Claudio
1 сентября 2019 г., 21:47
***
Клаудио сплёвывает в раковину — хорошая порция кокса теснит внутренности. — Ха, знакомо, — отточенным движением нападающий заправляет футболку в шорты, мельком касаясь невидимой черты поперёк живота — вот докуда после каждого матча проталкивается его заполненность. Поднимает глаза к зеркалу и встречается с двумя зрачками-тоннелями. Клаудито впору расплакаться, сознаться себе: «Я запутался», но через пять минут интервью — важнее, что волосы слиплись, а от подбородка тянется хрустальная ниточка слюны. — Твоя красивая мордашка разучилась скрывать свою сущность, — незнакомец в зеркале улыбается широко и бесстыдно, — восьмой номер, ты дрянь. Восьмёрка, Клаудито, Клаудио Каниджа, скандалист и наркоман с ангельским лицом — это всё один и тот же человек. На языке футбола его имя звучит просто и безыскусно — Птица. Есть у птицы язык в её канареечном клюве? В клюве размером с ноготь мизинца, которым Диего подравнивает две белые дорожки? Клау не знал — он не очень-то уделял время урокам. Но, склонившись над умывальником, юноша в кои-то веки решался. Птица. Должна. Заговорить.***
Жёлтая пресса любит словечки вроде "опьянённые успехом" — футболисты тоже любят. Между полем и камерой можно позволить себе чуть больше, чем бутылку "пепси" и пару-тройку смекалистых фанаток. Журналисты и это сумеют оправдать: "Пипл схавает". Диего сегодня в голосе — его слова танцуют друг с другом. Кажется, что к изношенному аргентинскому сердцу привинчен рупор, который транслирует: удар — пауза — удар. Сердце. Каждый раз, слушая гимн "генуэзцев", Клаудио целится ладонью между рёбер и чувствует: колотится. Смотрит с нежностью и опаской на Марадону, перебирает по лучику морщины, скользит по плохо закрашенной седине. Пальцы помнят приятную полноту, лёгшую поверх свинцовых мускулов. Округлившиеся бока и переливающиеся бриллианты на мочках. Прикасаясь к собственной грудной клетке, Каниджа не ощущает ничего, кроме распада. Молодость, сила, красота — это только начало, а финал — по меркам футбола дело обстоит именно так — финал перекатывает слова гимна, как вишенку, в паре игроков от него. И всё равно после победы и "опьянения" с ним рядом другой, более правильный номер десять. Живой Марадона в неприлично коротких шортах, чья Рука Бога отправляет на небеса далеко не одни футбольные мячи. Наплевав на камеры или, наоборот, желая навечно впечатать себя в Диего, счастливый Клаудио целует эту руку и вдыхает аромат всех совместных ночей, ведущий его выше, к складкам кожи под мышкой — аргентинец не видит в этом ничего дурного, только Марадона отчего-то мешается. Будто не о нём перешёптывались, как о страстном любовнике, напрочь лишённом чувства стыда. — После того поцелуя в створе ворот только и остаётся, что повышать градус, — Диего шутит, и удачная фраза даёт ему пару секунд на красноречивый взгляд — продолжай. — В конце концов, это он уговорил директора "Боки" на мою покупку, — отрывая губы от плеча, прыскает Клау, — теперь Марадона в ответе за мою популярность. А иначе нахуй такого завистливого друга. Победители смеются дыхание в дыхание. Каниджа знаком с Марадоной достаточно — со времён плакатов в мальчишеской спальне. Этих лет хватило, чтобы понять: Диего, Армандо, и все прочие имена, если бы они у него были, живут скандалом. Его заводит, он почти кончает, в то время как журналисты яростно наглаживают голубоватым шариком бумагу. А Клаудио живет ревностью.***
В номере гостиницы темно, только неоновая лампа нависает над столом, освещая поле боя за кайф. — А ты неплохо устроился, друг, — глаза Каниджи сверкают недобро, — твоя жена — отштукатуренная блондинка, и какая, к чёрту, разница, что великий Марадона шепчет, когда он сзади: Клаудио или Клаудия? Сентиментальный Диего качает головой, приподымается на локтях и нависает над Каниджей, таким пшенично-золотым, таким хрупким, таким совершенным — ангел на рождественском дереве — уже не мужчина, но ещё и не женщина. Их гладкие тела соприкасаются, повторяя выпуклости и впадины друг друга, но возбуждение не приходит. — А если не сзади? — будто извиняясь, Диего легко прижимается к тонким губам Пташки, запускает пальцы в его волосы, а затем отстраняется, твердя всем видом: вот он я, лицом к лицу с тобой. Клаудио вздыхает одновременно печально и томно, а затем привычным движением подает бёдра навстречу — капитан принимает их долгим оглаживанием, сначала снаружи, потом внутри. — Сзади я никогда не шепчу: "Клаудия, тебе не больно?" — Марадона с силой проталкивается между стройных ног Клаудито, и их члены соприкасаются. — Я никогда не шепчу: "Клаудия, ты такая тесная", — шея Каниджи саднит от укусов, — "Ты такая шёлковая", — больно. Диего наращивает темп, от целой фразы переходя к каждому слову. Каниджа, как всегда, играет на опережение, и жадно ёрзает, подставляясь под атаку. — "Твоя дырка создана для меня", "ты моя вещь", — аргентинец задыхается, тонет в стонах. Не разобрать, где Она, где Он, — "Ты моя", ты мой, моя, я... Пальцы пытаются наверстать то, что не может дать одурманенное тело — Диего проталкивает их один за другим без смазки — между ним и Клау итак слишком мокро. — Я люблю тебя, — четыре пальца и большой, давящий на мошонку, — Клаудио. — О, — то ли проскуливает, то ли вызывает из памяти длинноволосый, — "о" — это не "я". Птица дрожит от предвкушения и страха. Птица срывается с ветки в невесомость. Птица летит. — Я тоже люблю тебя, Диего.
