх. - Как вам? Тот, собравшись уже было ответить на вопрос что-то явно язвительно, неожиданно для себя запнулся и принюхался. Взорвался он уже после: - Вы совсем с ума сошли, Поттер?.. - вопреки ожиданиям Гарри, Снейп, похоже, пришел в бешенство - по крайней мере, подобную хватку, которой он сжал запястье растерянного Гарри, и такую силу, с которой потащил подростка за собой, тому еще никогда не приходилось видеть в профессоре. Практически волоком дотащив Гарри до класса, о котором тот вспоминал за кулисами, Снейп втолкнул его внутрь комнаты и плотно прикрыл дверь, вновь начиная шипеть и плеваться ядом не хуже иной гюрзы. - Поттер, вы решили, что ваша начавшаяся течка - повод использовать ее во всю силу, невзирая на то, что это однозначно оговорено в правилах конкурса, как нарушение и попытка влияния на судейское решение? Вы совсем рехнулись?! - профессор все-таки сорвался на крик с последней фразой, впрочем, сразу вновь понизив голос до глухого, рычащего шепота. - И кто же вас надоумил добиваться своего такими способами? Гарри уставился на него ошарашенно, пытаясь понять, что такого профессор увидел из его течки. - Вы... вы о чем? Я... - Гарри внезапно почувствовал, как из задницы едва ли не выскользнуло что-то тяжелое, мокрое... тампон. Пропитанный тампон. Он только что играл на сцене с полностью пропитанным тампоном, и от него несло течным омегой за версту. Естественно, жюри было в восторге, там беты да альфы в составе в этом году. Схватившись за голову, Гарри простонал: - Я забыл... я был так занят разыгрыванием и волнением, что абсолютно забыл, честное слово, это же первый раз у меня… Снейп гневно посмотрел на него и хлопнул ладонью по крышке рояля, шумно втягивая воздух и едко цедя сквозь зубы: - Ни ваша забывчивость, ни то, что у вас подобное впервые, вас ничуть не оправдывают, Поттер. Ваше счастье, если вас просто отсеют, как всех нединастийных исполнителей, а не дисквалифицируют с позором за попытку влияния на судей. И молитесь, чтобы случилось именно так, потому что в противном случае не только вашей - и без того прискорбной - репутации настанет конец; сильно подпорченной окажется и репутация школы. И вполне возможно, что подобное может поставить вопрос о вашем исключении без права восстановления, - мужчина сложил руки на груди и смерил Гарри брезгливым взглядом. - А сейчас будьте добры пойти и привести себя в порядок, а не распространять ваши феромоны по всему зданию. Надеюсь, в этот раз у вас хватит памяти не забывать перекрывать свой запах и позаботиться обо всех сопутствующих нюансах? Гарри, вздохнув и невольно поведя носом, поморщился: он не понимал, что с ним происходило, но какой-то из запахов в общей смеси ароматов в здании ему настойчиво надоедал. Встряхнувшись, он кивнул: - Хорошо, профессор, - он направился к выходу и уже у самой двери спросил. - Скажите, как я сыграл? По вашему мнению. - Вы можете лучше, Поттер. Намного лучше, если будете достаточно усидчивы и не дадите своему "взрослению" перевести все ваши мысли с музыки на секс, - Северус хмыкнул и посмотрел на часы. - Впрочем, с учетом всех обстоятельств ваше выступление было вполне сносным. Дверь за Гарри закрылась почти бесшумно - а сам юноша прислонился спиной к проему и тихо выдохнул: - Ублюдок. "Как еще я должен выложиться, чтобы ему понравилось?!"  [*]Maestoso - (ит.) величественно [1]Гранд-соната Дизи в до-миноре - произведение для арфы; Франсуа-Жозеф Дизи (1780-1840) - композитор бельгийского происхождения, арфист-виртуоз, изобретатель перпендикулярной арфы. [2]”Соната начинается с унисона двух рук в октаву, и для арфиста это сыграть не так и просто, а тут еще и грозный ритм пунктиром, и уменьшенный вводный септаккорд…” - Невилл имеет в виду техническую сложность начала сонаты, сложный ритмический рисунок и гармонию, которая звучит явным диссонансом и требует разрешения; все дальнейшие сноски, как и эта относятся к невилловой интерпретации произведения. [3]Нисходящий пассаж с завихрениями - Невилл имеет в виду легкие отклонения от общего нисходящего движения пассажа, которые требуют мотивов, уходящих вверх или окружающих ноту. [4]Октавной бурей - метафора подразумевает, что пассаж на октавах подобен грому, отрывистому и очень штормовому. [5]Нижний регистр - как правило, при игре в нижних регистрах арфисту играть очень неудобно; кроме того, ноты на низких частотах почти всегда звучат излишне громоздко и грузно. [6]“... к каденции и репризе, но ее сегодня Невиллу можно не играть, и он свободно идет во вторую вольту” - при выступлениях на конкурсе, как правило, репризы остаются на совести музыкантов, и могут исполняться по желанию; соответственно, Невилл решил не играть повторение фрагмента и сразу перешел к продолжению произведения. [7]Кантабиле - от ит. cantabile - певуче; музыка, предполагающая “вокальное” исполнение, мягкое, нежное, плавное, непрерывное. [8]Ломаный унисон - имеются в виду ломаные скачки и арпеджио; унисон - игра одних и тех же нот с интервалом в октаву обеими руками. [9]”... оно все из скачков, коротких лиг, альбертиевых басов…”. “Скачок” - прыжок на определенный интервал, превышающий терцию или кварту. Короткие лиги, как правило, звучат как приседания-поднятия - первая нота акцентируется большим давлением, от нее отталкиваются, чтобы сыграть вторую более воздушно; альбертиевы басы - прием композиции аккомпанемента, в которой аккорд трезвучия или любой другой разбивается на составные ноты, которые играются ритмически равномерно в определенном порядке (названы в честь итальянского композитора Доменико Альберти, впервые использовавшего этот тип сопровождения левой руки; чаще всего встречаются в произведениях В.А. Моцарта). [10]Группетто - вид украшения, состоящий из ритмически равномерных прилегающих ступеней и основной (как правило, пяти нот в порядке “основная-прилегающая-основная- другая прилегающая-основная). [11]Форшлаг - вид украшения, состоящий из быстро взятой неустойчивой ступени, “соскальзывающей” или “прыгающей” в основную ноту. [12]Соната Каселлы - имеется в виду Соната в Альфредо Каселлы для арфы, оп.68. [13]Сарабанда - одна из частей Сонаты, основанная на французской версии бального танца сарабанды; имеет размер ¾, как правило, звучит величественно (в отличие от оригинального старинного испанского танца-соблазнения). [14]Эйр - оригинально песенная форма, исполнявшаяся в народной традиции как баллада; к 18-му столетию трансформировалась в инструментальный жанр, используемый композиторами классического и барокко течений в составе сюит, сонат и других произведений крупной формы. [15]Бальзато - прием игры на струнных инструментах, использующий “прыжки” смычка по струнам; похож на нон легато на фортепиано. [16]Дека - часть корпуса скрипки; две деки скрепляются обечайками, к которым прикрепляется гриф. [17]Терция - музыкальный интервал, равный полутора или двум тонам. [18]Сальтато - прием игры на струнных инструментах, требующий держания смычка за середину и исполнения мелких “прыжковых” прикосновений к струнам; ср. со стаккато на фортепиано. [19]Ritenuto - (ит.) замедляя [20]Каденцию Ойстраха - в музыкальном концерте для солирующего инструмента с оркестром, как правило, существует фрагмент перед кодой, который композитор первоначально оставлял на усмотрение каждого исполнителя как место для вольных вариаций/импровизаций на тему главной партии; сегодня каденции обычно исполняют по версиям наиболее известным, впервые исполненным великими музыкантами ХХ столетия (например, Давидом Ойстрахом, великим скрипачом) [21]brillante - (ит.) блестяще [22]Верхний регистр - высокие звуки (третья октава и выше); звучат, как правило, нежнее и тише звуков более низких частот. [23]Легато - (ит.) слитно; спиккато - прием игры на струнных инструментах, схожий с сальтато, но являющийся еще более “прыгающим”. [24]tutti - (ит.) совместно, целиком; обозначение в оркестровых партитурах, используемое для нотации фрагментов, где задействованы все инструменты в оркестре. [25]Малая секста - интервал, равный четырем тонам; большая секста - четыре с половиной. [26]Форте-фортиссимо - обозначение fff, подразумевающее очень громкую динамику; четыре пиано - обозначение очень тихой игры, pppp. [27]Глиссандо - (ит.) скользя; плавный переход от одного звука к другому через игру всех звуков, лежащих между ними (как правило, по диатонической гамме). [28]Чайлд Гарольд - герой поэмы лорда Дж.Г.Байрона “Паломничество Чайлд-Гарольда”, символ романтической эпохи. [29]Скерцо - (ит.) шутка; произведение в юмористическом духе, способное объединить контрастные приемы игры и настроения. [30]Presto - (ит.) быстро, в музыке, как правило, подразумевает “очень быстро”. [31]Шутовским вальсом в духе паяцев Леонкавалло - в интерпретации Гарри ритмика произведения звучит в этом фрагменте как сатирический вальс-пародия на приемы, использованные Руджеро Леонкавалло (1857-1919) в опере “Паяцы”.