Sex, drugs, foot'n'ball

***

"Сан-Мартин" — "Патронато" — такое себе зрелище. Мышиная возня, если сравнивать с настоящим футболом. Другое дело — переключиться на Европу или просто не ввязываться, пока на поле не выйдут "Ривер" и "Генуэзцы". — Дерьмо. В следующем году ехать на Чемпионат Мира, а по телеку крутят кучку бездарей и идиотов. Всю жизнь мечтал узнать, кого сольют во Второй дивизион. Ну охуеть теперь. Вообще, испытывать равнодушие или пренебрежение к любому, умеющему пинать мяч, было несвойственно Диего — обычно он смотрел с удовольствием даже за дворовыми мальчишками. Каждый второй не самый последний оборванец — Лео Месси и "десятка". "Резче, поднажми, обходи, слева, слева", — на какие-то жалкие полтора часа и десять минут Диего забывал о раздробленных коленках. Но происходщее на экране было безвкуснее и низкопробнее: за десятки тысяч долларов ни в чем не нуждающиеся мальчики-"инстаграм" перекатывали мяч, не забывая время от времени улыбаться и стирать футболкой пот, демонстрируя сочные мускулы и блеск татуировок. Диего плеснул виски в стакан и разблокировал телефон. — Росио, детка, ты, наверное, уже спишь, — список контактов дрогнул под пальцами футболиста, — и Далма тоже. Не будет же она после "Боки" смотреть всякую дрянь. Тем временем телевизор продолжал давиться восторгами от того, что могло вызывать только праведный ужас: — У "чёрно-зелёных" первая замена. И у этого мальчика, кстати, тоже. Встречайте! Клаудио Пауль... Какого, мать его, хуя? Так могут звать только одного человека. — Спинелли! Двадцатилетний дебютант "Сан-Мартина". Такое же вытянутое угловатое лицо, привычка от волнения закусывать губы, и — вылитый Кани — подрагивающие, как у лошади на взводе, ноздри. Детская худоба вперемежку с мышцами профессионального спортсмена — казалось, Диего помнит это тело наощупь и наизусть. Только Кани выходит и знает, что весь мир стелется к его лёгким, послушным ветру ногам, а этот стелется сам — не может успокоить нежные белые руки (и какой это аргентинец?). — Нахрена ты смотришь под ноги, педик? Смотри на поле, куда тебе выходить. Ну же! — вид этого мальчика не мог оставлять равнодушным. Может, Диего просто хотелось улышать не рёв трибун, а знакомый иронический шёпот: "Это ты о себе?" У воскресшего заново Клаудио были такие густые ресницы, каких не вскинула — нет — тридцать лет назад на Марадону его будущая жена, стоя перед священными дарами. Даже девчонке Вильяфанье не было дано смутиться перед Богом так — прости ей, Господь —, как смущался этот полуаргентинец-полуитальянец, глядя в газон. И, будто догадавшись, что сейчас репортёров по большей части волнует его спина: какой на ней номер, как сидит новая форма, — Клаудио обернулся, и его глаза на секунду встретились с глазами Марадоны, только он один счастливо о том не ведал. А второй плакал, уткнувшись мокрыми щеками в запястья, будто бы мог остановить поток слёз, подстёгнутых выпитым "Курвуазье". Кани, Клаудито, совсем по-детски, как часто любила мама — Кариньо... Если подумать логически — в футбольном мире не было человека, способного сказать Марадоне "нет". Не было мальчика, не целовавшего его плакаты. Не было невзаимности. Зато был Каниджа, как бы невзначай вбегающий в душ следом, заводящий руки под майку — как символ победы, и делающий то же самое — как боль поражения. И, вроде бы, рядом с этим, переманить стыдливца к себе значитло бы немного продешевить, верно? Диего вспомнил, что до блядской замены тупо листал телефон, ища, кому позвонить. И вроде бы ответ напрашивался сам собой, но на полпути рука дрогнула: он ещё успеет откопать своих мертвецов. А пока он жив, и сердце живо — побеждает... — Спинееееелли! — комментатор тянул нараспев, будто бы аргентинец сделал хет-трик за полчаса матча, хотя он всего лишь появился за белой чертой поля Сан-Хуан. Вполне возможно, что это было лучшее достижение вечера. — Мальчик, — Диего с лёгкой улыбкой откинулся на диван и вновь потянулся за стаканом, пытаясь смыть надоедливый образ, — Хэй, можно было помягче! Херов скромник. Ну, ну, карточки нет — значит, играй. Играй, niño.