Две курсовые работы Акутагавы Рюноске

Вечер того дня показался Акутагаве длиннее целого месяца. Каждая минута мало того, что тащилась как черепаха, так ещё и приносила с собой только чистую, ещё не смягчённую таблетками боль. Секундную стрелку будто кто-то удерживал. Но на смену одной минуте рано или поздно приходила другая, даря чудом дожившему до неё Рюноске новую порцию пыток. В пояснице словно что-то защемило. И боль, горячая и колючая, сразу же нашла повод вырваться наружу. Она чёрным зверем свернулась на спине Акутагавы и острыми коготками зло скреблась где-то внутри, безжалостно терзала мышцы и заставляла желать, чтобы всё это прекратилось. Хотелось сбежать или попросту исчезнуть. Раствориться в пыльном воздухе или незамедлительно слиться с плиткой на полу, который давно не мешало бы вымыть. Акутагава безвольно сидел там, прислушиваясь к мерному тиканью часов на своём запястье. Всё тело сковала невероятная слабость, по сравнению с которой слабость от температуры 39.3, обрушившаяся на Рюноске в прошлом семестре прямо в день его рождения, была простым недомоганием. Дазай-сан тогда рвал и метал. И когда уже на следующий день, влив в себя вместе с горячим чаем столько таблеток, сколько не принимал, наверное, за всю свою жизнь, Акутагава кое-как приполз в университет, то имел с ним весьма неприятный разговор. А учитывая, что и их обычно "спокойные" беседы вызывали у невольных слушателей только страх за Акутагаву и жалость к нему, то в тот раз все свидетели очень быстро испарились из аудитории, едва заслышав по окончании пары прозвучавшее из уст Дазай-сана тихое и оттого наводящее ещё больший ужас "Акутагава, задержитесь". В тот день Рюноске зарёкся болеть. Дазай-сан, ругая его, оставался абсолютно спокоен. Возможно именно это и придавало Акутагаве сил молча выслушать все упрёки, включавшие в себя помимо всего прочего возможный сценарий развития последующей жизни нерадивого студента. -Ты же понимаешь, Рюноске, - проникновенно начал преподаватель, - что без получения диплома о высшем образовании никогда не сможешь найти работу? Здесь Акутагава заворожённо кивнул, не только потому, что был как всегда абсолютно согласен с Дазай-саном, но и из-за того, что банально не мог выдавить из себя ни звука – в подарок к высокой температуре он получил застуженное горло, а на прошлой паре всё равно выступал с докладом. -А ясно ли тебе, что ты его не получишь, - тут Дазай-сан ненадолго замолчал, будто его что-то отвлекло, давая Акутагаве прекрасную возможность насладиться незаконченной фразой, -если будешь прогуливать занятия? Я, конечно, понимаю, что во втором семестре кажется, что всё уже знаешь, а посещать пары выше твоего достоинства. Однако, поверь, это не так. Уж не знаю, Рюноске, как у тебя обстоят дела с другими предметами, но пока что все твои успехи в моей дисциплине ниже среднего. А учитывая, что на лекциях ты просто глупо хлопаешь глазами вместо того, чтобы хоть как-то попытаться восполнить весьма обширные пробелы в знаниях, я уже начинаю сомневаться, удастся ли тебе вообще сдать мне зачёт. Рюноске молчал, хотя в этот раз, как и во многие другие, Дазай-сан ошибался. Но Акутагава никогда не оправдывался. Ведь, если ищёшь себе отговорку, значит, виновен. Или слишком глуп, чтобы это понять. В приюте такое умели хорошо втолковывать. Преподавателям в университете и не снилось. Знания в прямом смысле вбивались в голову на всю жизнь. -Мало того, ты и в последней проверочной опять написал несусветную чушь. Вместо того чтобы ознакомиться с работами о новгородских былинах ведущих исследователей в этой области, ты опять зачем-то приплёл свою, надо отметить, весьма сомнительную точку зрения. Я прямо сейчас могу вспомнить трёх, нет, даже четырёх литературоведов, которые от твоей вольности в гробу перевернулись. А ты сможешь назвать их, Рюноске? Рюноске мог. Два имени он прохрипел чисто интуитивно на топливе из обиды и упрямства. Но поймав полный презрения взгляд Дазай-сана, осёкся и замолчал. -Эти, с позволения сказать, литературоведы даже на второстепенных в изучении фольклора Древней Руси не тянут, - отрезал преподаватель. Холодная сталь в его голосе больно резанула по самолюбию Акутагавы. Не сильно, но ощутимо. Горечь обиды выжгла в сердце начавшую было проклёвываться надежду, что вот в этот раз всё точно будет по-другому. Что именно сейчас ему будет дан шанс наконец доказать Дазай-сану, чего он стоит. Что хотя бы одному студенту преподаватель смог передать часть своих знаний. И у Рюноске иногда пугающе сладко замирало сердце, стоило ему задуматься, насколько он зависим от того, чему его пытался научить Дазай Осаму. И Акутагава был убеждён, что тот об этом прекрасно знает. Но Дазай-сан, казалось, был всегда недоволен результатами Рюноске. Для него преподаватель всегда завышал планку, словно, несмотря на все свои слова, верил, что рано или поздно у Рюноске всё получится. Но стоило тому дать хотя бы повод, даже одну его тень, Дазай-сан быстро докапывался до сути и мигом выводил на чистую воду любой порыв Рюноске недобросовестно отнестись к учёбе. Вообще Дазай Осаму рядом с Акутагавой приобретал феноменальную способность незамедлительно узнавать все промахи, которые студент имел неосторожность допустить при подготовке к его парам. Что незамедлительно использовал в учебных целях. Другими словами, очень быстро делал вывод, что Рюноске вообще не готовится к занятиям в университете, если не может ответить на самые простые вопросы или просто прочитать за вечер пару небольших статеек по сто с лишним страниц каждая. И это учитывая, что Дазай-сан не был единственным преподавателем на факультете, который решил студентам задать на дом побольше, потому что учебные часы урезали и вообще на паре они отвратительно работали. Рюноске честно старался, но времени всегда не хватало, а объём информации был настолько велик, что содержание даже досконально изученной статьи вылетало из головы уже через несколько часов. Не помогало и конспектирование. Акутагава чувствовал за это вину. После очередной пары с Дазай-саном она буквально сгрызала Рюноске изнутри. Так что он был абсолютно уверен в том, что преподаватель имел полное право ругать нерадивого студента. Первое время это могло ограничиваться только дисциплиной самого Дазай-сана, но к концу первого курса преподаватель уже был осведомлён касательно успехов Акутагавы и по другим предметам. Откуда-то Дазай Осаму всегда знал, что именно сегодня Рюноске не успел прочитать очередную заоблачной длины статью по японской литературе или по современному японскому языку, поверхностно выполнил задание по интерпретации, пренебрёг в пользу сна четвертью параграфа по истории или не выучил назубок очередной блок понятий из теории литературы. В таких случаях нерадивый студент отлавливался в коридоре или сразу после пары и принудительно приглашался в аудиторию, где у Дазай-сана была следующая лекция. Там за недолгие пятнадцать минут перерыва Рюноске под мотивирующим взглядом преподавателя успевал усвоить гораздо больше, чем иногда изучал дома за несколько часов. Малейшие пробелы в знаниях тотчас же восполнялись, но с каждым разом Дазай-сан ругался всё сильней, а Акутагава думал, что ниже пасть в глазах преподавателя не сможет. Но новый день всегда доказывал ему обратное. Когда Рюноске начал учиться ещё старательный, чтобы Дазай-сану больше не за что было его бранить, тот принялся заваливать его дополнительной литературой по всем предметам без разбора и особенно без жалости. Акутагава перелопатил так горы научных и критических статей, прочитал столько очерков и конспектов лекций известных литераторов, что у его однокурсников глаза бы на лоб полезли, узнай они об этом. Рюноске с удовольствием просиживал перерывы в компании Дазай-сана. Но любое светлое чувство рядом с преподавателем тут же становилось в разы темнее за счёт холодного серого страха. Поэтому у студента даже и мысли не возникало возмутиться, тем более что любая статья, предложенная Дазай-саном, оказывалась действительно стоящей и уже через пару минут чтения Рюноске начинал сам на себя злиться, что не нашёл её раньше самостоятельно. В новом учебном году всё это прекратилось. Устоявшийся порядок вещей был неожиданно нарушен. Акутагава уже привык к тому, что в университете у него был тот, кто мог отругать в случае чего и обязательно заставлял двигаться дальше, в то время как его однокурсники повально отчислялись или уходили в бессрочный академ, не выдержав нагрузки. Сейчас Рюноске ощущал себя несправедливо брошеным и забытым как ненужная игрушка. Написание курсовой у Дазай-сана было его последней надеждой на возможность быть рядом с ним, получить право на критику и пусть и своеобразную, но всё-таки заботу о своём образовании. А сейчас он даже не был уверен, что его отсутствие в университете будет хоть кем-то замечено. Одна мысль, что придётся у кого-нибудь каким-то пока ещё неведомым образом выпытывать, что задавали в его отсутствие и просить конспекты, приносила практически физическую боль. Будто бы ему и так было недостаточно плохо! Акутагава был уверен, что даже при всём желании и упрямстве, с такой болью во всём теле он в ближайшее время и из квартиры своими силами выползти не сможет. Рюноске зажмурился до белых кругов перед глазами. Голова продолжала потихоньку кружиться. Хорошо, что он давно не ел, иначе бы пришлось полы очень скоро отмывать. Причём делать это предстояло бы Гин. Акутагава пока не чувствовал себя способным на подобные подвиги. А как ему быть с работой? Придётся звонить начальству и договариваться о смене графика хотя бы на неделю или в худшем случае уходить в отпуск за свой счёт. Рюноске совсем не улыбалась перспектива остаться без заработка. Поэтому он безропотно выпил какую-то подозрительно пахнущую жидкость, оседавшую на языке не до конца растворившимся порошком. -Болеутоляющее, - тихо пояснила Гин, когда Рюноске чуть приоткрыл глаза, - Сейчас станет легче. Порошок оказался приторно-сладким. Теперь Акутагаву мутило не столько от боли, сколько от страха. Скованность в мышцах понемногу стала отступать. Рюноске пересел поудобней и опёрся спиной о тумбочку с обувью. Гин всё это время сидела рядом и раз за разом невесомо проводила дрожащей рукой ему по плечу. Рюноске это успокаивало. Прямо как в детстве. Сестра продолжала быть его защитницей и поддержкой. В памяти вдруг всплыл Накаджима, в гордом одиночестве сидящий на своей крошечной кухоньке. Акутагава зажмурился сильнее. -Как сможешь встать, съездим на МРТ, - уведомила его Гин, набирая чей-то номер на стареньком кнопочном телефоне. Рюноске снова закрыл глаза, краем уха слушая, как Гин договаривается со своим непосредственным начальником о записи на обследование через час. Платно. И вызывает такси. Когда она закончила говорить, Рюноске уже трясло. Четыре тысячи йен за МРТ и дважды по девятьсот йен за такси. Итого почти шесть тысяч йен. Да на эти деньги они неделю прожить смогут! -Гин, не нужно, - еле слышно прошептал Рюноске, с трудом вспоминая как говорить. После болеутоляющего немного занемел язык, -Это слишком дорого. Да и мне ещё на завтра кучу заданий делать. -Ты уже совсем со своей учёбой свихнулся! – тут же осадила его Гин, -Нет ничего важнее твоего здоровья. Ты сейчас вообще можешь в больницу загреметь, если вовремя ничего не предпринять! А справку тебе в универ я потом у Тачихары попрошу. Так что даже забудь пока что про свою ненаглядную учёбу и побыстрей соскребайся с пола, такси уже приехало. У Рюноске не осталось ни сил, ни желания спорить с Гин, тем более, что в вопросах, связанных с его здоровьем она всегда была категорична. Рюноске даже иногда подозревал, что в том, что сестра захотела стать врачом, есть и его вина или заслуга. С этим он ещё не до конца разобрался. В дороге сильно трясло. Акутагава старался посильнее вжаться в спинку сидения, чтобы случайно не дёрнуться и не сделать всё ещё хуже. Хотя после приёма болеутоляющего жизнь начала понемногу налаживаться. Доехали даже относительно быстро. Ещё минут десять прождали в очереди. Всё это время Рюноске медленно отходил от того, что Гин пришлось надеть ему бахилы, потому что сам наклониться он не смог. В кабинете пришлось снять обувь, благо, что сделать это можно было без помощи рук. Стараясь не думать, как будет надевать кроссовки обратно, Рюноске лёг в капсулу для обследования. В последнюю секунду ему в руку сунули тревожную грушу, чтобы в случае чего знать, что нужно завершать МРТ раньше, чем пациента накроет паническая атака. Акутагава напрягся. Пару минут он считал собственные вдохи и выдохи, вскоре смешавшиеся с мерным тарахтением и попискиванием приборов, и искренне не понимал, кому в таком состоянии покоя может понадобиться звать на помощь. А потом Рюноске задремал тем чутким сном, находясь в котором ты ещё не до конца выпадаешь из реальности и слышишь всё происходящее вокруг, но как бы сквозь слой тёплых одеял, укутавших тебя с ног до головы. Всё-таки это был тяжёлый день.