Сказание о Белом Демоне

      Я не знал, сколько прошло времени после прибытия в заточение, но за этот промежуток я сильно ослаб. Мы лежали на влажной соломе, которая колола тело, впиваясь острыми кончиками. В воздухе витал запах сырости и плесени. Холод просачивался сквозь все щели и нежно обволакивал наши маленькие тела. Дряхлая одежда, через которую можно было разглядеть соседа, почти не согревала. Кормили ужасно: еды всегда было недостаточно, воды — мало. Все для того, чтобы поддерживать небольшую искорку жизни в нас и не давать нам возможности убежать из этой тьмы. Несколько ребят освободились: они попрощались с этой жизнью навсегда. Смерть подкрадывалась ко всем маленьким шагами.       У меня не было сил ни на что, целыми сутками я находился в небытие, каком-то полусознательном состоянии. Сухими губами я слабо ловил холодный воздух, тело обездвижено лежало на твердой сырой соломе. Я прожигал дни в жизненной агонии, ожидая исхода всей моей небольшой и несчастной истории.       В один из дней, когда я в очередной раз просил высшие силы избавить меня от мучений, дверь дряхлого барака открылась, и внутрь вошел человек с кадкой вкусно пахнущего риса. От головокружительного аромата все находящиеся там обернулись. Животная жадность потихоньку обуяла нас, мы были готовы сорваться с мест со всех оставшихся сил, чтобы наброситься на еду. Гость сполна, не скупясь, наполнял плошки рисом, когда он их утрамбовал по количеству человек, то начал раздавать. Все сидели смирно, ожидая свою порцию, казалось, что в темноте был заметен блеск голодных глаз. Раздав еду, этот человек удалился, и мы все накинулись на угощение.       Горячий рис обжигал горло, мы глотали большие комки, почти не жуя, лишь бы быстрее насытиться. Ничего вкуснее я давно не пробовал. Набив до отвала животы и бросив плошки с громким стуком в сторону, мы умиротворенно прилегли на холодную землю. После столь сытного приема пищи все спокойно уснули, не думая о том, что будет дальше.       Не знаю сколько часов прошло, мы уже отошли от послеобеденного сна, когда этот же человек пришел и выгнал нас на улицу. Глаза осветил яркий солнечный свет, и понадобилось время, чтобы отвыкнуть от темноты и приглядеться к окружающей обстановке. Первым, что я увидел — был снег, тихо, не спеша падающий на землю. Снежинки обжигали холодом тонкую кожу, нежно проскальзывали по ней, превращаясь в водяные капельки. Воздух был наполнен прекрасной свежестью, этот запах хотелось сильнее вдыхать в себя. Природа придавала сил, давала толчок к жизни.       — Снег, да?.. — произнес тихо товарищ, с которым я познакомился в первый день.       Этот замечательный момент прервал низкий голос.       — Мы отправляемся в соседний город, где вы обретете другую жизнь. Те, кто выживут, будут отданы либо в публичные дома, либо в частные руки, либо в слуги. Именно в таком порядке. Те, кто попытается сбежать, будет наказан, но не убит. Лишение жизни — слишком дорогой и легкий способ избавить вас от мучений. Не хотим лишать себя денег. Впрочем, если вы помрете, мы не расстроимся, все равно ни копейки за вас не отдали. Вы будете привязаны друг к другу и не сможете так просто освободиться.       На этом он закончил, и два других человека, неизвестно откуда появившиеся, ставили нас друг за другом, связывали руки, затем обматывали тело и переходили к следующему. Затем мы пошли, ступая босыми ногами по пронзающей ледяной земле.       Мы плелись пешком несколько дней, изнеможенные, еле переступая ногами, и постоянно подгоняемые надзирателями.       Ветер резким порывом взмыл вверх, мелкий снег повалил с ужасной силой — началась метель. Холодные льдинки били в лицо и тело, покрывали голову снежной шапкой. Идти становилось труднее, видимость упала в разы. Буря заметала нас. Но вдруг ветер стих, и нас накрыло потоком снега, стремительно падающего с небес. Лицо больше не кололо от пронзительного вихря, стало чуть приятнее находится на улице. И опять порывы ветра с вонзающимися кристалликами кололи кожу, приходилось жмуриться и прикрывать глаза от неприятных ощущений. Ненастье не хотело отступать и со всей злостью трепало нас. Снежинки кружились в диком танце, покрывая землю и нас белым покрывалом. Темно-серое тяжелое небо нависло над нами, снег, успокаиваясь, падал, словно птичий пух.       За несколько дней пути, нас стало намного меньше. Мы останавливались около крупных городов, и другие торговцы телами выбирали, кого они купят и отправят в публичный дом. Не обходилось и без смертей: двое умерли по дороге от обморожения и истощения. Мы просто бросили их, не упокоив земле и не помолившись за их душу. Все втайне завидовали им, пусть они покинули землю в мучениях, но они теперь не в этом аду, а где-то в другом месте, не таком злачном и противном.       И остались лишь мы вдвоем — я и мой товарищ, который обратился ко мне в первые секунды моего прибытия в клетку.       На привале, когда нам бросили объедки, как собакам, он прошептал:       — Давай сбежим.       Я посмотрел на него, как на безумца.       — Это наш шанс. Давай же. Я его отвлеку, а ты выхватишь у него катану, вонзишь, и мы убежим.       — Я… я не смогу… — ответил я.       — Давай наоборот, ты отвлечешь, а я убью. Я… их ненавижу, поэтому мне будет нестрашно. Знаешь, в страхе и черт привидится , а я подготовился его увидеть.       — А после, ты подумал, куда мы пойдем?       — Это неважно. Это лучше, чем быть проданным в красный квартал.       Я молча согласился с ним.       Дождавшись подходящего момента, я подошел к смотрителю и пожаловался на боль в животе.       — Мне-то что? — буркнул он. — Уйди от меня.       — Я скажу господину, который выберет меня, что у меня болит живот, и он откажется от меня, — наигранно сетовал я.       — Ах ты, гаденыш.       Смотритель встал в полный рост, но неожиданно резко развернулся и ударил позади стоящего моего друга. В ярости мужчина вынул из ножен катану и воткнул ее в детское тело. Меч мягко вонзился внутрь и прошел насквозь. Лицо мальчишки скорчилось от нестерпимой адской боли, кровь хлынула изо рта, попадая на его серое кимоно и белоснежный снег.       — Тьфу ты, черт, — прошипел смотритель, со всего маха бросив катану на землю, — с перепугу зарубил.       «За что?» — пронеслось в моей голове. — «За что?»       Я стоял в ступоре, мое тело одеревенело и не хотело меня слушаться. Мальчик, который говорил со мной, который улыбался мне, его уже нет, он отмучался, а я даже его имени не знал. Я подобрал с земли катану, испачканную кровью моего друга, медленно подошел к убийце, и черство, бесчувственно, будто управляемый кем-то, нанес удар, вонзая меч в тело. Противник опешил, он развернулся ко мне и занес вакидзаси над головой, чтобы нанести мне сокрушающий удар. Я сыпал наказание, с ненавистью, бесконтрольно. Он упал, так и не сумев защитить себя.       Я подошел к остывающему телу соратника. Снег окрасился в алый цвет. Багряные капли на белоснежной чистоте, как будто дождь лил красными слезами. Алый снег… Много лет пройдет, но этот багряный ненавистный снег будет мне сниться, я уверен.       Я оставил его, не проронив ни слезинки. Мне не жаль, мне завидно, он отмучался, прожив маленькую несчастную жизнь, хоть и старался улыбаться и держаться бодрым. Он лежал весь в крови, медленно чернеющей, его глаза были устремлены в серое грустное небо. Я прикрыл их ладонью и пожелал спокойной ночи. Вечной холодной безмятежной ночи. Я остался один посреди бело-алого поля. Я вдохнул свежий воздух, и дрожь пробрала слабое тело, меня мелко затрясло от холода и осознания происходившего. Катана выпала из моих рук, звякнув об мерзлую землю. Я обнял себя и опустился на снег.       Я. Потерял. Все. Я возненавидел, убил, закопал, оросил кровью все, все до последнего, что у меня было. Я остался совершенно один, лишился дурной человеческой поддержки, неискренней и лживой, но необходимой для моего существования. Отчаяние наползало на меня, как грозовая туча плыла по ясному небу. Мне хотелось кричать — я кричал, я выл от боли и одиночества; слезы, предательски соленые, лились из моих глаз. Откуда они взялись — неизвестно, сколько они копились внутри — непонятно, но они потоком стекали по раскрасневшимся щекам. От бессилия я пал ниц и замолк. Я рассказал всю боль этому жестокому и несправедливому миру. Клубы пара валились из моего рта, мое горячее дыхание становилось реже, я задыхался. Я просил богов забрать меня, лишь бы это все прекратилось, я устал и больше не могу. Я молился о том, чтобы мое сердце, рвущееся на части, остановилось. Я не должен, не должен был быть на этом свете!       Хотелось примерзнуть к холодной, ледяной земле, чтобы остаться здесь навсегда. Никто не дал бы мне посмертного имени, никто не узнал бы, кого замел бушующий снег, родители не узнали бы, что я теперь не здесь…       — Эй, парень, ты откуда? — послышался мягкий низкий мужской голос.       Мне показалось? Здесь есть кто-то, кроме меня, моих врагов и друзей?       — Ты жив, парень?       Снова этот же голос; я сделал усилие и поднял голову. Глаза увидели сквозь замершие слезы расплывчатый серый силуэт.       — Ты откуда, парень?       — Из Нагасаки, — ответил я.       — А зовут тебя как?       — У меня нет имени… — да, я забыл его, когда оказался в сарае, забыл, чтобы закончить все.       — Но когда-то было же.       — Акихиро. Меня звали Акихиро.       — Акихиро из Нагасаки, пойдем со мной, я научу тебя, как жить в этом мире, — сказал голос.       Я подумал, что я оказался в раю, и наступил мой долгожданный покой. Боги меня услышали. И я пошел за этим человеком, не боясь быть обманутым.