Осторожно, крутой поворот

— В среду ваш муж должен явиться в суд. Я оформлю все необходимые документы. У меня вопрос к тебе, Варвара. Ты хочешь встречаться с отцом по какому-то выработанному расписанию? — Не особо, — Варя пожала плечами, — вернее, совсем не хочу. — Значит, запишем как общение по желанию ребенка, — Ремезов что-то быстро черкнул в своем блокноте. — Могу ли я отказаться от алиментов? Варя не против. — Немного проблематично, — Ремезов опять что-то записал в блокноте и посмотрел на меня. — Вы не можете действовать вопреки интересам несовершеннолетнего, обычно отказ производится в обмен на что-то. Например, на то, что отец обязуется не препятствовать выезду за границу. — Он не будет препятствовать. По крайней мере в ближайшее время, — уверенно произнесла я. — Как я понимаю, вам удалось с ним договориться? — Ремезов удивленно посмотрел на меня. — Мне описали ситуацию немного иначе. — Да, кое-что изменилось. Мне помогли найти к нему подход, — я опустила глаза. — Он сказал, что подпишет любой документ, но тем не менее я хочу, чтобы все было правильно оформлено. Поэтому обратилась к вам. Кстати, насчет оплаты… Ремезов покачал головой: — Все, что связано с защитой прав ЛГБТ, я делаю pro bono. Моя дочь, видимо, забыла сказать, — он кинул быстрый взгляд на фото, висящее на стене. Инстинктивно и мы повернули головы. На снимке были запечатлены две улыбающиеся девушки, одна из них, помоложе, светловолосая, короткостриженая, в черной куртке, обнимала вторую, с каштановыми, немного вьющимися волосами, за талию. На руках женщина держала серьезного синеглазого малыша в шапке с ушами медвежонка. Сзади простиралось побережье с пальмами и прячущимися за ними маленькими белыми домиками. — Моя Ирина, — прокомментировал он, указав рукой на ту, что постарше, — уже пять лет живет в Калифорнии, преподает гендерную социологию в Стэнфорде. Ее жена — Александра, программист. А это мой внук — Николас, — его голос изменился, стал мягче, мне показалось, еще немного, и он замурлычет. — Красивая пара, — с искренним восхищением сказала я, — внук похож на вашу дочь, а она на вас. — Спасибо, — он улыбнулся, — непростым характером она тоже в меня. Но с Алей у них трогательная гармония, как выражается моя супруга. — Хорошо, что они живут не здесь, — в Наташином голосе прозвучала ожесточенная горечь, — правильно сделали, что уехали. — Это так, — Ремезов грустно усмехнулся, — хотя у них, в принципе, и не было другого выхода… — он не стал договаривать, видимо, не желая вдаваться в подробности. — Вы, наверное, скучаете по ним, — вдруг сказала Варя. — Очень. Особенно по Нику… ему уже полтора. Болтать начал недавно. Ира очень категорична в этом вопросе, не хочет, чтобы он потерял язык, поэтому они с ним только по-русски говорят. Мы туда наведываемся раз в полгода, с инспекцией, как Ира это называет, — Николай Ильич улыбнулся. — А так несколько раз в неделю разговариваем по видео. Аля с моей женой вообще ежедневно переписывается, они против нас, Ремезовых, периодически организовывают коалицию и выступают единым фронтом. Уже когда мы подъезжали к дому, Варя, оторвавшись от телефона, небрежно поинтересовалась: — А вы, случайно, не планируете завести ребенка? — Нет, — Наташа отреагировала молниеносно, — по крайней мере, не в ближайшие пять лет. Да, Оль? — с надеждой в голосе спросила она. — Если ты не захочешь, я настаивать не буду, — спокойно ответила я, но в воображении уже нарисовался синеглазый темноволосый мальчик, на заднем сиденье «Мазды» в специальном детском кресле. — Даже не знаю, радоваться или огорчаться, — глубокомысленно произнесла Варя, — с одной стороны, я расту эгоисткой, а с другой — сильно сомневаюсь, что мне сейчас будет прикольно катать коляску. — Вот те же ощущения, — Наташа припарковалась и отстегнула ремень, — хорошо, что мы встретились с твоей мамой, когда ты уже сняла памперсы. — Милая моя, когда она была в памперсах, тебе было тринадцать, — язвительно произнесла я, выбираясь из машины, — так что у тебя не было никаких шансов. Нагнав меня, Наташа прошептала на ухо: — Но если ты лет через пять вдруг все же захочешь повторить материнский подвиг, я не буду возражать. *** Не читая текста, Игорь молча переворачивал листы, быстро подписывая внизу каждой: «И.Шувалов». Шуршание страниц казалось оглушительным в тишине коридора. Под раздражающий аккомпанемент не получалось испытывать злорадство, только неловкость и желание побыстрее покончить со всем этим. Несмотря на то что внешне в нем ничего не изменилось, Игорь словно стал другим. Все тот же ухоженный вид, тщательно выбритое лицо, отглаженная рубашка, но его поведение, движения, жесты казались скованными и неестественными. Он вел себя как робот на дистанционном управлении. Явившись точно вовремя, он почти не смотрел в мою сторону, предпочитая общаться с Ремезовым. И только когда все было завершено и Николай Ильич ушел регистрировать документы, Шувалов посмотрел на меня. — Ну и как ощущения? — тихо спросил он. — Радуешься? — Еще как, — подтвердила я, на самом деле не чувствуя ничего. Так было со мной во время защиты дипломного проекта, мне казалось, что, как только я сдам, меня настигнет ощущение невероятного счастья, но я вышла из аудитории, не испытывая никаких эмоций, в то время как мои однокурсницы выбегали с оглушительным визгом, бросаясь друг другу на шею почти как футболисты, радующиеся забитому голу. — Мама просит, чтобы Варя хотя бы иногда приезжала. Или пусть, по крайней мере, отвечает на ее звонки. — А она не?.. — Нет. А сообщения, как ты знаешь, мама не пишет принципиально. — Понятно, — мне и в голову не приходило, что Варя так категорично игнорирует Светлану Яковлевну. — Я поговорю с ней. Позже… пусть немного остынет. Что касается меня, то я не против того, чтобы она общалась с тобой и с бабушкой. И никогда не была. — Да, да, — Шувалов слегка усмехнулся, — никто не сомневается в твоем исключительном благородстве. Назойливо преследующее меня чувство неловкости испарилось. — А как поживает твой закадычный друг? — я посмотрела на него в упор, чтобы он даже на секунду не подумал, что я стесняюсь того, что слила Ухорского. — Понятия не имею, — Игорь первым отвел взгляд и даже опустил голову, — исчез. Жена говорит, собрал вещи и куда-то свалил. Телефон отключен. Наверное, где-то прячется. Или… кто-то просто хочет, чтобы все так думали. — Он поднял голову и испытующе посмотрел на меня. Я пожала плечами и, не делая над собой никаких усилий, широко улыбнулась: — Главное, что нас это уже не касается, правда? Важно сделать правильные выводы из всей этой истории. Надеюсь, у тебя получится. Лицо Шувалова слегка исказилось, но быстро разгладилось и даже расплылось в ответной улыбке: — Конечно, Оля. Я уже и маме пообещал, что больше не стану дружить с плохими мальчиками. — Мы закончили, — к нам подошел Ремезов, — судья сказал, что до конца недели все будет оформлено как полагается. И уже в пятницу будет готово решение о разводе. Его вы предъявите в ЗАГСе, чтобы получить свидетельство. — Спасибо, Николай Ильич. В понедельник, в одиннадцать, я буду у вас, как договаривались. — Вас подвезти? — спросил Ремезов, складывая бумаги в портфель. — Нет, — я улыбнулась, вытаскивая телефон, — меня ждут. Игорь спустился по лестнице вместе со мной и даже галантно открыл мне дверь. «Мазда» выехала из-за угла и плавно припарковалась у бордюра. Наташа тактично осталась сидеть в машине. — Знаешь, мне уже плевать, — вдруг выпалил Шувалов, — я ничего не чувствую, кроме облегчения. — Отлично, — я чуть было не сказала «везет тебе», потому что напряжение, сковывающее меня все эти дни, никуда не ушло, как будто, достигнув финиша, я все еще по инерции продолжала бежать на месте. — Не думай, что я испугался твоего олигарха и поэтому согласился, — он приподнял подбородок, и наконец его лицо приобрело хорошо знакомое мне высокомерное выражение, — просто понял, что зря трачу свои силы и время. У меня будет ребенок от женщины, которая меня любит, и на этот раз все будет иначе. А Варя потом «спасибо» тебе не скажет, когда поймет, что ты ее фактически лишила отца. — Если тебе от этого легче, думай так, — я кивнула ему и открыла переднюю дверь. Усевшись в машину, я некоторое время сидела неподвижно, молча глядя перед собой. — Все в порядке? — Наташа завела мотор. — Почти. Ощущаю себя немного монстром. — Хм, — она влилась в нескончаемый поток машин, — как неожиданно. — Не издевайся. Это всего лишь мой обычный дискомфорт победителя, а не угрызения совести. И нет, предупреждая твой следующий вопрос, мне не жаль Шувалова. — Черт, я становлюсь слишком предсказуемой, — она остановилась на красный свет. — Но все равно ты сейчас выглядишь какой-то подавленной. — Это не подавленность, просто никак не могу осознать, что все позади, — я нахмурилась, — мне же должно быть офигенно. — А тебе? — А мне никак. Может, мне покричать? — Что? — она оторвала глаза от дороги и бросила на меня изумленный взгляд. — В смысле? — В том смысле, что мне надо как-то выпустить из себя эмоции, — я набрала воздух в легкие. Мое довольно вялое «Ура!» не оказало никакого эффекта. Берг ухмыльнулась, ее глаза лукаво сверкнули, и она покачала головой: — Не-е-е, так не пойдет, давай на раз, два, три. Раз, два, три! Ур-а-а-а! Хором у нас получилось оглушительно громко. И я вдруг ощутила подступающий к горлу ком. Я сглотнула и помотала головой. Наташа резко врубила радио и в салоне неожиданно раздалось «Ли-и-бэ, ли-и-ибэ, амо-о-рэ, амо-о-о-рэ…» (1) — О да, песня моего детства! — восторженно воскликнула я. — Я ее обожала. — Синенькая юбочка, ленточка в косе-е-е, — Наташа энергично начала подпевать. Вдвоем мы орали вместе с Машей и медведями ровно до момента, пока у меня не брызнули из глаз слезы. — Вот, тебя отпускает! — Наташа возбужденно ударила по рулю. — По-немецки это называется Freudentränen — слезы радости. — Потрясающе, — я шмыгнула носом, — даже тут ты каким-то образом довела меня до эмоционального оргазма. Она подпела заключительному «Либэ-либэ, аморэ-аморэ». — Ну, собственно, к этому мне добавить нечего, — сняв руку с руля, она погладила меня по щеке, вытирая слезы большим пальцем. — И, думаю, тебе стоит подправить макияж, если мы все еще собираемся заехать в супер. *** Мой выбор пал на место нашего «первого свидания». К тому же камерная обстановка «Пиано-бара» идеально подходила для осуществления моей цели. Миловидная светловолосая девушка в белом пиджаке с золотыми пуговицами принесла меню и зажгла красную свечу внутри небольшой шарообразной стеклянной вазы. За соседним столиком сидели две пары средних лет, целиком поглощенные поеданием пасты. Один из мужчин, краснощекий здоровяк лет сорока, заметив мой взгляд, дружелюбно улыбнулся. — Что заказываем? — Наташа взяла в руки меню в виде нотной тетради. Сегодня она казалась мне какой-то особенно хрупкой и женственной. Может, все дело было в тонкой голубой блузке с глубоким вырезом, а может, в том, что сегодня я была настроена на необычный для женщины поступок. — Шампанское! — я выложила на стол полученное мной утром свидетельство о разводе. — Из того, что тут обозначено как шампанское… ммм… попробуем «Моёt», — она откинулась на спинку стула и, взяв со стола свидетельство, помахала им в воздухе. — Чувствуешь себя свободной женщиной или еще не дошло окончательно? — То, что я состояла в браке, никак не влияло на мое ощущение свободы, — я улыбнулась, — Игорь не занимал все мои мысли, мне не хотелось быть с ним каждую минуту. Я не проверяла телефон в ожидании сообщений от него и не ждала с нетерпением его возвращения с работы. Но все это происходит сейчас. С тобой. Так что нет, я не чувствую себя свободной женщиной. — Вот как, — она накрыла мою руку своей, — блин, прости, но мне это нравится. — Да неужели? — я добродушно усмехнулась. — Отчего-то меня это не очень удивляет. В тусклом свете все казалось странно интимным. Под потолком над барной стойкой мерцал экраном телевизор, фоном Адель приглушенно вздыхала Hello. Официантка неспешно подплыла к нам с блокнотом в руках. — Бутылку Моёt, — произнесла я, — пока все. Девушка захлопнула блокнот и, радостно кивнув, удалилась. — Э-э-э, а мы разве не собирались поужинать? — Берг недоуменно уставилась на меня. — Вообще-то я зверски голодная. — Чуть позже. От волнения у меня абсолютно пропал аппетит. — Как жаль, что сегодня никто не играет, — я обернулась на безмолвно стоящее в углу пианино. Официантка, с тихим хлопком открыв принесенную бутылку, наполнила наши бокалы: — Что-нибудь еще? — она помахала закрытым блокнотом, давая нам шанс исправиться. — Пока нет, спасибо. — Что-то происходит? — Наташа насмешливо посмотрела на меня. — Мне стоит об этом знать? — Молчи, — прижала палец к ее губам, — сейчас настанет приторно-ванильный момент, он не сочетается со стейком. — Теперь я официально напугана. И вместе с тем вдохновлена упоминанием стейка. — Так, все. Если ты продолжишь в том же духе, ты окончательно разрушишь романтический настрой. Хотя фиг с ним. Я вытащила из сумки коробочку, обтянутую темно-бордовой тканью, и протянула ей. — Открой. Она некоторое время смотрела на нее, не мигая, затем нажала на маленький рычажок. Крышка распахнулась. — Никогда не понимала этих странных ритуалов с кольцами, но вот докатилась до того, что мне захотелось… Наташа не отрываясь смотрела на кольцо из белого золота с «танцующим» бриллиантом, утопающее в алой подушечке. — В общем, ты тут недавно, возможно, шутя, сделала предложение, а я решила… решила отнестись к этому всерьез. — Я не шутила, — она подняла на меня глаза, — вот вообще ни капли. — И это значит, что… — Надень, — едва слышно произнесла она, протягивая мне руку. Я почти не дышала, надевая его на безымянный палец: — Никогда не думала, что этот процесс может так… — я осеклась. — Да, — хрипло сказала она и погладила кольцо, — странное ощущение. Наверное, это как-то объясняется, — по ее лицу скользнула улыбка, но я видела, что она необычайно взволнована. — И, кажется, мы отвлекли народ от еды. Только сейчас я заметила, что компания за соседним столиком, прекратив поедание пасты, разглядывает нас в упор. — Плевать. — Согласна, — пересев на стул рядом со мной, Наташа обняла меня за плечи. — Если я сейчас вдруг заплачу — мне придется тебя убить. — Ничего, — я вдохнула поглубже, — сейчас мы перейдем к веселой части вечера, в которой я декламирую стих на немецком. Держи себя в руках. — Я постараюсь, — она сделала серьезное лицо. — Не вздумай смеяться, пока я не закончу. И да простит меня Генрих Гейне. Я откашлялась и начала слегка дрожащим голосом: — Saphire sind die Augen dein, Die lieblichen, die süßen… — Дрожь в голосе исчезла и последние две строчки я дочитала более уверено. — O, dreimal gluecklich ist die Frau, Die sie mit Liebe grüßen. (2) После небольшой паузы она медленно произнесла: — Ты меня сейчас сразила. — Полагаю, своим отвратительным акцентом? — я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Наверное, как железом по стеклу. Но я не могла удержаться, ты же знаешь, твои глаза — мой фетиш. — У тебя получилось очень сексуально исковеркать немецкий. Обещай, что ты мне это почитаешь еще раз, — она прижалась виском к моему виску. — Бедный Гейне, — повернувшись к ней лицом, я коснулась губами ее щеки. — Оля, — выдохнула она. Я поцеловала ее. Осторожно, словно в первый раз пробуя на вкус ее губы, обхватила их своими. Провела языком по бархатистому четко очерченному краю, прежде чем проникла внутрь, млея от ощущения нежной вибрации. За соседним столиком воцарилась тишина. Но как только мы отстранились друг от друга, все тут же преувеличенно оживленно заговорили между собой. — Вообще-то это нечестно, — синие глаза насмешливо прищурились, — я первая предложила, а в итоге ты перехватила инициативу. Но это поправимо. Она вдруг встала и сняла кольцо с сапфиром со своего указательного пальца. — Не могу лишить себя такого удовольствия, — улыбнувшись, она звонко произнесла: — Хочешь ли ты стать моей женой? Компания с пастой опять притихла, видимо, ожидая ответа от меня. — Это же память о бабушке, — растерянно пробормотала я. — Я предполагаю, что оно всегда будет оставаться в поле моего зрения. — Наташа взяла мою руку и вопросительно посмотрела на меня: — И? — Да, — коротко ответила я, — хочу. Надев кольцо, она, наклонившись, быстро коснулась губами моей руки. Затем села напротив меня. Некоторое время мы просто молча смотрели друг на друга, так, будто видели впервые. Разговоры за соседним столиком возобновились. — Кажется, пора произнести тост, — нарушив молчание, Наташа наполнила бокалы. — За предопределенную случайность нашей встречи. Счастливую, конечно. Сделав глоток, я сказала: — Так интересно, чуть меньше пяти месяцев назад мы сидели за этим же столиком и даже не могли вообразить, что такое произойдет. — Да уж, — она прищурилась, — незабываемое место. Здесь я поняла, как сильно переоцениваю свою способность не вовлекаться по-настоящему. — Да? — я приподняла бровь. — По тебе это было не очень заметно. Ты вела себя в своем стиле. Повышенный интерес ко мне и совсем немного информации о себе. — Ну да, — она улыбнулась, — это работает, ты же видишь. Но вообще не было никакой стратегии, я еле себя сдерживала, так хотелось тебя поцеловать. Все вообще начало выходить из-под контроля в тот вечер. — Ничего себе. Кто бы жаловался. Ты хотя бы понимала, чего тебе хочется, а я вообще в шоке была от собственной реакции на твои прикосновения. — Еще когда ты по дороге сюда поскользнулась и я тебя подхватила, подумала, что у меня точно крышу сносит, не могла руки разжать. — По случайному совпадению я совсем не хотела, чтобы ты меня отпускала. — Что же ты молчала? — Наташа улыбнулась. — Надо было всего лишь сказать. — Еще чего, — я разлила оставшийся Моёt по бокалам, — достаточно того, что в тот вечер я подарила тебе Фредерика. Это, знаешь ли, серьезно. — Точно, — она рассмеялась и выпила все до дна, — и ты как чувствовала, что я ведусь на такие вот вещи. Официантка снова появилась возле нашего столика. Блокнот грустно торчал из кармана белого пиджака. — Еще шампанского? — воодушевленно спросила она, покосившись на сверкающее на Наташином пальце кольцо. — Да, пожалуйста. И два стейка, medium, — я вдруг почувствовала, что невыносимо голодна, — и салат ваш фирменный. — Слава богу, а то я уже боялась, что в этом баре у тебя пропадает аппетит. Ты же и тогда от тирамису отказывалась. — О, точно, и еще два тирамису, и три упакуйте с собой, — попросила я у неуспевшей отойти от нас официантки. — Это будет очень символично, правда? — Еще бы, — Наташа демонстративно вытянула перед собой руку, — кто бы знал, чем это закончится? В следующий раз надо быть осторожней в выборе десерта. — Она ухмыльнулась и быстро вскочила, уворачиваясь от моего пинка. — Пойду покурю. В моем телефоне висело непрочитанное сообщение от Вари: «Ну что? Ты сделала это?» Кольцо мы выбирали вместе, и я даже предлагала ей пойти в ресторан с нами, но она с иронией в голосе заявила, что Макар уже пригласил ее на фантастический боевик и это несомненно интересней, чем наше мыло. «Да! И вот!» Я послала снимок кольца на своей руке, чувствуя себя глуповатой девчонкой, которая хвастается подружке о помолвке. В ответ Варя послала целых три ряда разнообразных эмодзи, так или иначе выражающих восторг, и тут же написала: «Хорошо, что мне не пять, а то пришлось бы таскать за вами дурацкую корзину с лепестками». «Интересная идея. Если решим устроить свадьбу, вернемся к этому разговору». Она прислала злобный и смеющийся смайлики. «Не наедайся там сильно в Макдаке. Мы купили тебе тирамису». В ответ я получила торжествующее «Yes!». Внезапно я услышала звуки пианино. Так, словно кто-то подбирал мелодию. Немного спотыкаясь, делая паузы. Я повернула голову. Наташа сидела на круглом вертящемся стуле и наигрывала что-то одной рукой. Потом она присоединила и вторую и заиграла гораздо увереннее. Я узнала «К Элизе». По мере того как рос темп, ее поза становилась все более расслабленной, спина выпрямилась, на губах замелькала легкая улыбка. Я смотрела на нее не отрываясь. Закончив играть, она аккуратно прикрыла крышку инструмента и подошла ко мне. Я встала навстречу ей. — Это адский трэш, конечно, — она криво усмехнулась. — Но ты хотела музыку. В общем, мы с тобой сегодня устроили конкурс «Алло, мы ищем таланты» и заодно выполнили максимум всех возможных ванильных клише из женских романов: кольца, стихи, Бетховен — три в одном. — Мне кажется, комплект не полный, — я приблизилась к ней так, что между нашими лицами оставались считанные сантиметры, — может, закажем такси? Она расплылась в улыбке и повернулась к подошедшей с подносом официантке: — Упакуйте нам все это с собой, пожалуйста.