Две курсовые работы Акутагавы Рюноске

С того дня Рюноске ни на минуту не переставал гадать, почему. Почему?! Этот вопрос преследовал его везде. Иногда Акутагава, занимаясь чем-нибудь настолько обыденным, что это уже давным-давно скатилось в разряд рутины, вдруг замирал на месте и вперивал невидящий взгляд в какую-нибудь неудачно подвернувшеюся под руку точку пространства. В его голове в это время тупо бился в виски один вопрос, на который он пытался уже сотню раз найти ответ. И каждый раз ошибался. Причина Дазай-сана не могла быть банальной. Нет, это точно не мольба о помощи, когда на самом деле продолжаешь отчаянно хотеть жить. Но только не так, как раньше. Это не может быть и скука, потому что деканат и студенты стабильно заботились, чтобы дел у преподавателя всегда было предостаточно. Это точно не одиночество, о чём свидетельствовало кольцо на пальце. И не несчастная любовь… Хотя все поводы, которые Рюноске считал слишком неподходящими для Дазай-сана, с лёгкостью могли оказаться правдой. Ведь Акутагава не знал о преподавателе ничего сверх того, что тот предпочитал демонстрировать общественности. Но ведь иногда и самые близкие люди в упор не видят причину. Куда уж тут Рюноске! Этим он терзал себя оставшуюся часть второго семестра, буквально растворяясь в неопределённости и всё больше притягиваясь маленьким слабым магнитиком к её источнику. Акутагава безмолвно сносил всё. Он, стиснув зубы, терпел оскорбления и ругань лишь по одной причине. Лишь в такие моменты Рюноске видел, что Дазай-сан живой как никогда. И он нужен был Акутагаве живым. Пускай преподаватель кричал на студента, срывая голос, и в упор не замечал его успехов. Главное, он сам в это время будто яснее видел что-то, доступное лишь Дазаю Осаму. И продолжал день за днём появляться в стенах университета. Пусть и для того, чтобы снова и снова разбивать жалкие остатки самооценки Рюноске вдребезги. Пусть рядом с Дазай-саном Акутагаве порой хотелось умереть самому. Прямо как сейчас, когда рядом с ним плакала после тяжёлого рабочего дня сестра. Гин подобное позволяла себе чрезвычайно редко, но если уж начинала лить слёзы, то их потоки иссякали очень нескоро. Казалось, в такие моменты она начинает по порядку оплакивать все несправедливости, произошедшие в их с Рюноске недолгих жизнях. В этот раз слёзы Гин и стали для него последней каплей. Лишившись стипендии, он полностью пересел к ней на шею, потому что нормальную работу найти всё никак не удавалось. Гин пришлось брать новые смены, из-за чего она практически стала жить на работе. И это её невероятно выматывало, ведь старшая Акутагава, точно так же как и Рюноске, отдавала всю себя делу. В их жизнях никогда не было полутонов. Всё было либо беспросветно плохо, либо невероятно хорошо. Они оба или выкладывались на полную, или не делали ничего. Обычно эти две истины были связаны напрямую. Но сейчас всё пошло наперекосяк. Они оба ужасно устали и всё было хуже некуда. Когда слёзы Гин внезапно иссякли, Рюноске уже решил для себя, что возьмётся за любую работу, лишь бы никогда больше не видеть её плачущей. На следующий день Акутагава, мысленно благодаря Дазай-сана, довёдшего его до такого состояния, устроился курьером в фирму по соседству. Рюноске проработал там всё лето, день за днём медленно взращивая в себе ненависть. Но направлена она была, увы, не на Дазай-сана. Это решило бы большинство проблем Акутагавы. Однако он совсем запутался и возненавидел единственного, кто мог бы ему сейчас помочь - Накаджиму Ацуши. Рюноске и сам не мог отдать себе отчёта, что послужило спусковым крючком. Обычно он был настолько скуп на всевозможные эмоции, что считал невозможным даже опуститься до банальной обиды. Но вот и она! Выпивает все соки из Акутагавы при одной только мысли о Дазай-сане. А рядом с Ацуши Рюноске буквально трясло от неё и ещё от еле сдерживаемой злобы. Он был готов ненавидеть Накаджиму за любую мелочь, не видя в упор, что причина как всегда в Дазай-сане. У Акутагавы не вызывало такой жгучей зависти ни наличие у Ацуши любящей девушки, ни то, что в группе улыбчивого парнишку все просто обожали. На такие земные материи Рюноске было плевать с высокой колокольни. Акутагаву выводил из себя его кроткий нрав и раздражающая привычка лезть со своей помощью, куда не просят. И, конечно, то, что Дазай-сану это, очевидно, по душе. Потому что Ацуши, по весьма предвзятому мнению Рюноске, никакими другими выдающимися навыками и компетенциями, в том числе учебными и социальными не обладал. Как иначе объяснить то, что тот периодически позванивал Рюноске в течение всего лета с приглашениями на прогулку (где только номер взял?!), словно они были каким-то друзьями, хотя каждый раз Акутагава всеми доступными ему вербальными и невербальными средствами показывал, что необходимости в этом нет от слова совсем. Но в своём упорстве Ацуши был непробиваем. Этого Рюноске тоже не мог стерпеть. Его снова превзошли! И кто? Какой-то наивный до глупости паренёк, гордо несущий в мир, как знамя, за которое не жалко и голову сложить, обострённое чувство справедливости. Не научили ещё мальчика, что её нет и быть не может, по крайней мере, в этом мире. За подобную глупость Рюноске, пожалуй, и ненавидел Накаджиму. Неумело, по-детски наивно, но со смаком. Акутагава купался в этом новом для него чувстве и читал в своей душе рядом с его объектом нелепое спокойствие и иногда даже радость. Он с готовностью презирал избалованного жизнью однокурсника, которому всё доставалось по мановению волшебной палочки, даже не задумываясь, что в этой своей непоколебимой уверенности всё-таки может и ошибаться. Ненависть родилась как-то слишком быстро, став последней каплей зависти, сжигавшей Акутагаву изнутри. Рюноске часто замечал, что окружающие его люди и создаваемые ими обстоятельства слишком часто пусть опосредовано, но становятся его последней каплей. Только мало кто придавал этому значение. Дазай-сан, вот, прекрасно видел, но молчал. А сам Акутагава как ни пытался, всё никак не мог ничего изменить. Как бы он ни просил сестру беречь себя, она всегда отмахивались. Как ни доказывал Дазай-сану день за днём наличие у себя определённой компетентности в изучении русской литературы, его не принимали всерьёз. Как бы не отнекивался от навязчивого, но всё-таки раздражающе искреннего порыва Накаджимы подружиться, или чего там ему ещё надо было, Ацуши продолжал его доставать своими тормошениями. Это порой выводило из себя, а иногда и нагоняло такую тоску, что и жизнь была не мила. Может, у Дазай-сана было так же? Неужели и ему тоже всё никак не удавалось стать чьей-то последней каплей? Не чувствовал ли он себя несчастным именно из-за этого? Но ведь теперь Дазай Осаму каждую встречу был его, Рюноске, последней каплей. После каждого разговора с ним у Акутагавы внутри всё переворачивалось. Он становился сам на себя не похож. Или же… Именно это и был настоящий он? Рюноске этого не знал, но был точно уверен, что всё равно хочет раз за разом чувствовать, как у него из-под ног неожиданно выбивают почву. Как, будто от ощущения полёта, немного кружится голова, мигом избавляясь от мыслей о позорной усталости. Как, не смотря ни на что, вновь появляется желание идти вперёд и до самого конца. Если в такие минуты Рюноске удалось бы взглянуть на себя со стороны, то его неприятно удивил пугающе безумный огонёк, загоравшийся в обычно спокойно-серых глазах. Накахаре Чуе студенты попадались разные. Слишком ленивые, чтобы вспоминать их потом добрым словом. Просто никакие, бесцветным планктоном проплывавшие через курс его лекций. Чересчур прилежные тоже были, но про них больше ничего и нельзя было сказать. Но чтобы кто-то так смотрел на преподавателя, Накахара-сан видел впервые. В течение семестра он уже не однажды замечал этот направленный на Дазая пугающий взгляд Акутагавы. Именно поэтому раз за разом с удвоенной энергией продолжал выговаривать Осаму за его уход с истинного педагогического пути, искренне опасаясь за обоих. -Тебе не кажется, что ты перебарщиваешь? – вполне закономерно поинтересовался Накахара у Осаму после пересдачи справедливо упрямого Акутагавы. - Он и так уже на пределе. Первый год всегда самый трудный, а тут ещё и ты! Чуя за этот семестр уже наслушался болтовни Дазая про очередную бездарность, которая не даёт ему спокойно жить на факультете. Поэтому, когда Осаму вернулся на кафедру злее чёрта, Накахаре даже расспрашивать не пришлось. Чуя привычным жестом выбил из рук Дазая незажжённую сигарету и закурил сам. -Он беспросветно туп, если так ничего и не понял, - зло бросил Осаму. -Ты не можешь назвать людей тупыми только лишь из-за того, что они не в состоянии уследить за тем, что творится в твоей дурной головушке, - отрезал Чуя. Дазай на это только улыбнулся. Хоть отношения у них и были непростыми, Осаму прислушивался к Накахаре чаще чем к кому-либо ещё. Но в этот раз Дазай был упрямее обычного. Акутагава был его студентом, поэтому Осаму оставил за собой право в этом вопросе быть полнейшим самодуром. Впрочем, для Чуи это новостью не стало. Учитывая, что Дазай издевался над студентом весь семестр, не обращая ни малейшего внимания на увещевания коллеги, Накахара и не ждал адекватной реакции. Чуя вообще мало чего теперь ждал. Поэтому каждый раз искренне радовался всяким случайным мелочам, улыбаться из-за которых ему как преподавателю уже было не по статусу. Каждый записавшийся на его темы второкурсник был его своеобразной победой над самим собой. Ведь Накахара-сан немало времени трудился над составлением этого списка. Правда, до Осаму ему было далеко. Но Чуя в данном случае игнорировал беззлобные подколы Дазая и не без оснований подозревал, что у того темы с руками отрывают совсем не из-за любви к русской литературе. А самые искренние её ревнители опять остались за бортом. Прямо как Акутагава, быстрым шагом удалявшийся с кафедры с таким выражением лица, будто сейчас больше всего на свете хотел начистить кому-нибудь физиономию. Лично Рюноске Чуя знал плохо. У его группы он в первом семестре провёл на пробу всего один семинар по французскому романтизму в литературе. В тот раз Акутагава показался Накахаре-сану достаточно толковым студентом. Чуя не понимал от слова совсем, отчего того так переклинило на литературе далёкой холодной страны и Дазае заодно. Наверняка Осаму отказался быть его научным руководителем. Желая проверить свою догадку, Накахара окликнул Рюноске: -Акутагава-кун! - тот тут же резко обернулся и, вежливо здороваясь, быстро стёр с лица даже тень эмоций. – Вы уже определились, у кого будете писать курсовую в этом году? -Да, но к сожалению, все темы уже были заняты. Я как раз иду в деканат, чтобы перезаписаться на свободную. Чуя уловил в безразличном голосе Рюноске отчаянье. Его больно кольнуло где-то под рёбрами чувство вины. Чёртов Дазай! Почему он вечно косячит без зазрения совести, а стыдно Накахаре?! Проклиная всё на свете, Чуя продолжил внаглую лезть в душу студенту. -Какую тему вы рассчитывали получить? -«Мёртвые и живые души», что-то такое, - пожал плечами Рюноске. Чуя вдруг широко улыбнулся: -Гоголь, значит… -Да, - как-то загнанно буркнул Акутагава, с опаской косясь на явно чем-то обрадованного преодавателя. -Акутагава-кун, вы знали, что этот ваш … - тут Накахаре-сану пришлось с трудом припомнить из университетского курса, как звали писателя, - Николай Васильевич некоторое время жил в Париже? Услышав знакомое имя, Рюноске весь подобрался. Сначала даже заулыбался, потом нахмурился и наконец неуверенно кивнул. Накахара-сан с лёгкой улыбкой понаблюдал за его метаниями и продолжил: -Гоголя охотно продолжают читать во Франции. Вы не хотели бы, например, провести сравнительный анализ рецепций его творчества в Японии и во Франции на материале тех же самых «Мёртвых душ»? На миг в глазах Рюноске снова мелькнул тот страшный огонёк, но тут же погас. -Я не знаю французский язык, Накахара-сан, и не смогу должным образом ознакомиться с исследовательской и критической литературой. -Это как раз не проблема. Обратитесь к переводам. От вас никто не требует лингвистических компетенций в этом аспекте подготовки материала для курсовой, - видя сомнения студента, Чуя добавил, - Темы у Хиротсу-сана тоже разобрали. Так что вы всё равно попадаете ко мне. И раз уж вам придётся писать курсовую под моим руководством, я хочу, чтобы вас хотя бы устраивала тема. Иначе, согласитесь, Рюноске, это превратится в муку для нас обоих. Рюноске согласился, нехотя даря частичку своей ненависти и Накахаре-сану за его жалость, видную невооружённым глазом.