Sex, drugs, foot'n'ball

***

— Ты так и не спросил, как я оказался в Вижье — может, это и к лучшему — сам не знаю. Всё, что было в девяностых, вспоминается как-то смутно… С одним исключением: Диего смотрит на спортсменов, улыбается, и, если приглядеться, в этой улыбке нет ничего дружелюбного. Она не об этом. Гении живут по-другому — это до чёртиков приятно осознавать. Среднестатистическому человеку требуется шесть часов в день и одна треть таланта, чтобы называться футболистом. Гению достаточно станцевать, прищёлкивая, вместо методической разминки, и выйти на поле. Рядовой игрок футбольного клуба в середине таблицы будет следить за режимом сна, питания и испражнения, в то время, как гений, пробегая мимо, прижмётся к твоему уху, шепнёт: «Прокатимся?», шумно чмокнет и сменит дорожку. Наутро твоё слабоодарённое тело будет жалеть, но душа — душа навсегда запомнит, к чему она приобщилась. Только не спорь, Диего. Ты считал своей самой большой заслугой эту потрясающую живучесть. Наркоман, но футболист всегда казался тебе милее, вырисовывался чуть более человечным, нежели простой смертный. Собственно, я поехал в Вижью за тобой. Или убежал туда от тебя. Я не знаю. Гниль, трущобы, решётки. Ободранные, смотрящие псами парагвайцы, некрасивые женщины, снедаемые венеричкой — если я хотел идти с тобой в ногу, я должен был уколоться именно там, в аргентинских фавелах. Среди битых шприцов и дерьма. Потому что ты сторчишься, но, как ни крути, всё равно останешься Диего Марадоной, а я сначала окажусь на обочине футбола, а затем — так просто — на обочине человеческой жизни. Я не верил, что ты останешься со мной, и, как показало время, всё понимал верно. В Вижье каждая кучерявая головка напоминала мне о тебе, каждый брошенный к ногам мяч. Меня разрывало от нежности и сожаления — я всегда ненавидел твою жену, потому что хотел подержать на руках тебя маленького даже больше, чем истратить доллары, спрятанные в кроссовках. Все смотрели на меня, хоть и не узнавали в тени капюшона, а я боялся — таких, как ты.

***

— Думаешь, мне никогда не было страшно с тобой? Взять тот же день — вылетел из раздевалки в тренировочном костюме, я следом, и вся тяжесть, которую порождали во мне твои свинцовые бёдра, оборвалась, когда я понял, куда ты меня ведёшь. Ветер играл с твоими волосами, как с запахами эмпанадас из зарешёченного киоска. Помню: — Кани, какого хуя ты тут забыл? — Такого же, какого каждый вечер после тренировок. — Псих. — Хочешь, поедем ко мне? — Четыре сотни? Ну точно. — Такому как Марадона простительно пропустить тренировку. И я успокоился, поверив, что мы не идём в трущобы, а значит, любая другая идея будет безопаснее. Даже если придётся показаться Белардо с химией в крови и пылающими ноздрями. Даже если придётся цепенеть на пороге твоего дома, где… — Приглашаешь кого-то? — наверное, я слишком красноречиво обвёл взглядом рояль, если ты не дал мне закончить. — Играю сам, — и вызывающе улыбнулся одним уголком рта, — читаю тоже. Иногда танцую. — Это уже лучше, — я зацепился за то единственное, о чём мог говорить с почти незнакомым тобой. Как ещё называть Клаудито, скроенного для музыки вплоть до костяшек пальцев, до крохотных ноготочков, часть из которых покрашена в чёрный цвет? «Смотрите на мои руки, смотрите на мою породу». Помню, как после игр ты хмуро бросал, утираясь: «Кровь». И даже не злился, когда товарищи шикали: «Голубая». «Бело-голубая». — Вряд ли это одни и те же танцы. Кариньо, ты, как был, в мятом спортивном костюме, сжал пальцы в «замок» у меня за спиной, и дальше талия сама, без моих просьб, тесно прижалась к рукам. Сквозь футболку я чувствовал твои соски и удивлялся: мы столько раз катались по полю, целовали друг друга в губы, и при этом не могли найти даже секунды, чтобы твоя грудь без малейшей преграды касалась моей. Я пригнулся и закусил этот бугорок, намереваясь оттягивать его, пока ты не вскрикнешь. Я впивался в тебя руками под футболкой, сверху нависал губами, но моя Птица молчала, будто совсем не чуяла страха. — Кани, когда люди собираются танцевать, они включают музыку, — я вышёптывал каждое слово тебе под ключицы, запивая дурманящим ароматом Hermes. Мне в живот упирался твой член и я чувствовал, как извиваются стройные бёдра — это единственное, во что я мог верить, видя твоё бледное измученное лицо. Я не мог быть не возбуждён, когда чётко очерченная головка, мокрая даже сквозь ткань шорт, касалась меня и тёрлась, натыкаясь на такой же твёрдый стояк. — Когда приходят танцевать — музыку заказывают, — Клау, мальчик, где ты такому научился?! И играть со мной одними дрянными словечками и всему остальному, что с лихвой демонстрировал в ту ночь… Раньше я никогда не был с мужчиной. «В мыслях» или «с тобой» — не в счёт, потому что мне так и не удалось разделить тебя и случайных подруг, которых я трахал. Только тогда, под моими руками, открылась вся разница: резкие линии пресса, ведущие к кромке волос, напряжённые ягодицы, которые так и хочется развести, хриплый шёпот, слетающий с губ: — Попроси меня. Я просил тебя сотню тысяч раз, Клаудио. Видит Бог, я просил тебя, как умел. Крайний раз, когда лежал с тобой на газоне и всё комментировал, полушутя поднимаясь пальцами по затёкшей лодыжке: «Говорят, Каниджа застраховал свои ноги?» Как истинный Сын Ветра, ты лукаво отвернулся, а затем замер на секунду, как только услышал: «А хрен между ними?» Наигранно рассмеялся и скинул мою ладонь. — Я хочу тебя слышать, — я выпалил это, даже не думая, что впервые стою перед кем-то, а не кто-то передо мной. Ты проскулил что-то невнятное и выгнулся, царапая стену лопатками. Мне открылись щедрые дары: бледная шея, плоский живот и выпирающие тазовые косточки. Впрочем, вру, кожа была натянута до предела не только под ними. Мать твою, Кани. Сглотнув все мечты о том, что ты подо мной дрожишь, как последняя шлюха, я встал на колени, приспустил шорты и всем лицом уткнулся в то, о чём старался не думать даже в самую чёрную ночь — в твой большой залитый смазкой член. Повторяю: думаешь, я никогда не боялся? Что тогда, по-твоему, я должен был чувствовать, когда ты лежал передо мной весь раскрытый, розовый, манящий? Когда одного пальца было достаточно, чтобы заполнить тебя до краёв? Когда мои зубы больно впивались в твой загривок, а член с трудом входил даже наполовину? — Я тебя порву. — Не важно. Я хотел этого с самого детства. Ты и сейчас так уверен, что ничего не портило той бешеной эйфории, когда я изливался в тебя, а ты слепо вытягивал руки за спи́ну, пытаясь прижаться ко мне? Кани! Забить гол рукой было не страшно, я осуждал этим только себя, но твои крики, наши семьи, улыбки репортёров, мерзкий смех в раздевалке... Я намного хуже, чем тот, кого ты придумал. Я тоже умею бояться.