Со вкусом абсента

      Бу верил, что вселенная его слышит. Что это единый, нескончаемый, существующий во всех временах и измерениях дышащий организм. Но сейчас она молчала, и это молчание было громче самого большого взрыва. Домино исчез сразу, не прошло и пары минут, и Бу выбежал из особняка, зная, что не догонит.       Вернувшись в кабинет, он накапал в стакан валерьянки и передал Семену, который сидел, обнимая ревущего сына. — Если бы не вы… — начал было он, но Бу перебил: — Мальчику теперь нужен психолог, как бы на всю жизнь травмы не осталось. — Вы знали? — Нет, я не знал.       Конечно знал. Только верил, что этот момент не наступит никогда.       В тот же вечер Бу вернулся в свою квартиру. Бросил куртку на полку для обуви, сел на пол, у двери, и, взглянув на две пары тапок, стоящих рядом, хмыкнул.       В квартире было пусто, тихо и совсем ничем не пахло. Простояв под душем долгое время, Бу зажег аромалампу, капнув в углубление мандариновое масло, сел на кровать и принялся тщательно промокать длинные волосы. Потом кинул полотенце на пол, свернулся на боку, подтянув колени к груди и заскулил.       Чувство отчаяния он ненавидел. Оно не бодрило, как страх, не подстегивало, как гнев, оно подавляло и вынуждало думать, что человек в этом мире — бесполезная никчемная песчинка, не способная изменить что-либо. Искать лиса было бесполезно. Да и как его искать? Повесить объявление в духе «Потерялся домашний лис, глаза карие, волосы светлые, характер паскудный»? С чего вообще он взял, что все эти игры в любовь что-то значили для Домино? Прекрасно провел время в ожидании основной работы, и только. Доверие? О каком доверии речь, если он даже не удосужился рассказать ему все. Разве нельзя было? Вместе бы они все равно что-нибудь придумали, решили бы эту проблему.       Сморгнув непрошенную влагу с ресниц, Бу опустился на пол, усаживаясь в позу лотоса и закрывая глаза. Вдох-выдох.       Идиотская ситуация, идиотская жизнь. Вдох-выдох.       Вселенная молчала, она вдруг ослепла и оглохла. Вдох-выдох.       К черту.       Не выходя на кухню, Бу достал сигарету и закурил, рассматривая расписанную мандалами стену напротив. Красиво, сам рисовал, специальными быстросохнущими красками. Для чего?       К концу следующего дня Бу удалось взять себя в руки. Он медитировал, готовил, расписывал график занятий после еще одного отпуска, взятого за свой счет, читал.       К концу недели он обучился новой технике дыхания и чувствовал себя отлично. Накупил целый ящик красок и начал разрисовывать стену в прихожей, выверяя узоры по миллиметрам и нанося краску мелкими осторожными штрихами.       К концу месяца, проходя через винный отдел, он остановился и, не глядя, снял с полки пару бутылок. — Мудак, — проливая вино на коврик в спальне, говорил Бу в пространство. — Любишь, да, сучонок? Это так ты меня любишь? Бросил, смотался к херам, вот и вся твоя любовь… Зачем душу травить было, а?       Пространство молчало, и он продолжал: — Взял, попользовался, и свалил… Красиво, правда, попользовался, мне понравилось, но зачем было отношения предлагать? Я бы не понял разве? Ну трахнулись, ну кайфанули, предлагать зачем дальнейшее? А? Ненавижу, сука! Лицемерная дрянь! Только попробуй появись, я тебе шею перекушу и позвоночник выдерну…       Когда спустя десять минут тренькнул звонок в прихожей, Бу улыбнулся плотоядно.       На случай непредвиденных обстоятельств была еще одна квартира, где имелось все для спокойного существования, включая пару загранпаспортов, несколько банковских карт, зарегистрированных на других людей, некоторая наличность и прочие необходимости.       Домино знал, что искать его не будут. По крайней мере Семен, имеющий понятие о чести и достоинстве, не то, что папенька, который, как раз таки, искать его мог. Нужно было подождать, а потом начать собственные поиски. Пришлось снова связываться с волчьей стаей. — Можешь пробить для меня одного человека? — спросил он старого знакомого, за которым числился должок. — Любовничек? — хмыкнула трубка. — Сын. Записывай данные. Он заграницей, придется напрячься.       Оставалось только ждать.       Домино ждал, стараясь не думать о темных глазах василиска, которые стояли у него в памяти и не давали заснуть. Но он взял себя в руки.       К концу следующего дня он со всей тщательностью убрался в квартире, перешерстил не один иностранный сайт с гимназиями, где мог учиться Саша, привел в порядок оружие и проверил работоспособность всех приборов в доме.       К концу недели он увлекся парой интересных научно-популярных книг и научился метать ножи — благо, хорошие попались, сбалансированные.       К концу месяца он уже мог спать без снотворного и почти не вспоминал о случившемся, загнав переживания поглубже, на потом. Но, проходя мимо бара, заглянул внутрь. Опрокинул в себя пару шотов и собирался уходить, когда за стойку подсел высокий омега с длинными темными волосами. Лис наклонил голову, заглядывая тому в лицо и удовлетворенно отметил — ага, глаза тоже темные. Симпатичный, молоденький, улыбается приглашающе, развязно даже. — Со мной пойдешь, — бросил Домино, хватая его за запястье и увлекая за собой через зал и в курилку. — Ого, так сразу? — фыркнул тот, но сопротивления не оказал, даже поддержал инициативу, когда Домино притиснул его к стене и впился в губы.       Алкоголь гнал кровь быстрее, чем нужно, но приятного онемения в конечностях не возникало не поэтому — омега был не тот. Типаж да, такой же, целовался неплохо, с огоньком, но…       Но. — Все, свободен, настроения нет, — сказал Домино, отрывая цепкие пальцы от своей ширинки. — Ты уж определись, хочешь или нет, прежде чем людей дергать, — обиделся омега. — У меня теперь тоже настроения нет, спасибо! — Заткнулся и свалил! — рявкнул Домино, чувствуя, что раздражается.       Дурацкий вечер. Дурацкая жизнь, проебанная вникуда.       Вздохнув, лис поднял голову, посмотрел на круглую желтую луну и смирился с очередным поражением.       Нажимая на кнопку звонка, он слышал, как гулко бьется сердце и стучит взбесившийся пульс.       А вдруг его нет дома? А вдруг не откроет? А вдруг… — Опа, какие лююююди! — протянул Бу, стоя в прихожей в одних трусах и растянутой домашней майке. — Забыл что-то? — Тебя, — произнес Домино, шагая внутрь и хлопая дверью.       Бу, привалившись к стене плечом, пытался сфокусировать взгляд, но получалось у него плохо. В таком жалком состоянии Домино видел его в первый раз, и это откровение, точно он заглянул в чьи-то плохие воспоминания, резануло жалостью. — Ты сколько вылакал, что на ногах еле держишься? — спросил он. — Извини, тебя не ждал, пришлось обе бутылки пить, — проговорил тот. — Хочешь присоединиться? Из шкафчика возьми, там осталось еще. Ну еще трахнуть меня можешь, раз пришел. — Бу, я… — Ты, сученыш, зачем явился? Что ты мне можешь сказать? Ты знаешь, как мне без тебя плохо было? Знаешь? Вот и молчи, не надо делать вид, что любил, надеялся и верил, как муж капитана дальнего плавания. Ты зачем меня бросил? Ты же мог не бросать, мог же? А теперь все, поздно, я уже без тебя привык, вали обратно! — Я вижу, как ты привык, — парировал Домино, снимая пальто и вешая его на крючок. — Я извиниться пришел, можно мне пройти?       Он взглянул на стоящие у стены тапки, которые надевал в прошлый раз, и наклонился к ним, не ожидая, что для Бу это станет последней каплей. — А ну не трогай, не твои они! — воскликнул тот, оказываясь рядом и вцепляясь в один из них мертвой хваткой. — Это для другого альфы! — Какого еще другого? — нахмурился Домино. — Который их заслужит! Сильного, смелого, достойного альфы, от которого я рожу кучу детей и буду счастлив до конца своих дней! — Для меня значит.       Бу поднял на него глаза и посмотрел так, что лис почувствовал себя последним подлецом на земле. — Я извиниться пришел, — сказал он. — Так извиняйся, тапки тебе зачем? — Мне босиком ходить? — Да хоть голым! Мне похуй!       Похуй? Посмотрим еще, как тебе похуй, думал он, демонстративно уверенно расстегивая рубашку, дергая молнию на брюках, бросая одежду на пол и наблюдая, как Бу отводит глаза в сторону. — Теперь можно извиняться? — спросил Домино, опускаясь перед ним на колени и укладывая на них ладони. — Бу? Простишь меня за то, что я собирался тебя обмануть? За то, что почти сделал это, и сделал бы, не глядя? Я ведь не изменюсь никогда, сам знаешь, но с тобой смогу сдерживаться. Ты ведь мне так же нужен, как и я тебе. Бу? — Что? — Простишь?       Бу упрямо смотрел в сторону, но Домино знал, что с голым альфой спорить трудно, и, подняв край майки, прижался губами к его животу чуть ниже пупка. — Нельзя сексом решать все проблемы, — рвано выдохнул тот, закрывая глаза и запуская пальцы в его волосы. — Как же ты заебал меня… — Я и не все проблемы сексом решаю. Только эту, потому что хочу тебя, сейчас хочу, всегда хочу. Я пробовал без тебя — не получается.       Его губы были уже чуть ниже, целовали внутреннюю часть бедра, руки гладили напрягшийся живот, пока не встретились с руками Бу, который, сжав его пальцы, тяжело опустился на пол рядом и проговорил: — Послушай меня, пожалуйста. Я люблю тебя, но я могу любить тебя и на расстоянии — так еще проще. Я буду готов в любую минуту отдать тебе все до последнего, сорваться среди ночи куда угодно, но любить на расстоянии. Если хочешь быть со мной — доверяй мне, слышишь? Как самому себе. Единственное, что я не смогу простить — предательство, мне не нужен человек, который будет тащить меня на дно. Если готов к такой жизни — тогда я тебя прощу.       Домино заглянул в его совершенно больные, мутные от алкоголя и эмоций глаза, и представил себе такую жизнь, где нужно сообщать кому-то о своих планах, советоваться, рассказывать о проблемах и решать их вместе. Все его существо противилось несвободе, сущность лиса яростно фыркала, возмущалась, рвалась из затягивающейся на шее удавки, задыхалась и негодовала: как ты так вляпался, придурок? Разве ты позволишь загнать себя под ошейник и потерять свободу? Неужели ты хочешь этого?       Хочу, подумал он. Именно этого. С ним хочу. Его хочу. — Бу, — сказал он. — Ты моя зайка?       Бу моргнул, фыркнул, размазывая по щекам прорвавшиеся слезы, хлюпнул носом и ответил: — Твоя зайка.       И этого было достаточно для того, чтобы понять — тоже сдался.       Наверное, было бы не лишним взять его и отнести на кровать, но сдерживаться сил не было. Бу выгибался в его руках, впиваясь в губы, и лис с радостью ощутил, как немеют пальцы и приятно звенит в голове от резко отхлынувшей крови, как яд впитывается в его тело, становясь частью его самого.       То самое ощущение, к которому он пристрастился и по сравнению с которым прочие переживания эротического характера казались скудными и блеклыми.       Отодвинув промокшую ткань, он вошел и замер, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. — Опять ты сверху, — сказал Бу, обнимая его ногами. — А говорил, не любишь. — С тобой все по-другому, — признался он.       В самом деле иначе: острее, эмоциональнее, чувственнее. По-настоящему. Оторвавшись от шеи, где уже пылал алым свежий засос, он прижался к ней лбом и отдался этим ощущениям, которые могли быть только с этим омегой, потому что второго такого не было. — Ты чего ревешь? — улыбнулся он, когда оргазм сошел на нет.       Спросил, прекрасно осознавая, что такое эмоциональный откат и каковы его последствия. Слишком много впечатлений для одного месяца, а затем разрядка, и вот он, во всей красе — дрожь, слезы, наложенные на алкоголь и почти истерика. — Я думал, ты не вернешься, — произнес Бу, отворачиваясь и кусая губы. — Как бы я не вернулся, сам подумай, — ответил Домино, ласково поглаживая темные пряди. — Я не могу без тебя, ты особенный, для меня особенный, и никуда я теперь не денусь. Если доверяешь, то прислушайся к себе, и ты поймешь, что я не обманываю.       Подняв Бу под бедра, он прошел дальше, на кухню, усадил его на стол, нашел на подоконнике сигареты и затянулся с наслаждением. Бу, удивленно хмыкнув, принял протянутую пачку. — Нервы ни к черту, — словно оправдываясь, произнес Домино. — Где мой телефон, кстати? Он вибрировал вроде, пока мы были заняты.       Телефон нашелся на тумбочке в прихожей, и, увидев номер в пропущенных, он сразу же набрал его. — Есть новости? — Нашелся твой мальчик, — зевнула трубка. — Только ни хрена он не в Англии.       Выслушав подробности, Домино вернулся к Бу, который сидел, болтая ногами и улыбаясь в пустоту. Притянул к себе и прижал так крепко, что у того затрещали кости. — Поможешь мне в одном деле? — спросил он, целуя его и заводясь по новой. — Помогу, только обещай, что никого не пристрелишь, — отозвался тот. — Обещаю, — сказал Домино, и в этот раз его пальцы были не скрещены — они стягивали с Бу майку.