Не подписавшие своего имени

Это наступает неожиданно, рывками. Просто внезапно все вокруг меня гаснет и отключается. Барахлит. Я смотрю в одну точку и чувствую, как какой-то неприятный, давящий сгусток этих уже сморщенных и высохших эмоций разрастается и изнутри давит на грудь, пытается разширить трещины, просочиться сквозь них. И у него получается. Это может быть крик. Или слезы. Чаще всего — рваный вдох, который таит в себе больше глубины, чем кажется. И в какой-то момент я неожиданно для себя начинаю жаться в комок и задыхаться, искать то, что могло бы меня спасти от этой беспомощности и жалкой, мерзкой боли. Но его нет. Я улыбаюсь, наивно веря в то, что выгляжу нормально. А сама чувствую, как начинает щипать глаза. Киваю, смеюсь, что-то говорю. Закуриваю, игнорируя головокружение. Мне так остро не хватает этого болеутоляющего. Единственная слабость, которую я могу себе позволить — это пялиться бессонными ночами в потолок, включать музыку в наушниках на полную громкость, и прикусывать щеку изнутри до крови, чтобы не рыдать в голос. Слезы заливаются в уши, наушники выскальзывают и путаются среди влажных волос. Слышу хриплый прокуренный голос, доносящийся из соседней комнаты. Он говорит обо мне. Рассказывает что-то. Я слушаю его около часа. И, какое бы дерьмо не звучало в мой адрес, я не могу заткнуть уши и продолжаю прижиматься к стене, лишь бы слышать его. Наслаждаться этой болезненной иллюзией близости. Мне всего лишь семнадцать лет. Я такая нежная и теплая. А он забивает очередной гвоздь в свой гроб. Ненавидит себя и понимает, что заслуживает ненависти от меня. А я кручу на мизинце правой руки серебряное кольцо и медленно снимаю его. Все равно пройдет время, и я надену его вновь. Все еще чувствую отпечаток его губ на лбу. И глухое «прости» доносится из углов комнаты. Вслушиваюсь в этой голос и корчусь в рыданиях, различая единственную и такую тошнотворную фразу: — Я ее хотел и трахал. Самое страшное то, что мне наплевать. Я впитываю в себя каждое его слово и задыхаюсь, как будто снабжаю его воздухом через себя, даю ему возможность говорить дальше и делать больнее. А сама умираю от невозможности вздохнуть. Он продолжает и как будто издевается. Знает, что я ближе, чем могла бы себе позволить. Нас разделяет пара метров и стена. Это ближе, чем обычно. Чувствую его взгляд и сожаление, впитывающееся в кожу. Ему стыдно и совестно, он проходит мимо, бросив отрешенное «привет» в мою сторону. Глубоко и размеренно дышу, пока он не исчезнет из вида, а потом снова срываюсь на плач. Уже в одиночестве, которое так остро давит на меня. Сжимаю свои плечи в темноте и зажмуриваюсь. В какой-то момент мне начинает казаться, словно он подходит сзади и касается губами моих волос, прижимает к себе и вяло улыбается, прикрывая глаза. Трется подбородком о мое плечо и что-то шепчет. Открываю глаза и принимаю свое одиночество в пустой тошной комнате. Мне бы только придти к нему. Сесть рядом и наблюдать за ним. Слушать его музыку, искренне говорить о том, как он нужен мне, как мне страшно без него. Уже месяц прошел с того дня, как он бросил меня. Я пишу это и вытираю слезы с щек. Наблюдаю за своими трясущимися руками, исправляющими ошибки в словах. И все еще с глупостью жду, когда он подойдет и обнимет, протянет этот чертов наушник, включит рок и заварит чай. Откроет окно и закурит, накинув на мои плечи колючий вязаный пиджак. Я бы перехватила его сигарету и затянулась, а он бы недовольно поджал губы. Те губы, которыми он бы целовал меня спустя мгновение, а я улыбалась, распутывая замерзшими пальцами пряди золотистых волос. Вместо этого я сижу в одиночестве, тихо скулю и жду чего-то. Наверное, его. Кольцо с тоской наблюдает за мной со стола и ждет, когда я надену его. Тяну к нему руку и разглядываю. Холодный, неровно очерченный круг. Оно кажется мне уродливым и истерзанным, с ухмылкой впитывающим мою тоску. Не зная владельца этого кольца, я бы сочла его красивым. И иногда, когда приходится заставлять себя держать глаза открытыми, мне кажется, что с моей ладони на меня смотрит знакомая серебряная луна. Она предательски пожимает плечами и отворачивается. Тихая и чужая. Единственная, которая сохранила эту историю для себя, и никому никогда не расскажет о ней, завороженная ее краткотечностью и оставшимся потрескавшимся воспоминанием.