Семейная терапия

***

Удар. – Почему же ты всё не дохнешь?! Удар. – Тварь! Нравится тебе?! Ещё один. – Хочется ещё жить? Нет... Удар. – Таким, как ты, только гнить под землёй! Так почему же ты всё ещё жив?! И он не знает. Так плохо. Больно. Тело – сплошной оголённый нерв. Сломанные рёбра сжимают в тиски лёгкие, кожа покрывается темнеющими пятнами... И всюду кровь. На полу, на стенах, в каждом уголке. На чужих руках. Это чувствуется как что-то правильное и важное, но одновременно будто чуждое, несправедливое. Всю его суть рвёт по кускам, и становится так мерзко и... страшно. Он боится пропустить тот момент, когда сделает последний вздох, освободит себя и будет навсегда поглощённым бездной. Так тяжело... Сознание всё не меркнет, а боль, вместо того, чтобы притупляться, становится только отчётливее. Становится сильнее. Чужой голос, кажется, царапает саму душу, в её потёмках слышится отчаянный крик, но его заглушает другой. Уже более реальный. И грязные слова, долетающие откуда-то сверху не волнуют. Только это лицо. Этот взгляд. Он улыбается через силу, подрагивая всем телом и смотрит в эти чёртовы глаза, в которых только ненависть и омерзение. Всё то, что он заслужил. Следующий удар уже не чувствуется. Есть он или нет, но в последний миг взглянув в эти до боли знакомые черты, сознание накрывает мрак. Красный, как кровь.

***

      Хайль выныривает из кошмара резко, едва не подскакивая на месте. В голове полнейший раздрай, а в груди – тяжело и громко стучащееся сердце. Покрытый холодным липким потом, он хочет повернуться на спину, придти в себя и разобраться, что произошло, но натыкается на прискорбную трудность, от которой внутри всё в ужасе замирает. Он не один. И не в своей камере. Омега всё ещё плохо соображает, тело ломит, да и общее состояние желает лучшего, от неудобной позы, в которой он, похоже, провалялся достаточно долго, конечности онемели и потеряли чувствительность. Что он помнит? События появляются перед глазами размытыми обрывками, и ничего ясного из них выделить не получается. Он что-то пытался сделать... И почти дошел до цели, но... Что дальше? Воспоминания обрываются неожиданно, отдаваясь неприятным гудением в затылке и жжением на шее. Не хочется даже думать о том, что могло произойти за всё то время, что он был в отключке, но чужое присутствие уже говорило о многом. Хайль игнорировал этот факт насколько мог, вот только стоило хоть немного шелохнуться или попытаться сменить неудобное положение, как нижнюю часть тела прошивало омерзительной ноющей болью, а руки, что стальными цепями обвились вокруг него, сжимались сильнее с каждым вдохом омеги. И это было невыносимо. Безымянный партнёр буквально приклеился к нему и, видимо, отпускать совершенно не спешил. Хайль не говорил не потому, что цеплялся за свою гордость или пытался показать себя более безразличным к ситуации – на самом деле, он просто не мог выговорить и слова, как было в прошлый раз, когда он просыпался после течки. Его горло словно сдавила леденящая колючая рука и вонзила свои иглы прямо под кожу, пробираясь глубже, заставляя только в отчаянных попытках хватать ртом воздух. Хайль едва ощущал своё тело и мог им мало-мальски управлять, но что касалось голоса, то тут он явно сдавал позиции. Либо ему опять вкололи какую-то дрянь, либо этот здоровяк что-то с ним сделал – оба варианта одинаково хороши. Тем не менее, после пробуждения, – а Хайль не считал, – он ещё долгое время просто тупился в стену перед собой и отсекал любые начинающие появляться мысли о так называемом "партнёре". Возможно, мужчина позади него ещё спал крепким сном и не заботился, что его здоровенные объятья могут кого-нибудь придушить. Хайль бы согласился на такой исход, но он казался каким-то слишком... неприятным что ли? Да и сама спящая туша наверняка не намеревалась в недалёком будущем его прикончить. А на неё, между прочим, было много надежд. Итак, у него снова вызвали течку. Это ни капли не удивляло – похоже, экспериментаторы хотели выжать из него все оставшиеся ресурсы напоследок. Сделать так, чтобы использовать его тело по максимуму, как самый настоящий инкубатор. И Хайль понимал, что долго так продолжаться не будет, а жизнь, и так близившаяся к своему непосредственному завершению, сокращалась быстрее, а от того – становилась более насыщенной на события, которые теперь изматывали и надоедали. Хотелось спокойствия. Если они не добьются желаемого результата, при чём в кратчайшие сроки, можно было полагать, что очень скоро его снова ждёт комната казни. Хотя, если подумать, омежье тело могут загонять до такого состояния, что и смертельная инъекция уже не понадобится. И Шиффер при этом ещё больше убеждался в том, что вся эта возня непосредственно имела отношение к испытаниям препаратов – уж слишком много всего он попробовал за последнее время. Слишком много разного, не связанного одно с другим дерьма. А что же было с другими? Этот вопрос как-то очень часто стал донимать парня. Были ли они участниками такого же эксперимента, как Хайль, или же находились здесь в качестве массовки? А может, это только он такой особенный удостоился чести принять на себя весь научно-исследовательский удар? Ну не мог он поверить во всю эту бутафорию с красочным названием и пёстрыми многообещающими лозунгами. Либо его намеренно дурачили, либо воспалённый разжиженный до состояния киселя мозг начал додумывать факты сам. Во втором Хайль, как всегда, был не уверен. Что бы в его голове не творилось, но пропустить мимолётную вспышку безумия он себе не позволял. Не до такой степени пал, чтобы самого себя признавать сумасшедшим на серьезных щах. И всё же, было что-то жуткое в этой неизвестности. Пусть его и окружали красноречивые подсказки, а сам он в мыслях пытался выстроить некую логическую цепочку из фактов, но всё равно сомневался, действительно ли можно верить тому, что он видит. Что ему показывают. Слишком много внимания. Слишком много сил и затрат на того, кого уже давным-давно собирались казнить. Проект под названием "Семейная терапия" был лишь прикрытием чего-то более неприятного, чего Хайль, признаться честно, знать пока не хотел. Однако, на самом деле он был не очень удивлён, когда проснулся, скажем так, в чужой постели. Сработал лишь тот фактор, что Хайль после всего процесса совершенно не желал видеть того, кто несколько часов (а то, может, и дней) трахал его полуживую тушку до изнеможения. В крайнем случае, ожидал проснуться в том же мед. кабинете, пусть даже связанный, но и об этом он думал как-то совсем отрешённо, не в силах представить, что придётся пережить то издевательство снова. Это было дико, омерзительно и ужасно. Впрочем, как и во всём этом аду. Конечно, можно было просто пустить ситуацию на самотёк и ждать. Ждать, что его организм сдастся, загнётся от этих манипуляций, от насилия, от унижения и чёртовых препаратов. Вот только Хайль подвергался этому долгие годы, терпел ради одного-единственного момента казни, потому что тело, пусть сколько невыносимой боли не испытывало, умирать не собиралось, выживало даже после тяжелых переломов, сотрясений, ком, и всё для того, чтобы снова оказаться в четырех стенах карцера, получать удары и оскорбления, и всё по новой. А сознание, ищущее избавления, не могло найти выхода, запирало все обиды, желания, несбывшиеся мечты где-то глубоко внутри, терзало стремлением смерти и одновременно каждый раз оттаскивало, как только судьба давала шанс. И Шиффер разрывался, терялся меж двух огней, горел от собственных ошибок и не мог понять, почему это происходит с ним. Смерть была рядом очень долго, преследовала и дышала в спину, вот только дотянуться не могла. Или же, это Хайль не желал поворачиваться к ней... Если бы его заставили работать в каких-то шахтах, таскать камни или копать землю, он бы не чувствовал себя настолько отвратительно, не чувствовал бы себя использованным, инструментом, что в чужих руках был не более чем мясом, не способным исполнять другие обязанности, кроме тех, что предполагает его пол. Он бы не жаловался, не злился и не думал бы о том, как сделать так, чтобы испачкать руки чужой кровью, чтобы избавиться от этих раздирающий рассудок ощущений. Но здесь, окружённый всем этим цирком, чуждое желание заполняло его душу до краёв, пронимало всепоглощающей ненавистью и проникало в каждый нерв, заставляя вновь и вновь сопротивляться, кричать, отталкивать и вырываться. В его мыслях стучало то, чего не было даже когда он поджигал свой собственный дом, зная, что никто в нём не проснётся, не выберется живым. И Хайль не знал, как описать самому себе это чувство, сдавливающее грудь, собирающее в себе всё тёмное и гнилое, и мешающее думать о чём-то другом. Парень хотел бы знать, разобраться в причине, но просто не мог, боялся коснуться того, что разрушит его полностью. До конца.       Дыхание на макушке становилось более прерывистым, и омега внутренне напрягся, когда руки, сдавливающие его поперёк груди, ослабили хватку и переместились ниже, останавливаясь на бёдрах. Хайль всё ещё не мог разобраться с онемением нижних конечностей, но почему-то ясно чувствовал, как чужие ладони с остервенением мнут липкую кожу, время от времени царапая ногтями. Парень в это время пытался даже не дышать, не показывать дрожи, которая возникала каждый раз, когда пальцы сжимались на костях, а тёплый воздух касался шеи. Именно в том месте, где была метка. Пусть думает, что я сплю. – эти слова вертелись в голове всё то время, пока Шиффер пытался отвлечься от нагнетающих мыслей и зарождающейся в сознании паники. – Ты меня так сжал, что я не мог не проснуться, – прозвучало рычанием возле уха, и Хайль сцепил зубы, лишь бы не выдать себя, потому что сейчас, не имея возможности даже пошевелиться или выговорить хоть слово, он оказался абсолютно беззащитен перед существом, что пугало одним своим присутствием. Горький запах не только опутывал плотным коконом, но и словно сочился изнутри, раздавливал ничтожные крупицы оставшихся сил и не позволял выпутаться. Он пугал и вызывал тошноту, и само омежье естество, загнанное в угол, противилось этому давлению. Хайль не понимал произнесённое, пока после весьма однозначного движения между ног не расплылась мерзкая ноющая боль, а сам парень задушено прохрипел, зажмурившись. Злость накапливалась снежным комом. Этот урод засунул в него узел! Причём, похоже, держал его долго и выпускать из "объятий" был не намерен. Отвратительно. – Такой тощий. Не люблю трахать скелеты, – снова звучит низкий хриплый голос, и каждое слово словно произносится в такт рваным толчкам. Хайль ничего, кроме боли, не чувствует. Он уже забыл, какие ощущения должны сопровождать этот процесс, а организм и подавно перестал реагировать на разного рода фрикции. Впрочем, за семь лет парень привык только получать удары, терять сознание и слушать оскорбления – это его каждодневная рутина, которая, по сути, даже почти не изменилась. – Я знаю, что ты не спишь, – озвучивает он очевидное, но Хайль не отвечает, хотя съязвить очень хочется. В наполненной феромонами комнате соображать становится всё труднее, а прижавшееся вплотную тело и вовсе лишает любых шансов сохранить рассудок. Был бы Хайль посильнее, может и смог бы что-то сделать. Не будь он омегой, смог бы противостоять давлению. Но что ему делать сейчас? Смириться? Терпеть? Потому что на большее он не способен? Все омеги такие. Принимают свою судьбу как должное. Знают, что в мире, где всем заправляют доминирующие альфы, их удел – служить и молчать. Как бы далеко их общество не зашло, как бы не боролось за равные права, равными они никогда не станут. Ты таким родился – таким и умрёшь. И другого им не надо, ведь главное – находится в тепле и безопасности, даже если это золотая клетка, а за глаза тебя воспринимают как обычный сосуд для воспроизведения потомства. Лучше ведь о таком не думать, правда? Проще поддаться этому эгоистичному инстинкту и убеждать себя, что всё происходит по твоей воле. Однако прав они не имеют. Все могут говорить о том, что у них всё хорошо и их никто не обделяет, за жизнь ни разу не прочувствовав унижение собственной шкурой. Для них это общество и правда идеальное. Но стоит только попасть к этому обществу в немилость, как сразу и раскрывается его настоящая суть. Ты становишься никем. Подобно грязи под ногами, тебя могут швырять со стороны в сторону, топтать, плевать в тебя, а что тебе остаётся? Ты молчишь. Терпишь. Втихаря ненавидишь, но свою злость выплеснуть оказываешься не в состоянии. И стоит ли ждать лёгкой смерти после пережитого? Сотни... Сотни раз одна и та же боль доводила его до предела, она же мучила, почти убивала, а затем заставляла приходить в себя, словно ему ещё было что терять. Бессмысленная нескончаемая борьба с невидимым врагом. Можно сколько угодно пытаться победить в ней. Пытаться обмануть, подстроиться или сопротивляться. Вот только конец будет один и тот же, независимо от того, что ты сделаешь. Как только придёт время, все усилия окажутся тщетными и сознание погрузится в беспросветный мрак. Так всегда. Хайль просто ждёт. Ждёт, когда всё кончится. Когда в его существовании уже не будет надобности. Такой исход совсем не кажется удовлетворительным, было бы лучше проявить больше воли, больше стараний и мужества, но только где же этому взяться? Он ведь и не герой какой-нибудь, чтобы преодолевать преграды и уничтожать зло. Ему и даром такие титулы не нужны. Просто слабое звено. Избавишься от него – и не получишь никаких потерь, одна польза. Так почему бы не доломать его окончательно? Что им стоит? Так ли его жизнь им нужна? В груди ужасно противно давит и выкручивает рёбра фантомной болью. Глаза слезятся то ли от непонятной обиды, то ли просто так, как остаточное явление сгоревших давно эмоций. И даже вот так быть придавленным к подобию кровати чужим огромным телом, что, словно дикое животное, грубо дёргается в порыве приземлённых инстинктов – это не унижение. Не унижение – быть изнасилованным альфой лишь для того, чтобы тот обрюхатил ради какого-то эксперимента. Не унижение – оставаться беззащитным и обездвиженным, не имея возможности даже лишний раз воспротивиться хотя бы для вида. Не унижение – прогибаться под изучающими взглядами, рассекающими плоть, быть распластанным и раскрытым для чужих глаз, обнажив все свои слабости. Это всё не то. Намного более унизительно – это знать, что к этому привело, осознавать сделанные ошибки и необратимость истраченного времени, проведённого в пустых рассуждениях. Унизительно – ненавидеть себя. Убивать себя. Ломать собственными руками. Как бы невыносимо не было, он терпит. Тело уже ломит и мышцы дрожат от напряжения, когда грубые беспорядочные толчки выбивают из лёгких воздух, а чужая туша прижимается так, что становится ужасно душно, кожа ещё больше покрывается потом, во рту пересыхает, а из горла вырывается что-то отдалённо похожее на звуки. Хайль понимает, что приходит в себя и действие, вероятно, непонятного вещества понемногу убирает свои холодные пальцы с его глотки и конечностей. Он наконец может ими двигать. Это несколько радует, и в сознании светлеет от мысли, что ещё немного, и он сможет выбраться из этой гадости, каким-то невообразимо волшебным образом сможет оттолкнуть от себя альфу, послать его куда подальше и свалить восвояси, забиться в угол и гнить в нём до конца своих дней. Весьма заманчивый исход. Это куда лучше, чем подставлять задницу, терпеть отвратительно горячее дыхание на макушке и липкие цепкие руки, слышать шлепки кожи и понимать, что вот сейчас в него снова засунут узел и ещё минут двадцать чужой член будет дёргаться внутри. От одних этих размышлений тошнота накатывает волнами, одна сильнее другой, захлёстывает и ударяет в мозг противным бульканьем. Казалось, если мужчина не перестанет вот так придавливать его к уже напрочь мокрым покрывалам и как-то, по-собачьи что ли, двигать бёдрами, то Шиффера и впрямь вырвет, пускай он и прекрасно знал, что блевать-то, по сути, будет нечем – в чужом карцере он наверняка провёл несколько дней, так что о какой-нибудь еде думать было, по крайней мере, бессмысленно. Пусть это и было удивительно, но Хайль чувствовал себя грязным. Не столько морально, как можно было подумать, сколько физически, потому что купание в засохших биологический жидкостях было, мягко скажем, не самым приятным времяпровождением. Впрочем, всё, что ему хотелось на данный момент – это провалиться обратно в сон и затем проснуться в своей комнате и отмахнуться от напоминаний о том, что в альфьем блоке его трахали по-настоящему, а не в дурных кошмарных фантазиях. Так можно было даже списать всё на лёгкую амнезию. Это уж куда лучше... – И зачем тебе только патлы отстригли, – звучит со стороны вопрос, когда мужская грубая ладонь проводит по голове почти в каком-то массирующем движении, хотя омега понимает, что тому просто очень хочется скрутить его волосы в кулаке и натянуть побольше. А он, видимо, такого удовольствия его лишил. Действительно, ужасная потеря. Хайль уже даже и не замечает, что там с его телом продолжают делать. Он смотрит отрешённым взглядом в абсолютно монотонные стены и пытается найти в них какие-то мелкие трещинки или неровности, но глазам не за что зацепиться. Теперь больше не жарко, альфа приподнимается, и Шиффер интуитивно, даже не догадывается, – знает, что совсем скоро кульминация... И занавес. Мужчина начинает порыкивать, что в очередной раз подводит парня к мысли, что он – не более, чем тупое животное, осеменитель, пёс или бык, или что-то ещё, у которого встаёт на любую дырку. Таких, видимо, и правда, ценят в инкубаторах. Они не устают, всегда наготове, да ещё и внешними данными не обделены – самое то для разведения. Хайлю не столько мерзко от того, что он об этом думает, сколько от понимания, что по большей части это правда – не такая горькая, как ожидалось, а, скорее, воняющая хлоркой и разложением: вроде бы вся чересчур дочиста выбеленная и ясная, а внутренняя начинка всё равно продолжает гнить, и её вонь уже вряд ли что-то может перекрыть. Хайль не следит, как движутся руки безымянного партнёра, а потому вздрагивает, когда пальцы давят и царапают старый ожог. Он мнёт его, растирает, щиплет кожу от плеча и до лопатки, словно проверяет её чувствительность или просто издевается. Парень не реагирует, хотя в подсознании что-то еле слышно лопается и взрывается, и от этого становиться ещё более дерьмово. Он не хочет привлекать внимание. Не хочет вопросов. Не хочет отвечать. Не хочет, чтобы его трогали. – Он же с того случая? – задумчиво, переводя дыхание между толчками, спрашивает альфа, но его тон указывает на то, что отвечать не обязательно. Откуда он такой догадливый? Или же слишком много знает? Было подозрительно странно и Хайль сделал себе пометку в голове подумать над этим позже, хотя смысла в этом не было. Если мужчина его знает, значит его либо проинформировали перед появлением Шиффера, либо он знал о нём до того, как попал сюда. Хотя оба этих предположения были и одинаковыми, и взаимоисключающими одновременно. И это не отменяло факта, что его личность теперь не была тайной, как, возможно, не была и для других заключённых. С ним словно играли в прятки, а он, как во́да, должен был найти подсказки. Одну за другой. Хайль даже не успевает заметить, как всё заканчивается в сопровождении сдавленного рычания, а затем... – Быстрее бы ты уже залетел, – грубое шипение, и эти слова, будто пуля, прожигающая висок, яростно разрывают сознание, дробят все мысли и раскидывают по черепной коробке. Горло раздувает болезненным комом, в груди – раскалённый жидкий метал растекается по кровотоку, обездвиживает и доводит до совершенно невообразимой агонии. Ему больно. Теперь настолько, что хочется кричать во всё горло, сдирать с себя кожу вместе с чужим запахом и... А плакать сил больше нет. Да и не может он уже. Только крутит на языке: Не дождёшься... Вы все не дождётесь... Никогда! Задыхается уже который раз. Ненависть и злоба бегут по венам ядом, и становится страшно вот так потерять рассудок. Это невозможно контролировать, не возможно уберечься от этой старой, загнивающей боли, что вновь и вновь раскрывает едва затянувшиеся раны. Сама его омежья сущность и была слабым местом. Никому не нужный, бесплодный грешный выродок. Ха! Он жил – нет, существовал с этим долгие мучительные годы. Почти смирился с участью отброса, которому никогда больше не суждено создать семью, любить и быть любимым. Всё это прошло. Ему всегда показывали на его место – на самом дне, там, где не может достать даже кромешная тьма. Ещё ниже. Словно бы он действительно не человек. Не живой. Не тот, кто имеет сердце. А оно у него есть. Больное, правда, неправильное, покалеченное... Но всё же! С каких это пор он решил, что достоин того, что есть у других? С каких пор жизнь стала ему так важна? Или он только убеждает себя в этом? Заставляет себя думать о том, чего на самом деле нет? Это ли не безумие? Ха... Так тяжело. Это чувство уже даже нельзя нормально описать. Оно размытое, эфемерное, но, тем не менее, слишком яркое и, одновременно, слишком тёмное. Какое-то бесформенное, но давящее своей запредельной силой изнутри, выжигающее, стирающее и боль, и отчаянье. Он не такой сильный, как остальные, кто надеется на свободу вне этих стен. Там нет жизни. Нет и шанса, что хоть что-то получится. Не стоит надеяться на то, чтобы вернуться. Он подписал себе билет в один конец, и скоро случится его остановка. Там, в Вайтхаузе, было лишь чистилище. Здесь, в радужном чёрном доме – небольшая передышка, последняя трапеза. Последний желанный вздох перед тем, как под ногами разверзнется земля и все до единого, включая Шиффера, упадут в самые пучины ада, где им и место. Потому что так правильно. Потому что другого и быть не может. – ...Если будешь хорошо себя вести...– вдруг слышится глухой, будто покрытый шипящим туманом, голос где-то издалека, прорывающийся отвратительным шумом сквозь плотную пелену мыслей, вытаскивает наружу только для того, чтобы ударить по голове произнесёнными как бы в издёвку словами: – ...Может я и смогу тебе помочь. И это не столько шокирует, сколько злит ещё больше. Эта огромная туша, которая только и может, что трахать обездвиженное тело, предлагает ему сделку?! Он?! Это животное в человеческом обличии, для которого важно лишь инстинктивное удовлетворение своих потребностей?! Он?! Альфа?! Впервые за всё то время, пока его телом пользовались, Хайль смог не только шевелить руками, но и с трудом повернуть голову так, чтобы наконец увидеть, что происходит у него за спиной. Он встретился с всё такими же тёмными глазами, в которых не было ни намёка на то приторное "желание помочь". Парень не надеялся на искренность – вот уж что было бы совсем глупо, но ожидал проявления хотя бы малой доли эмоций, которые могли бы его убедить. Он не собирался делать такую ошибку как довериться кому-то, тем более паршивому альфе. Он не хотел даже думать, что у него запросят за шанс побороться за свою жизнь. Он не ждал ничьей помощи, потому что не собирался и не имел права её принимать. Все эти люди, эти твари для него – никто. Хайль оставит всё как есть... – Да... Пошёл ты! ...Но и играть в эти игры он тоже не намерен. Альфа отвечает оскалом: не то злобным, не то каким-то сумасшедшим с примесью разочарования. Хайль уже и не может различить, что это значит, о чём он думает и когда собирается прекратить его мучить. Завеса тайны раздражает, вот только настоящую личность этого существа знать как-то не хочется – парень чувствует на уровне подсознания, что этот здоровяк опасен и несёт угрозу, и лучше по возможности держаться от него подальше. – Как хочешь, – он пожимает плечами и, что совсем неожиданно, отстраняется и покидает тело Шиффера, не заботясь о том, что узел ещё не совсем спал. Но омегу не волнуют неприятные ощущения, он только тихо шипит, сводит ноги и позволяет себе на мгновение расслабиться. Только на мгновение. Просыпается голод, что даёт о себе знать скручивающимся в петли желудком. Хайль игнорирует это до тех пор, пока не слышит знакомый шум выезжающего из стены шкафчика с едой. Он думает, что вернее убраться отсюда побыстрее, но тело слишком тяжёлое, чтобы заставить себя двинуться на выход. Словно, в той же манере, издеваясь, мужчина не спеша подходит к шкафчику, берёт одной рукой тарелку с чем-то горячим, судя по медленно подымающемуся пару над ней, и садиться обратно на псевдо-кровать, ставит тарелку себе на колени и, как бы не замечая чужого присутствия, начинает достаточно громко и пошло жевать. Шиффер уже думает, что про него забыли, только искоса наблюдает за зверем и пережидает, когда онемение отпустит полностью, но его надежды разбиваются. Альфа, не поворачиваясь у нему, облизывая в самом отвратительном жесте пальцы, проговаривает настолько уверенно и безапелляционно, что мелкий холодок пробегает по спине: – Думай пока. Кроме меня, тебе тут больше некому довериться. Хайлю становится смешно, он мысленно качает головой и думает, что всё же этот мужик его недооценивает, раз считает, что тот не имеет иного выбора, кроме как согласиться. Что ж, тем веселее будет его разочаровывать. Здесь он не верит никому.

***

      Когда Хайль выходит из камеры, сопровождаемый тихим хмыканьем и недвусмысленным взглядом в спину, то совсем не замечает, что на нём нет одежды – это последнее, что его сейчас волнует. Что более важно, так это отвратительное, мерзкое, поганое, дерьмовое ощущение того, как из задницы густым потоком хлещет чужая сперма, которая с каждым шагом гадко хлюпает и стекает по ногам на пол. Шиффера тошнит уже от того, что вся эта дрянь в нём, что этот амбал вытрахивал его и кончал внутрь, пока парень был без сознания. Животное. Чёртово блядское животное. В глазах темнеет. Хочется выблевать все внутренности, выдрать из себя все те части тела, на которых остались его следы, стереть все упоминания, а затем пойти назад, задушить любой тряпкой, вырвать язык и затолкать ему обратно в глотку. Растерзать до последней клетки. Порвать. Уничтожить. Растоптать. Испепелить. Омега даже не пытается прогнать жестокие картинки из головы, что полностью заполняют разум. Как-то приходит понимание, что ему это нравится, он бы хотел это сделать, даже если в реальности такое невозможно. Это неважно. Но удовлетворение от мечтаний помогает справиться с неконтролируемой яростью и направить её в другое русло. Думать о том, чтобы заставить остальных страдать, настолько легко и привычно, будто так и нужно... Хайль не был таким. Не был раньше. Его наивные детские желания шли вразрез с жестоким бытом, где для каждого отведена своя роль и быть тем, кем тебе захочется, становилось невозможным. Парень бы даже и не вспомнил уже, а что за мечты были у него тогда. Какую профессию хотел выбрать, куда пойти, с кем общаться, с кем жить. Всё решалось за него и даже самые мелкие его поручения беспрекословно выполнялись. И тогда, в те моменты, неопытное сознание представляло себя на вершине, где под ногами ползали, словно насекомые, слуги, а выше никого быть не могло. Однако, рано повзрослев, Шиффер понял, что под ногами был только он. И до сих пор остаётся там. И это чувство, всё ещё чуждое и несправедливое, подводило к жестокости. Может, местами, не оправданной, но такой нужной. Чтобы не чувствовать себя мусором. Не чувствовать превосходства других, думающих, что в любое время смогут затянуть потуже ошейник на его шее. Он не собака. Не животное. Кто угодно, но только не он.       Конвоир даже не смотрел в его сторону, шёл чуть поодаль, а не, как раньше, вцепившись медвежьей хваткой за предплечье. Но что больше удивило, так это накинутая на плечи тряпка, которая была, по всей видимости, полотенцем. Не то, чтобы это его слишком волновало, а всё же, когда он принимал душ, такого повода для радости ему не давали. Наверное, совесть проснулась, хах. Не прекращая думать о разных видах мести одному накачанному переростку, парень уже по привычке завернул в направлении душевых, где, как и всегда, его ждали минуты спокойствия и одиночества... Или же нет. Стоило ему только шагнуть туда, как интуиция подсказала, что на этот раз кто-то пришёл первым и отобрал у него возможность нормально вымыться, не беспокоясь о чужом присутствии. Всё-таки чувствовал он сейчас себя хреново, как не посмотри, а тут ещё и хмырь какой-то решил ему помешать. Хмырём оказался, кто бы мог подумать, всё тот же рыжий мальчишка, что постоянно мозолил глаза (пусть и видеть его приходилось не так часто). Но всё таки что-то в нём настораживало, Хайль не доверял смазливой внешности и поведению послушного пёсика, махающего хвостом своим хозяевам, поэтому этого чудика невзлюбил сразу, а его "незаметные" поглядывания в сторону Шиффера в столовой начинали немного подбешивать. Парень понял, что тот его узнал. И это не сулило ничего хорошего. Омежка сосредоточённо вытирался большим белым полотенцем с каким-то цветочным узором, и Хайль (что было в новинку для него самого) вдруг всего на мгновение почувствовал себя... обделённым. По-настоящему брошенным и загнанным в угол. Кинув быстрый взгляд на ту тряпку, что свисала с его плеч, он ощутил знакомую нарастающую ярость, и желание почесать обо что-то кулаки горячим импульсом прокатилось от позвоночника до кончиков пальцев на руках, словно давая сигнал к действию. Хайль сдерживался не потому, что не хотел привлекать внимания или причинять кому-то вред – на самом деле выпустить пар очень хотелось. Но глаза, даже утратив былую остроту, на недалёком расстоянии всё же кое-что заметили... – Ох... Паренёк вздрогнул, когда наконец заметил Хайля, и отступил назад к кабинкам, вытаращив в ужасе глаза. Что ж, надо было видеть это лицо, покрывающееся бурыми пятнами, и отражающийся в зрачках неподдельный страх. Даже забавно немного. Шиффер знал, что его многие бояться или опасаются, стоило только двинуться в их сторону, но никак не мог понять, почему. Почему эти высокомерные лживые ублюдки так трясутся, завидев его, словно он действительно может им что-то сделать?! Но ведь это же бред! Его слабое трухлявое тело с трудом поднимается на второй этаж, так как оно может быть способно кого-то ударить? Да что там! Просто толкнуть – уже большое усилие. Их паника ненастоящая, высосанная из пальца, выдуманная с помощью слухов и гадких предположений. В которые, к слову, без сомнений верят. Так нужно ли жалеть таких дураков? Омега бегал глазами от угла до угла, избегая смотреть в сторону Хайля, и, судя по всему, отчаянно искал возможность убраться побыстрее. Впрочем, ничего нового. Парню на вид было не больше двадцати, если рассмотреть поближе. Мелкий такой, с круглым детским лицом и крохотными пальцами. Ещё совсем ребёнок... Было даже немного интересно, как его угораздило сюда попасть. Наверное, пообещали сокращение срока или даже свободу в обмен на участие в эксперименте. В таком возрасте уже за решётку попал и вынужден трахаться с подобранным ему незнакомым альфой... Ну, это, конечно, не что-то удивительное, однако мыслям уже было не за что зацепиться. Хайль не сдвинулся с места, так и оставшись у входа, а мальчишка жался к стенке, прикрывая тело полотенцем, особенно сильно прижимая его к животу. Сузив глаза, Шиффер едко ухмыльнулся, но сделал это быстро, и выражение его лица сменилось противной, разъедающей тоской. Вот значит как... Всё таки это был Блэкхауз – место для разведения детишек от преступников, так что что-то более шокирующее здесь было сложно найти. Однако тот факт, что именно этот мальчишка попался ему на глаза, не давал покоя. Хайль сделал усилие над собой, прервав накатывающую клубками дрожь, и осторожно втянул воздух так, чтобы этого никто не заметил. Ему хотелось убедиться в своих догадках, а запах был единственным тому доказательством. В нос тонким шлейфом моментально забился запах чего-то сладкого, то ли выпечки, то ли каких-то пирожных, и нужно было постараться, чтобы от обилия этой приторности не сблевать прямо на пол. Хайль ненавидел подобные запахи, которые у омег встречались очень часто, да и сам его запах был таким. Ему казалось, что это своего рода клеймо, которое уже ничем не перекроешь – тебя всегда сопровождает эта мерзкая какофония ароматов, привлекающая всеобщее внимание, тебе приходится терпеть похотливые взгляды и пытаться не выдать своё отношение к происходящему, потому что с каждым разом тебя будут оценивать как товар, как красивое приобретение со множеством дополнительных функций, а не как человека. И ирония была в том, что чтобы избавиться от этого, тебе нужно подставить шею кому-то одному, поддаться, попросить укуса, который, как бы романтично для остальных это не звучало, не даёт свободы, а только ещё больше сковывает. Вот только навсегда. И кому сейчас это ещё кажется чудесной сказкой про Золушку? Таких чудес не бывает, и чтобы заглушить несправедливость и ужасную суть реальности, люди придумали такую красивую обёртку, на которую многие, очень многие ведутся. Справа на шее неожиданно начало прокалывать, чего не было уже очень давно. Старый шрам, который потерял значение ещё семь лет назад. Избавиться от влияния метки получилось, но вот последствия были не самыми приятными. Разрывать связь больно, так же, как и гореть заживо: тебя выкручивает агонией, ты кричишь и рыдаешь, не зная, куда себя деть. Тебя тянет к паре, ты хочешь умереть вместе с ней, но тело слабеет, не давая возможности схватиться хотя бы за нож. Однако этому подвержены лишь омеги. Весьма-весьма неприятно. Хайль почувствовал лишь малую долю всего этого не только потому, что они с ним не были парой, но и потому что его метка была на другом, и это, наверное, уберегло его от полнейшего безумия. Но шрам остался. Не только снаружи – он был запечатлён глубоко внутри, где боль мерзкими червями продолжала ворочаться и напоминать о событиях, которые хотелось навсегда стереть с памяти. И Шифферу стало даже немного жаль этого запуганного паренька. Его уже пометили, что подтверждали терпкие холодные нотки в его запахе. Кто это сделал – истинный или нет – не так уж и важно. Может омежка и сможет отсюда выбраться, если повезёт, а вот его партнёр вряд ли. "Дома" не для того, чтобы кого-то из них выпускать. И всё же, не только это насторожило. Принюхавшись, чего, к слову, Хайль не делал уже очень давно, он смог различить ещё один, пробивающийся сквозь остальные запах. Молоко. И всё стало на свои места. Он не ошибся, слишком уж хорошо знал, что это значит. Паренёк беременный. И, видимо, уже осведомлён об этом. Всё его поведение, да и еле заметные изменения в теле говорили сами за себя, у Хайлю не нужно было быть с ним знакомым. Омеги чуяли залетевших инстинктивно, поэтому всё оказалось слишком очевидным. Теперь-то, наверняка, Шиффер будет ему сниться в кошмарах – вон как весь извёлся уже, бедненький. Хайль потряс головой, избавляясь от снующего теперь везде омежьего запаха, развернулся и направился к самой дальней душевой кабинке. Не было настроения издеваться над кем-то. До чёртиков надоел весь этот цирк, где его сделали главным козлом отпущения, и делать очередное представление на потеху голодной публике противоречило сегодняшним планам. Может, этот мальчик и был поставлен здесь специально, Шиффер не пытался в это вдумываться. Лучшим вариантом будет просто избегать его и всех остальных, кто вздумает на него посмотреть.

***

      Оказавшись в своей "излюбленной" камере, в которой уже на тумбе стояла тарелка с едой, Хайль немного взбодрился. Отмокнув в душе и оттерев себя от чужих следов, настроение омеги приподнялась, он чувствовал себя относительно чистым и свежим. Саднящая боль в заднице ещё донимала, но поводов для волнения парень не видел. По крайней мере, на этот раз обошлось без переломов и сотрясений. Принявшись за трапезу, Шиффер понял, что в принципе всё не так уж и плохо сейчас, если не брать в расчёт кое-кого в альфьем блоке. Его не таскали в столовую, он ещё не видел Джина, конвоир не толкал его под рёбра вперёд, с ним никто, кроме безымянного партнёра, не разговаривал. Вполне терпимо. Конечно, нужно понимать, что всё не просто так и подобные затишья нередко предвещают какое-то дерьмо, но, по крайней мере, в данный момент есть возможность насладиться тишиной и спокойствием, наполнить желудок вкусной едой (пусть и с примесями) и уснуть беспробудным сном. Такие банальные приземлённые вещи, а всё таки приятные и более близкие, чем постоянные перепалки с кем-то. Хайль не смирился со своим положением, но хотел вдоволь испытать удовольствие от вещей, котрых у него давно не было. Такая жизнь казалась сносной, если не вдумываться в детали и не смотреть по сторонам. Всё равно недолго осталось.       Сны были удивительно спокойными, без ярких картинок и событий. Он видел только тихое море, в горизонте которого горело предзакатное небо и тонущее в собственных лучах солнце; либо звёзды на тёмном полотне ночи с острым серпом белого холодного месяца. Эти вещи были далеко, были настолько недосягаемыми, что Хайль несколько раз просыпался, тяжело сглатывал горькую слюну и снова проваливался в сновидения, желая побыть там подольше. Он не видел небо семь лет и, если бы не сны, забыл бы, как оно выглядит. Скучал ли Хайль по свободе? Что ж, для него это понятие было условным всю жизнь. Клетка есть клетка, насколько бы прозрачной она не была. Он не знал, сколько вот так валялся в одном положении, каждый раз вздрагивая от того, что на него падает небо, но, не ощущая страха быть погребённым, вновь закрывал глаза в надежде, что вот теперь проснуться уже не сможет. Хайль не представлял, сколько времени прошло прежде, чем его перестало затягивать в сон. Были ли это часы или дни, сложно судить, но даже так парень не чувствовал в своём теле никаких сил, чтобы подняться. В карцере свет от ночника постепенно затухал, а ему на смену приходил дневной, что означало, что поспать подольше у него не получится. Он чувствовал разочарование. Ему только-только удалось справиться с гнетущей тоской, ковырявшей душу под рёбрами, как снова нужно вставать и что-то делать. Шиффер, вздохнув, нахмурил брови и попытался прикинуть, что дальше. Загадывать наперёд было бессмысленно, но стратегию поведения нужно было проработать. Как себя вести? Нужно ли спокойно отсиживаться в камере и позволять себя иметь до тех пор, пока тело совсем не сдаст? Или побыть ублюдком, нарваться на агрессию со стороны окружающих и рассчитывать на смертельный исход? Оба варианта были одинаково тупыми. Ни то, ни другое не давало гарантии, а покончить со всем быстро не казалось чем-то возможным. Самоубийство, скорее всего, провернуть уже не удастся – тот случай с иглой был одноразовой акцией и, вероятно, при малейшем подозрении его попытку предотвратят, потому что он ведь им нужен. Но если вести себя как раньше, то ничего особо не измениться. Хотел бы Хайль вспомнить, что было до того, как он в этот раз оказался в альфьем блоке, но память упрямилась и показывала только мигающие тёмные пятна и ударяла в голову отвратительной болью. Всё, что удалось вычленить из воспоминаний, так это кабинет Джина, а дальше... Наверное, в этом и был весь ответ.

***

      Хайль не следил за временем, да и просчитывать дни своего пребывания считал затеей глупой и лишённой перспективы – это ему ничего не даст. С другой стороны, время шло и, были ли это дни или недели, наполненные повторяющимися действиями, переходящими в своеобразные ритуалы, не замечать некоторых изменений становилось трудно. В первую очередь, посещая раз в несколько дней столовую и отсиживаясь в самом дальнем углу, парень наблюдал за поведением омежек, за разговорами, движениями, запахами... Это нисколько ему не нравилось, но оценивать окружающих и следить за ними казалось занятным. Он впитывал всю информацию и набирался достаточных сведений, чтобы потом ими распоряжаться. В случае чего. Омежки только и делали, что трындели о своих партнёрах, расхваливали их постельные достижения и хвастались новыми метками или засосами, что вызывало в Шиффере омерзение и непонимание. Однако, так он себя развлекал, не желая находить себе собственного собеседника. Гораздо лучше было оставаться в тени, там, где никто не сможет достать. Новизной стало и то, что полотенца теперь давались ему каждый раз, как он шёл в душ. Конечно, выглядели они так же, как и первое, но хотя бы не приходилось терпеть липнущую к коже робу. К слову, мыться он стал чаще, хоть и не совсем по своей воле, но если уж его вели в сторону душевых, то почему бы не воспользоваться шансом? Ещё более удивительным оказалось слишком пристальное и обходительное отношение конвоиров, которые, мало того, что не хватали теперь под руки, таская туда-сюда, так ещё и постоянно что-то спрашивали по типу "как самочувствие?", "что бы вам хотелось сегодня съесть?", "не хотите пройтись?" и всякая подобная, лишённая смысла, чепуха, при этом они миленько так улыбались и строили из себя джентльменов, пропуская Хайля вперёд, как если бы перед ним открывали дверь. Это не просто настораживало – это до чёртиков бесило и пугало, потому что всё было не просто так, а с каким-то умыслом, чтобы наверняка расшевелить омегу. Он видел во всём происходящем угрозу, чувствовал внимательные взгляды камер и думал, как до этого дошло. Нужно ли говорить, что настроение его портилось так же стремительно, как и время, неумолимо истекающее сквозь пальцы..?       Когда Хайль уже находился в кабинете Джина, то не сразу понял, почему у него в лёгких сжался воздух и колючий ток пробежался от головы по всем конечностям. Это было странно. Это вызывало неопределённые чувства, словно есть что-то, что он упустил и теперь никак не может найти. Вроде бы, всё как и раньше: такая же воняющая какими-то растворами комната, такой же минимальный набор мебели и голые стены, тот же докторишка, противно улыбающийся через каждое слово – ничего нового. Но так не казалось Хайлю. Он ощущал какое-то напряжённое волнение, скопившееся где-то в районе желудка, ударяющее под дых и заставляющее волосы вставать дыбом. Парень еле заметно оглядывался по сторонам, избегая смотреть в сторону Джина, осторожно вдыхал через нос и всё никак не мог понять, от чего же ему так хреново. – Что-то не так? Доктор в надоевшей уже манере ухмыльнулся и сузил глаза, обращаясь к омеге, но Хайль замер на месте, теперь уже глядя на мужчину неприкрыто, разглядывая настолько внимательно, насколько позволяло зрение. Эти глаза. Этот голос. Последние воспоминания. Боль. Шиффер приоткрывает рот, чтобы выдать всё, что сейчас собирается у него на языке, но останавливает себя в последний момент. Нет. Всё не так просто. Зачем ему выдавать то, что он догадался? Лучше пусть думают, что проклятый омега совсем ничего не помнит и ни о чём не подозревает, а поэтому можно им вертеть, как угодно. Нельзя проявлять слабость. Если им притворно поддаться, пользы будет больше, чем бездумно бросаться с криками и обвинениями. Амнезия – всегда хорошая отговорка. Чёрт... А ведь то, что произошло в этом кабинете... Если он не может вспомнить, значит его либо как-то вырубили, либо добавили что-то в напиток или еду, да ещё и течку вызвали. Это было специально? Или произошло как вынужденная мера? Что ж, зная себя, Хайль мог сказать, что могло случиться всякое и раз уж потом он очнулся у альфы под боком, значит и это было частью плана. Паскудного, извращённого плана. Хайль садится на диван и откидывает голову назад, оставляя из эмоций на своём лице только полнейшее безучастие – это было обычным способом избежать любого раскрытия собственных мыслей. Парень хорошо это контролировал, потому что учился годами, проведёнными в гнили и мерзости тюрем для смертников и переживая такие травмы, которые редко были совместимы с жизнью, так что играть дурачка уже вошло в привычку и докторишке будет очень-очень сложно выпытать у него что-либо. – Мы с вами так давно не виделись. Как вы себя чувствуете? – Джин открыл свой дневник, содержание которого до сих пор казалось полнейшей загадкой, и пару мгновений прошёлся глазами по строчкам, в которых наверняка было что-то только ему известное и понятное, а затем вернулся к Хайлю, так и не шелохнувшемуся за это время. – Мне показалось, в вас что-то изменилось. Шиффер сощурился, не подавая виду, что это его немного задело. В каком месте он изменился? Может, набрал немного за те дни, пока его усилено кормили, но это не шибко-то повлияло на его щуплую тушку с выпирающими костями. Разве что да, Хайль снова стал хорошим и послушным, что от него и требовалось. Или его притворство слишком заметно? – Например? – Вы стали лучше ладить с окружающими. Это хороший показатель. Это ни черта не хороший показатель. Была бы его воля, он бы заперся в одиночке навсегда и не выходил оттуда до скончания веков, не заботясь о такой уж очень важной составляющей социальной жизни как общение. Но будто ему дали этот выбор! То, как хитро и явно его пытались ввести в заблуждение, не только дико бесило, но и доставляло немало дискомфорта, если дело казалось контактов с окружающими. Они хотят выставить всё так, будто это Хайль хочет разговаривать и тянется к другим, чтобы получить внимание, чтобы стать обычным, таким, как раньше. Но это, блять, совсем не так! Его выводят, злят, принижают и притворяются, что всё это только к лучшему, но это заблуждение. Это обман. В голову приходит мысль снова что-нибудь учудить, чтобы проверить свои догадки. В таком случае он хотя бы узнает, действительно ли в этом кабинете с ним что-то сделали, а этот докторишка – непосредственный участник. Вообще, жизнь в Блэкхаузе для обычного наблюдателя казалась бы если не райской, то хотя бы обычной, среднестатистической, настолько спокойной и размеренной, что начинала раздражать. Шиффер не был охочим до приключений, просто знал, что всё это фарс и не более, а поэтому, в отличии от других, не принимал и не мог влиться в сомнительную среду. И, если уж говорить о чём-то подозрительном, так это о том, что Хайль так и не мог понять, как собираются или уже исследуют его тело. Ни на какие анализы его ни разу не водили и, кроме как с Джином, с другими врачами после первой недели пребывания здесь он не встречался. Не раз пытаясь незаметно оглядеть себя на предмет наличия каких-то новых шрамов или следов от игл, Хайль не просто их не находил, а и ещё больше убеждался в том, что чип имеет место быть... Ну, или кровь у него берут ночью, а может и в бессознательном состоянии из тех частей тела, куда так просто не заглянешь. И вот теперь парень задумался, а в чём, собственно, роль Джина? Промывка мозгов? Нет, слишком просто, да и многим, как и ему самому, известно, что этот номер не пройдёт. Слежка? Нет, их встречи можно на пальцах посчитать, а чтобы следить за Хайлем, можно и камеры использовать. Давление? Возможно, ведь много приёмчиков на омеге опробовал именно Джин. Он больше всех старался прикрыто унизить или подколоть, внедрялся в такие участки сознания, где ещё существовали какие-то страхи и переживания и вытаскивал оттуда то, к чему прикасаться было нельзя. Он искал слабые места. Вот. Вот оно...       Хайль ухмыляется и не скрывает этого, даже когда ситуация перестает быть смешной. Смотрит на Джина, на его неизменное выражение лица и вдруг приходит мысль, что это не человек из плоти и крови, а самый настоящий робот, бездушный и холоднокровный. И окажись это правдой, Шиффер бы, честно, даже не удивился, потому что не видел в этих глазах ничего даже отдалённого напоминающего жизнь. Он либо безумец, либо и в самом деле не человек... – Я хочу вина, – озвучивает Хайль только для того, чтобы перевести мысли в другой безобразный хаотичный поток рассуждений. Какая разница, кто он? Сейчас главное только быстрее разобраться с этим разговором и свалить. Его не волнует, что слова доктора были проигнорированы, да и он сам, похоже, особо по этому вопросу не парится, так что молоть всякую чепуху – верное решение. Но Джин, пару секунд, потирая подбородок и словно о чём-то раздумывая, качает головой и разочаровывает, впрочем, не в первый раз: – К сожалению, сегодня вина нет. Может всё же выпьете чаю? – он, пытаясь казаться простодушным наивным дурачком, пожимает плечами и теребит пальцами ручку. – Что, и сигаретки не найдётся? – и снова "к сожалению". Хотя, Хайль готов поклясться, что к счастью – принимать эту дурь он теперь ни за какие коврижки не будет. Запасы что ли кончились? Или пора уже приступить к второй части их извращённого плана? И что дальше? Какие методы они будут использовать на нём и, главное, зачем? Им нужно просто сломать его и сделать по-настоящему послушным? А может это всё один сплошной эксперимент над его разумом? Вдруг то, что в его голове – один сплошной искусственный вымысел? Могли ли они зайти так далеко? А нужно ли это знать? На самом деле, такая информация ничего бы не изменила, разве что упрочнила доводы Хайля о том, что вокруг него людей нет – одни животные и роботы. – Сколько здесь убийц? Хайль проговаривает это, не задумываясь, поддавшись порыву. Что ответит доктор? Разве не интересно? – Что вы имеете ввиду? – он пытается скрыть не то удивление, не то разочарование, будто бы не ожидал, что Хайль всё это время только притворялся хорошеньким. Наверное, надеялся, что сдался. – То, что имею. Сколько из участников терапии преступники? – создаётся впечатление, что говорить этого не стоит, но Шиффер сдержаться не может, его влечёт к назревающему конфликту, чтобы убедиться: кто такой Джин? Тот вздыхает и, будто ища подходящие ответы, проходиться взглядом по блокноту. У Хайля не возникает желания посмотреть, что в нём, украсть или обманом его заполучить – это всего лишь дурацкие записи о том, какой номер 20101 плохой и как же всем надоело с ним нянчиться. Что ещё там может быть? Шиффер хорошо помнит те строчки из его нового дела, где вписывалось его состояние и показатели, и становилось до жути противно, что кто-то на полном серьёзе его заполняет. Мужчина потирает виски, подкладывает ладонь под голову и смотрит, кто бы мог подумать, скучающе и даже как-то безразлично. То ли так играет, то ли это его настоящие эмоции, Хайль не пытался вдумываться. – Все здесь – бывшие смертники, мистер Шиффер. Но это в прошлом. Сейчас же им дан невероятный шанс искупить свои грехи и стать полезными для общества. Как и вам, – он щурит глаза и ждёт, когда парень отреагирует, возможно, так, как нужно. А Хайль думает. Думает и сомневается. – Или вас интересует ваш партнёр? – он ухмыляется, и становится ясно, что свои слова он подбирает тщательно, продумывает наперёд и знает, на что нужно давить. Не интересует. Ни капли. Не потому, что Хайль хочет сделать видимость, а потому что ему действительно не желательно знать, кто он и за что здесь торчит. Информация – это обоюдоострый меч: не известно, сможешь ли ты использовать её против кого-то, или кто-то использует её против тебя. Омега молчит на этот вопрос, потому что любой его ответ доктор воспримет по-своему. И он воспринимает, хитро улыбаясь и постукивая пальцами другой руки по столу, словно даже молчание Хайля для него более, чем подходящий ответ. – Его зовут Марко. Хайль вздрагивает, как от холода, и сцепляет зубы, чтобы не выругаться. Ну и зачем ему это знать? Марко. Марко. Марко... Омега понимает, что это имя отдалённо ему знакомо, но никак не может понять, откуда. Впрочем, если он убийца какой-то, то и нечему удивляться, что мог где-то светиться в новостях. Но это было слишком давно... Его внешность и имя подтверждают то, что он далеко не из этого государства, а значит – либо беженец, либо приезжий, либо... международный преступник? Была бы вероятность, но как он оказался здесь? Бесполезно... – И? – Хайль выгибает бровь и кривится, потому что сам разговор стремится в совсем ненужном направлении. – Я подумал, вам будет интересно. Да как же! Сомнительным было то, что он всё же сказал имя, будто бы знал, что партнёр Хайлю его не говорил. И это странно... – Кажется, и вы ему интересны. Шиффер чуть ли не давится воздухом, потому что, честно, такого не предполагал и не мог даже подумать. Значит, он и с альфами общается? Вот так сюрприз... – Ну и что вы ещё обсуждаете? Как хорошо меня трахать? – омега со злостью шипит и поднимается с места. Из него делали игрушку для сексуальных утех, подопытного кролика, инкубатор, порноактёра... И кого ещё? Кем ещё ему предстоит быть, чтобы развлекать этих грёбаных извратов? Может просто избить докторишку? Сломать нос, вырвать глаза и язык, и затолкать глубоко-глубоко туда, где им на самом деле нужно быть? Кипящая кровь ударила в голову так, что заложило уши. Казалось, если сейчас он не пустит кому-то кишки, то эта отрава просто разъест его изнутри и сожжёт до тла. Но вот он! Вот, рядом Джин, рожа которого осточертела настолько, что эти гримасы хотелось стереть, желательно о блестящую белую плитку и размазать всё, что от неё останется, что бы увидеть, кто прячется под кожей, кому так неймётся вывести Шиффера из себя. Мужчина не двигается и смотрит неотрывно, наблюдает и где-то на дне его зрачков едва можно заметить неистовое желание... Именно желание, дикое и глупое. И это почти последняя капля. – Знаешь ли ты, доктор, почему люди убивают? И это вопрос, на который нужно ответить, иначе ярость Хайля перерастёт во что-то более ужасное и разрушительное. Его достало, как часто его слова игнорируются, как Джин прикидывается тупым и делает вид, что совсем не понимает, о чём парень спрашивает. Его достало, что он в этом слабом и нелепом теле, источающем отвратительные феромоны. Достало, что каждый, каждый, чёрт бы их побрал, видит его, это тело, это лицо и испытывают чувства... Не важно, какие, будь-то ненависть, омерзение, страх или вожделение – они все одинаковые по своей природе, и от того не менее ужасны. Они не могут оставить его в покое только потому, что он... интересен им? Над ним весело измываться, унижать, топтать; интересно давать эфемерную надежду и забирать её, как только она попадёт в руки; круто вот так забавляться с беспомощным, потому что он будет молчать, у него нет ни возможностей, ни сил бороться и сопротивляться. Это приносит удовольствие. Извращённое, исковерканное и по-настоящему животное. – Их толкает отчаяние? Врождённость? Впрочем, это может быть вызвано болезнью или состоянием аффекта, – доктор отвечает просто, как если бы объяснял это ребёнку, но Хайля его слова не устраивают. – Это всего лишь факторы, но никак не первопричина. Твой ответ поверхностный, доктор, я ожидал большего. – И какие же мысли у вас? – Сперва подумай сам. Что из того, что ты сейчас перечислил, относится ко мне? Если нужно время, я могу подождать, – омега скалится и смотрит на доктора сверху вниз, замечая нездоровую оживлённость во взгляде напротив. – Вы совсем другой, мистер Шиффер, – без задержки отвечает тот, словно полностью уверен в своих доводах. – Да нет, такой же. Возможно, даже такой же, как ты. – У вас был мотив! Если бы я знал, я мог бы... – Я говорю о том, что происходит сейчас. Ты совершенно меня не слушаешь. – Хайль перебивает его не столько потому, что ему не нравится этот разговор, сколько понимание, что Джин хочет сказать. Он видит это. Чувствует. И хочет оказаться как можно дальше от него. Но потом. – Это здесь, – омега тычет пальцем себе в висок и ждёт несколько секунд. На лице доктора проскальзывают сначала непонимание, а затем воодушевлённое осознание, – Глубоко-глубоко, где тебе и не снилось. – Так разве это не логично? Хайль качает головой. – Так может показаться. Но на самом деле, это вся человеческая натура. Это в крови. Знаешь, что я имею ввиду? – и после неоднозначного кивка отвечает сам: – Это инстинкты. – Мистер Хайль, так вы считаете, что каждый способен на убийство? – Конечно. Это так же естественно для человека, как и размножение. Давай рассмотрим на моём примере. Я, обычный паренёк-омежка, любящий своего мужа, вдруг узнаю об измене, которая продолжается очень долго. Что я чувствую? – Обиду? Злость? – Да, но разве это достаточная причина? Ладно, я обижен и зол, и что мне теперь делать? – Может, сначала поговорить? Объясниться, найти компромисс? Хайлю становится горько и душно. Этого было бы достаточно в этом случае... – Давай представим, что разговор состоялся, но измены не закончились, более того, любовник залетел, – Шиффер сжимает кулаки и ногти больно впиваются в ладонь, но никакой боли от этого омега не чувствует, – О чём я думаю? – Вы ненавидите? – Да, и что ещё? – Хотите вернуть? Или отомстить? Парень ухмыляется и думает, что в его случае больше подошло бы второе. Но этого всё равно недостаточно... – Так почему решаюсь убить? Почему не могу уйти? Почему не перестаю любить? Почему завидую? – Почему, доктор? – Потому что... не видите другого выхода? – Бинго. Да, доктор, но меня толкает не это, – Хайль посмеивается, но делает это без желания, – В нас всех заложен этот инстинкт убирать с пути всё, что мешает, разрушать преграды. Это так же предопределено природой, как и продолжать род. Когда мы сталкиваемся с чем-то, перед нами встаёт выбор: решить всё рационально или поддаться инстинкту. Этот выбор есть всегда и у всех. Даже если ты будешь весь из себя такой милый и правильный, подсознательно, даже на несколько мгновений, мысль убить всё равно появится. Это первое, что приходит в голову. Ты можешь даже не заметить этого в одной ситуации, но прибегнешь во второй, и не обязательно убивать. Можно бить, унижать, оскорблять, и эффект будет таким же. И ты получаешь удовольствие. Всё зависит от возможностей. – И вы... так уверенны в этом? – Безусловно. Ты, Джин, такой же, просто это скрываешь. И все здесь такие. Вы все! – Так в этом была причина? Вы просто захотели это сделать? Поддались инстинкту? – Именно. Мне просто захотелось закончить всё так. Самый простой и действенный способ. – Это того стоило? – Да. Хайль вздыхает, разворачивается и садится обратно на диван, не позволяя себе до конца расслабиться. Разговор ещё не закончен. – Так вот, к чему это я? Оставь меня в покое, доктор. Моё дело закрыто, а я давно уже должен быть мёртв. Твои вопросы ничего не решат. – Вы хотите закрыться от меня. Не нужно. Я смогу вас понять, если вы хоть немного откроетесь! – Джин подскакивает и медленно подходит к Хайлю, – Вы же врёте? Они встречаются взглядами. В одном сквозит холодный интерес, в другом – злость и презрение. – С чего бы мне врать? Впрочем, не вижу смысла перед тобой объясняться. – Вам совсем не хочется вернуться? Хайль разочаровано вздыхает. – Вернуться куда? Доктор, ты разговариваешь со смертником. С жестоким убийцей. Да ты и сам знаешь. – Не хотите воспользоваться шансом? Разве что шансом прикончить тебя. Шиффер отрицательно качает головой и больше не говорит ни слова. Они молчат довольно долго и не двигаются, словно в любой момент ожидая нападения. Их разделяет каких-то два метра и Хайль думает, что если ему повезёт, то сможет повалить этого дылду и хотя бы немного поколотить. Наверное. Если уж на что тратить последние минуты жизни, так только на это. На самом деле сил в руках не так уж и много, так что приходиться только мечтать о том, чтобы как следует избить надоедливого докторишку. Проходит немного времени, и парню надоедает играть в гляделки, он поднимается и шагает в сторону выхода, испытывая на себе пронизывающий насквозь взгляд. Это ерунда. Что этот чудик ему сделает? И только Хайль хватается за ручку двери, как ощущает чужое присутствие. Совсем рядом. За спиной. Оборачиваться не рискует, потому что уже в следующий миг чувствует на шее дыхание. Замирает. Не моргает и не дышит. Вот где опасность. – Вы такой удивительный, – этот шёпот буквально касается кожи, тень заполняет, кажется, всё пространство, и странно, жутко давит, так, что лоб покрывается испариной. Хайль не хочет ничего слышать. Не хочет оглядываться или отвечать, но понимает, что пока Джин не отойдёт – выйти отсюда он не сможет: дверь открывается вовнутрь. Что же тебе ещё нужно, грёбаный псих? Дрожь пульсирует в пальцах, а в лёгких сжимается воздух. Эти чувства смутно знакомые, словно подобное уже случалось. Кабинет. Джин. Страх. Шиффер, сколько не пытается, отбросить эти мысли не может, не может ни сосредоточиться, ни вытеснить собственное сознание из тела, чтобы перестать ощущать подкрадывающийся ужас. Спокойно. Спокойно... У него нет шансов сейчас что-то сделать. Только ждать. Рука ложиться на его плечо внезапно и слишком мягко, а затем отодвигает парня назад, так что он вынужден отпустить ручку двери и последовать за человеком позади. Слишком бездумно. Слишком беспечно. Джин открывает дверь сам. Хайль видит перед собой коридор и ту преграду в виде порога, через который, кажется, невозможно переступить, и всё внутри обрывается. Его не держат крепко, не сжимают до боли плечо и не говорят ничего, что можно было бы воспринять, как угрозу или предупреждение, но омега прекрасно знает, что это только видимость. Знает и почему-то поддаётся. – Можете идти, – снова шепчет Джин и еле ощутимо толкает его вперёд. Когда уже выходит в общий коридор, всё так же придерживаемый чужим присутствием, останавливается и двигаться больше не может. Не рядом с ним. – Ах да, чуть не забыл! Руку Хайль больше не чувствует. Сердце стучит бешено и хаотично, хочется наконец расслабиться и вдохнуть, потому что в голове всё путается, а перед глазами сплошной туман. Омега делает ещё шаг, собирается сорваться на бег, спрятаться куда-нибудь и больше ни за что никуда не выходить, как слышит прямо за ухом то, чего предпочёл бы никогда больше не слышать: – Поздравляю. И в глазах темнеет.