Две курсовые работы Акутагавы Рюноске

Покидая кафедру, Рюноске еле заметно дрожал от раздирающих его чувств. Превалировала, конечно же, обида. Акутагава казался сам себе маленьким ребёнком, у которого ни с того, ни с сего отобрали горячо любимую игрушку. И он всё никак не мог понять, почему с ним так поступили. За непониманием следовала холодная ярость, уже привычно направленная на Накаджиму. Рюноске так и не придумал адекватное основание для этой эмоции. И из-за этого иногда, если оставались силы, злился и сам на себя. Предложение Накахары-сана его удивило. Рюноске и не предполагал, что преподаватели вот так вот будут бегать за студентами и чуть ли не умолять взять их тему. Дазай-сану и не нужно было. Хиротсу-сану тоже. У него за плечами были годы опыта, студенты это понимали и скрепя сердце тянулись к тем знаниям, которые он мог им дать. Дазай-сан же просто сам по себе был интересен. Но и Накахара-сан тоже. Тогда почему же? Неужели..? Уже вернувшись домой, Акутагава решил проверить свою догадку и снова полез на страничку университетского сайта, где распределялись темы курсовых работ. Второй курс в этом году получился каким-то неожиданно небольшим, поэтому было решено по их души выделить всего трёх преподавателей с ведущих кафедр факультета. Деканат, по-видимому, рассчитывал, что студенты уже достаточно разумные создания, чтобы самостоятельно допереть до необходимости равномерно распределиться ко всем троим научным руководителям. Благо, что, основываясь на недавнем опросе, на растерзание студентам выделили целых двух преподавателей с кафедры зарубежной литературы, оставив Хиротсу-сана одного под гнётом японской литературы выдерживать натиск лавины внезапно поумневших студентов. Отчего все вдруг стали такими сознательными, было неясно. Но факт оставался фактом, тем получилось гораздо больше, чем ко второму курсу дожило студентов. И Накахара-сан остался практически не у дел. Кроме Рюноске к нему записались лишь двое. "Зато консультации будут практически индивидуальные" - то ли обрадовался, то ли ещё больше расстроился Акутагава. Но выбора у него не оставалось. Нелюбимая кафедра, практически незнакомый преподаватель, от которого не знаешь, чего ожидать. Тем вечером Рюноске ощутил на кончике языка привкус разочарования. И Акутагаве это совсем не понравилось. Не так он хотел начать свой второй год обучения в университете. За лето он успел о многом поразмышлять, старался по вечерам урывать у Гин хотя бы несколько свободных минуток, чтобы поболтать, расспросить её обо всём понемногу и совсем чуть-чуть поделиться тем, что его тревожит. Но сестра слишком сильно его любила, чтобы мыслить трезво и понять, почему он снова хочет попытаться пробиться сквозь стену холодного равнодушия Дазай-сана. Почему всё лето день за днём Рюноске, развозя посылки, по пути учил русские слова, раз за разом проговаривая незнакомые звуки, тем самым несказанно пугая других пассажиров наземного и подземного транспорта, которым "посчастливилось" оказаться рядом. Почему он проводил бессонные ночи над книжками в потрёпанных переплётах без единого иероглифа внутри и подолгу бороздил просторы интернета в поисках статей исследователей со странными для японского уха фамилиями. Почему, наконец, целых полгода хвостиком ходил за человеком, который, кажется, готов был обратить внимание на любого, кроме Акутагавы. Почему терпел каждодневные упрёки и ругань, от которых у кого угодно опустились бы руки. А Рюноске раз за разом выслушивал их лишь для того, чтобы вновь взять в руки книгу, выучить новое слово и в очередной раз сказать что-нибудь по-русски, снова и снова рискуя сломать язык. Иногда задумавшись, сам Акутагава тоже не понимал, зачем ему признание именно этого преподавателя. Рюноске совершенно не отдавал себе в этом отчёта, но всё равно страстно жаждал одобрения Дазай-сана. Особенно сильно этого хотелось в те моменты, когда Акутагава в полной мере осознавал, что абсолютно точно его не заслужил. Умом Рюноске понимал, что после всех приложенных им усилий, после целой плеяды бессонных ночей и грызения гранита науки в стенах университета, он всё-таки может называться хотя бы начинающим филологом, что он не "выбрал не ту специальность, Рю-чан", и тем более не "позор факультета", который одним своим присутствием в стенах вуза действует всем на нервы своей никчёмностью. Пусть у Рюноске и складывалось ощущение, что он глубоко противен Дазай-сану своей глупостью и настырностью, ему хотелось равняться на этого человека, чтобы... А, собственно, зачем Рюноске вообще одобрение преподавателя? Зачем Акутагаве становится похожим на этого в ближайшем рассмотрении деспота? Но об этом Рюноске предпочитал вообще не думать. Какая разница, зачем, если сейчас он практически абсолютно счастлив?! Практически. Если бы можно было хоть ненадолго избавиться от разъедающих внутренности чувств. Рюноске… Завидовал? Просто копил внутри обиду? Или ревновал? Акутагава фыркнул. Это слово сюда точно не подходило. Но другого он подобрать не мог. Рюноске, конечно, любил русскую литературу, но не настолько. Но ему действительно и не без оснований казалось, что он получает от преподавателя ничтожно мало и совсем не того, в чём нуждается, а тот же Ацуши буквально купается в преподавательском одобрении. Причём Накаджима получает всё это совершенно незаслуженно. Разве он уважает Дазай-сана хотя бы вполовину настолько сильно как он? Неужели хоть кому-то ещё во всём университете был так важен и интересен факультатив по русской литературе? В этом Рюноске очень сильно сомневался. А ему так хотелось получить хотя бы немного больше адекватной ответной реакции на свои метания. Акутагаве был нужен тот, кто курировал бы его и, пусть даже так своеобразно, но всё равно поддерживал в бессмысленной для многих цели и мотивировал не останавливаться на достигнутом. За лето Рюноске понял, что никто до этого не знал, что именно ему нужно сказать, чтобы заставить действовать. А Дазай-сан смог найти нужные слова. Он знал, что Акутагава ещё не сделал ничего выдающегося и не хвалил его по всяким пустякам, чем часто грешили школьные учителя. От этого похвала преподавателя становилась ещё ценнее. До прошлого года жизнь Рюноске целиком и полностью вертелась вокруг учёбы и Гин. Первое было скорее вынужденным, потому что по-другому он просто не умел. А сестра… Иногда Акутагаве казалось, что она любит именно его от безысходности, ведь больше любить ей было некого. И Рюноске давным-давно надоело всё это. Надоело слышать, какой он хороший ученик, как старается на всех уроках, каждый из которых он еле высиживал, украдкой зевая от скуки. Надоели усталые улыбки сестры после тихого «ты хороший брат, Рю!», словно у него был какой-то выбор! Надоело непробиваемо спокойно кивать на слова учителей о том, что он большой молодец и всё делает правильно, будто Акутагава вообще спрашивал их мнение! А вот точка зрения Дазай-сана его интересовала. И пока преподаватель будет ей делиться, Рюноске примет что угодно, лишь бы снова не вернуться к прежней скучной жизни, от которой в прошлом семестре не осталось и следа. Акутагава и не подозревал всё это время, что вокруг него происходит столько всего интересного. Оказывается, в Йокогаме каждый месяц организовывались всевозможные выставки, посвящённые в том числе и России. В Японию чаще, чем Рюноске себе мог представить, приезжали современные русские писатели. При университетах проводились открытые лекции и семинары по культуре древней Руси, популярность которой всё набирала обороты. Акутагава даже разок выбрался на конференцию по зарубежной литературе, проводившуюся главном университете Йокогамы. Там Рюноске ожидаемо окопался на секции русской литературы, чтобы услышать в числе многих докладов и выступление Дазай-сана. А ведь если бы не он, Акутагава и дальше курсировал по городу лишь по одному маршруту «дом-университет» и обратно. Конечно, в различных вариациях, включающих в себя и пешие прогулки, и тряску в наземном транспорте, и молниеносную езду на метро, но всё равно следующих по одному и тому же пути. Как поезд, не смеющий соскользнуть с предназначенных для него рельсов и покинуть уже знакомую колею. Рюноске же с радостью соскочил с привычной дороги и пустился бежать по новому пути. Домой он приползал уже под вечер, уставший, но безумно счастливый. По-детски восторженный, но по-взрослому понимающий, что всё это может долго и не продлиться. Поэтому с радостью и хватался за любую идею, подброшенную Дазай-саном. Выступить на студенческой конференции и получить потом нехилый такой нагоняй от преподавателя за путаницу в библиографии и посредственно раскрытую тему? Отлично! Поездка на другой конец города за ограниченным изданием японско-русского словаря и последовавшая за этим речь Дазай-сана о его неумении правильно пользоваться словарями? Ещё лучше! Наброски будущей курсовой работы прямо в разгар тяжёлой летней сессии, когда студент и поспать иногда забывает из-за лавины обрушенных на него экзаменов? Для Рюноске под пристальным взглядом Дазай-сана не было ничего невозможного. И Акутагава ценил каждый день, за который он мог научиться у преподавателя чему-то новому, урвать ещё хотя бы крупицу знаний, позаимствовать у Дазай-сана бесценный опыт. Поэтому, когда Рюноске не удалось записаться к нему для работы над курсовой, Акутагава почувствовал, что у него отняли нечто настолько важное и прямо-таки жизненно необходимое, что восполнить пропажу в одиночку будет практически невозможно. Как же ему теперь заполучить внимание Дазай-сана, если тот весьма доступно объяснил, что ничего общего иметь с Рюноске не желает? Как снова добыть возможность хотя бы находиться рядом и просто слушать? Что угодно – ругань или ценные указания, лишь бы только от него. Но у Акутагавы бессовестно отобрали и это. Но ведь он теперь только официально не может работать вместе с Дазай-саном… Однако никто не может запретить Рюноске пробираться на все консультации к преподавателю вольнослушателем? И Дазай-сан не сможет не ответить на его вопросы, если те заинтересуют и других студентов! От этой мысли Акутагава немного воспрянул духом и окончательно осмелел в своих мечтах. А что, если… Что, если он напишет ещё одну курсовую работу точь-в-точь по требованиям Дазай-сана на тему, которую они уже обсуждали в прошлом семестре и которой по какой-то случайности (теперь Рюноске был уверен, что счастливой) не оказалось среди заявленных преподавателем в этом полугодии? Акутагава будет усердно работать весь год и своими силами справится с облюбованной им темой. Он пропишется и будет дневать и ночевать в библиотеках, откажется от ещё пары часов сна в неделю, но сделает это. Рюноске напишет курсовую, прочитав которую, Дазай Осаму наконец поймёт, что не зря тратил на него своё время и что Акутагава всё-таки выбрал тот факультет.