О тоске и зелёных перьях

/Правда ли Кортес был твоим воплощением? Если да, почему ты тогда позволил ему покорить свой народ? Если нет, являлся ли ты ему, был ли с ним знаком?/ Кетцалькоатль глядел на дерзко стоящего перед ним смертного слегка свысока. В сияющих на солнце доспехах его можно было принять за божество, но он слишком многое о себе возомнил. И слишком многое позволил. Пернатый Змей смотрел на него с такой холодной яростью, что едва удерживался от того, чтобы не накинуться и не придушить. На губах чужеземца играет ехидная улыбка, а в его глазах — презрение. Это взгляд победителя. И в этом взгляде Кетцалькоатль видит горящие руины Теночтитлана. Его путь завоевателя только начался, но Кортес уже знает, что победит. И Кетцалькоатль тоже это знает. Сделать что-то ему неподвластно. Этот человек, которого смертные зовут его именем, станет их погибелью — Кетцалькоатль знает это. Он не так уж грозен, как его представляли и описывали. Уж не для Кетцалькоатля точно. Он долго глядел на Эрнана Кортеса и недоумевал, что такого в нём выдающегося. Да, он умел вести людей за собой красивыми обещаниями, умел вести переговоры и обводить вокруг пальца, да, он обладал некоторым умом и предприимчивостью, но более Кетцалькоатль ничего в нём не видел. Он видел лишь человека, чьи глаза алчно загорались при виде золота. Того, кто предпочтёт чужой жизни золотую безделушку. Того, чьи слова о вере полны лжи и яда. Кетцалькоатль не мог простить ему его преступления. Он не говорил ни слова. Не хотел говорить с этим человеком. Но и Кортес молчал, не воспринимая его всерьёз. Будто знал, что Пернатый Змей ничего ему не сделает, наслушавшись рассказов о его милосердии. Ничего приятного не было в этом знакомстве. И не столько потому, что Кетцалькоатль знал о грядущих несчастьях своего народа: это, несомненно, имело немалое значение. Эрнан Кортес не нравился ему как человек. Кетцалькоатль пытался увидеть в его взгляде — в глубинах его души — хоть что-то, похожее на человечность. Но это было напрасно. — Бог помилует тебя, — вдруг произнёс испанец, без единой доли сочувствия или искренности. Кетцалькоатль вздрогнул, заслышав это. — Бог, может быть, и помилует, но ты — нет, — холодно ответил он. — Ты — не Он. Не мни себя Богом, ничего из себя не представляя. Не бери на себя чужие обязанности. Раз уж ты говоришь, что только твой Бог истинный и только Он имеет право карать и миловать, то не тебе решать, кого оставить в живых, а чью кровь пролить. Его образ растворился в лёгкой утренней дымке. Кетцалькоатль сказал всё, что хотел. В воздухе ещё витал тяжёлый запах крови и дыма после учинённой в Чолуле резни, и он не хотел здесь более задерживаться. Лишь одно короткое видение, лишь несколько слов, которым всё равно не достичь сердца.