Тень от тьмы моей

Я не могу быть тем, кем быть меня не учили. Я не имею свою волю и не могу действовать самостоятельно, пока не достигну взросления. Я всегда должна принадлежать кому-то. Я — искусственно-сконструированное существо, клонированная частица искры трансформера. Я — объект Х-626. Меня зовут Мерида, я — создание Лорда Мегатрона. И я виновна в гибели своего создателя. Не понимаю, как такое существо, как я, могло появиться от столь сильной и властной искры? Почему во мне нет той уверенности и храбрости, как у моего создателя? Почему я такая… ничтожная? Корабль, на который меня вел Каракс был устрашающий внешне. Он не был столь огромен, но был слишком яркий, обладая темно-красным цветом, выделяясь на фоне ночного неба, как нечто чуждое, не вписывающееся в никакие рамки нормальности. «Немезида» была словно тень, что плыла незаметно по простору небосвода, не выделяясь и не привлекая внимания, но… Это судно имело темно-бордовый оттенок, словно кричала о своем существовании, даже не пытаясь скрываться, а даже наоборот — предупреждая о себе еще издали. Я шла позади него — Каракса, и старалась держаться прямо. Это глупо, наверное, но мне казалось, если я согнусь хоть чуть-чуть, он заметит и я упаду в грязь лицом. А я не хочу давать ему повода. Если бы Лорд Мегатрон увидел меня такой — жалкой, цепляющейся за чужие шаги, неспособная сама идти, ему стало бы стыдно за меня? Он бы был разочарован. — Что не так? Я невольно вздрогнула и подняла голову, слишком дерганно реагируя на голос Каракса. Он смотрел на меня с высоты своего двенадцатиметрового роста и прожигал взглядом ярко-голубых линз, сияющие через прорезь в маске. Но не могу и не хочу отвечать и говорить, оттого отвожу взгляд оптики в сторону, цепляясь за выгрированную символику на шлюзе, ведущий во внутрь корабля — это лицевая бота с полосами под линзами. — Пойдем, Кукла, — первым подходит к дверям Каракс и они с шумом расходятся в стороны, узнавая своего хозяина. — Погода портится. — … Кибергитанус переступает порог и его корпус словно растворился в темноте коридора корабля, а я… медлила. В глубокой тени я вижу его сияющие линзы голубого цвета и не решаюсь переступить линию. Потому что боюсь. Потому что я не знаю его. Потому что меня предупреждали на счет него, но… Я все это сама натворила. Я… не знаю. Что я делаю? Что за нелогичность мною движет? Но куда мне идти тогда, если не за ним? Мои размышления приводят к неуверенным шагам и я оказываюсь на территории корабля. За спиной шлюзы закрываются со свистом и наступает темнота. Мои линзы быстро привыкают к отсутствию света, активировав ночное видение. Однако фокусировка не сразу поддается и я невольно вздрогнула, когда замечаю огромный корпус Каракса перед собой, стоящий наклонившись ко мне. Его голубые линзы так пугающе горят в прорези на маске. От его корпуса несет холодом, а электромагнитное поле завлекает мои собственные, подавляя и подчиняя, тем самым внушая чувство тревоги. Не знаю, сколько мы так простояли, смотря друг на друга в темноте, но, словно что-то вспомнив, мех передо мной усмехнулся. — Почему… ты смеешься? — Не смогла я удержать свой вопрос, но в нем не было той уверенности, что я хотела внушать ему. — Какая же ты хорошенькая, — взбудораженным от удовольствия голосом тихо, почти что шепотом, непонятным мне стоном произнес Каракс, улыбаясь под маской. — Загляденье. — Что значит «хорошенькая»? — ощущая раздражение, полушепотом спрашиваю я. — То и значит, — разворачиваясь на месте, отвечает мех. — Обсудим несколько правил на моей территории, Куколка. «Куколка»? Я повторила про себя это слово и почувствовала, как оно обвилось вокруг меня, будто цепь, петлей замкнувшаяся на моей шее. Оно было липким, откровенно пошлым и омерзительным, но Каракс произнёс его так легко, будто это и есть моё имя. Имя, что я выпросила и предъявила свое право, — «Мерида». И я не буду принимать какое-либо другое. Красный свет полосами зажёг стены, и я едва не зажмурилась — слишком резко, слишком ярко. После темноты это было похоже на разряд тока по чувствительным сенсорам оптики. Все вокруг окрасилось в темно-красный цвет от ламп. Коридор вытянулся в бесконечность, потолки казались выше, чем необходимо даже для такого высокого меха, как он, а каждая плита стен словно следила за нами — за мной. Металл тут был ржавым, пористым, с наростами на углах, похожими на кораллы. Я смотрела на них и думала: живое. Всё живое здесь чужое. На «Немезиде» я чувствовала себя маленькой и незаметной, но в безопасности — там тьма укрывала, там можно было спрятаться. Здесь спрятаться негде. Свет красный и оранжевый, как пламя, и в нём всё сразу видно, как на ладони. Вскоре включаются настенное освящение и красный свет ослаб, но спектр все равно был оранжевым. Тревожено-небезопасным. После долгой ходьбы мы остановились у очередного шлюза. Каракс коснулся панели — металл с шипением разошёлся, и я шагнула следом в широкое пространство. Главный отсек. Я догадалась по виду: одна дверь, одно кресло, огромная панель управления, переливающаяся огнями. Слишком много вещей — нужных и ненужных, лежали то тут, то там. По углам расположены сундуки из разного цвета металлов. Один закрыт, другой открыт. Под ними лужа не первой свежести… Даже не хочу знать, что в них хранили. Взглядом невозможно на чем-либо задержаться. Оружия, предметы, латы, ящики и еще тысячи лишнего хлама заполоняли этот отсек. Такой бардак, что и потеряться можно. Каракс сел в тронный сиденье, будто оно ждало только его. Движения были медленными, плавными, но в нём читалось четкое ограничение границ: «Я хозяин здесь. Я хозяин всего, что попадает в этот отсек». Он раскинул манипуляторы на подлокотниках, и сервоприводы с лёгким скрипом подчинились и удобно разошлись в стороны. Вальяжность его позы резала оптику. А я стояла. Как один из тех сундуков, что покоились на углах. Он сидел удобно, расслабленно, а я ощущала, что моё место — нигде. Я не знала, куда деть свои манипуляторы. Сжала пальцы, разжала. Его взгляд не отпускал. Голубые линзы сверкали в прорези маски, холодные, пронзительные. От его корпуса веяло пустотой, от поля — тяжестью. Мой собственный сигнал колебался, подчиняясь чужому. Казалось, что он незримо тянет за нити, и я уже марионетка. И тут пришло чувство, от которого я едва не вздрогнула: не только страх. Стыд. Стыд от того, что я здесь. Стыд от того, что он смотрит на меня, как на вещь, оценивая, а я не могу выдержать этот взгляд. Стыд, что я — создание Мегатрона, так низко опустилась, что стою перед неизвестностью и жду — слова, действия и решения. Я упрямо поднимала голову, старалась удержать оптику на его маске, пусть и хотела убежать и спрятаться. Но внутри знала: я уже проиграла. Я проиграла, как только шагнула за его спину и согласилась идти следом. Если бы Мегатрон видел меня сейчас… Он бы отвернулся. Или уничтожил. А я всё равно пыталась держаться. Стоять прямо. Смотреть в его оптику. Не дать ему увидеть, как во мне всё дрожит. Но он видел. Я чувствовала это каждой пластиной корпуса. И мне казалось, что в его взгляде отражалось сразу всё: холодное удовольствие, властное превосходство и тихая насмешка над тем, что я — всего лишь «кукла», попавшая в его руки. — Правило первое: ты делаешь то, что тебе говорят, — наконец заговорил Каракс. Голос мягкий, почти ленивый. Он поднял когтистый указательный палец, будто вычерчивал им по воздуху линию. — Второе правило… — к первому пальцу присоединился второй, длинный, с заточенным кончиком. — Прежде чем вопить, кричать, угрожать и биться со мной — имей в виду, что наказание будет соответствовать твоему проступку. Он говорил спокойно, почти как учитель, но в каждом слове чувствовалась удовольствие от собственной вседозволенности. А я стояла, слушала и не понимала: это приказ или предупреждение? Это угроза или просто его игра? — Третье правило, — продолжил он, чуть наклонив голову, и голубые линзы сверкнули, — ты будешь думать своей головой прежде, чем что-то скажешь. Я тебе не Шоквейв, чтобы спускать твои выходки и терпеть. И тем более не Мегатрон, что позволял тебе делать все, что тебе вздумается. Я сглотнула. Искра внутри дрожала, но я не опустила взгляд. Я не знала, что сказать. Не знала, как реагировать. При упоминании создателя и опекуна горечь своего состояния ощутилось острее. Мне остро не хватало их рядом. Хотелось взяться за руку и спрятаться за их спинами, слышать их голос и быть уверенной, что из любого состояния есть выход. Но их нет рядом. Нету… Я одна. Мех передо мной усмехнулся. Усмешка была короткой, резкой, будто щелчок замка, словно он слышал все мои мысли и упивался своей властью. Он смотрел на меня, как смотрят на странную игрушку — новую, ещё непонятную, но интересную. Я чувствовала себя маленькой, глупой, как будто действительно была неразумным существом, что позволено отчитывать. Я должна молчать — я не дам ему причины еще больше довольствоваться моим положением. Я должна выдержать. Я не могу показать, что боюсь. Я не могу дать ему эту радость. Но внутри что-то колотилось и царапалось — крошечная мысль, которую я ещё не могла назвать. Мысль, что я проиграла и просто тяну свой конец. Какая-то часть меня понимает, что оставаясь на Земле, я бы пострадала больше, наверное. И так же я знаю, что сама все это усугубила. Шоквейв бы не бросил меня. Он бы забрал. Я бы была рядом с ним сейчас, если бы не моя глупость и своеволие. — Взгляд на меня. И я поднимаю на него свои линзы — большое и красные, с белым кольцом света внутри, фиксируя крупную фигуру перед собой. — О, эти глаза… — глубоким тембром произнёс Каракс. — Эти пугающие глаза Мегатрона. — … — Твой создатель всегда был… иным, — продолжил мех передо мной и в раздраженно-нервной манере погладил свои ладони. — Консервативен. Жесток и безжалостен. Невообразимо точный в тактике, без капли сомнения в своей победе. Слыша его хрипящий голос и слабо дрожащие широкие плечевые сегменты, я понимаю, что в нем говорит зависть. Каракс то отводит взгляд от меня, то снова смотрит выжигающе насквозь. Прямо и с вызовом. — Удивительно, что он проиграл. — Против кого он сражался? — вырывается у меня, и я ловлю на себе вопросительный, почти насмешливый взгляд красного меха. — Что-то мне подсказывает, — протянул Каракс, вкрадчиво скалясь под маской — что ты не знаешь, кто такой Оптимус Прайм. — Он рассмеялся низко и глухо, словно это было самым нелепым откровением. — Представь, расскажи кому-нибудь — не поверят! Тёмный Лорд скрывал своё прошлое от собственного создания. Какая же ирония! Хотел изобразить заботливого родителя? Жалкий бред больного ума. Старику давно пора надо было на покой. — Не смей называть его так! — голос мой дрогнул, но гнев прорывался наружу острее лезвия. — Он Великий! Был и есть! Каракс замолчал, изогнув надбровную дугу в издевательской гримасе, будто немой вопрос звучал в его взгляде: а что не так? — Ты хоть знаешь, кто такие десептиконы? — с нажимом бросил он, поднимаясь с трона, но я упрямо не ответила. — А автоботы? — он шагнул ближе, заставляя меня чувствовать себя загнанной. — В курсе ли ты, что твой создатель развязал войну на Кибертроне? Войну, что в итоге разорила планету, превратив её в мёртвую пустошь, где теперь невозможно существовать. Мои оптограни широко раскрыты, не в силах скрыть ни удивления, ни ужаса. Он видит это, упивается моей реакцией, словно музыкант, нашедший новую струну, и тянет её, играя в изощрённую, игру, пытаясь нащупать мой предел стойкости. — Мегатрон. «Великий! Был и есть», — Каракс произносит имя гулко и с нажимом, — он же Тёмный Лорд, предводитель десептиконов. — Его хриплый бас раскатывается по отсеку, отражается эхом в трубах, будто сам металл дрожит от этого имени. Но затем его голос становится холоднее, сдержаннее. — А на деле — узурпатор. Убийца. Тиран. Диктатор. Ты создана им, чтобы расширять его власть, нести смерть и жечь миры во имя его — «Великого» Лорда Мегатрона. — Я не верю тебе! — слова вырываются у меня слишком резко, слишком отчаянно. — Он не такой! — «Он не тако-о-о-ой»! — более писклявым тоном передразнивает меня Каракс и насмешливо скалится. — А что насчёт Шоквейва? — в его голосе появляется презрительный полусмех. — Тоже «не такой»? Психопат. Псевдо-хирург чужой боли. Экспериментатор. Когда-то сенатор-идиот, что не увидел врагов в своих ближних. И теперь лишённый прошлого, он живёт лишь ради забавы: пыток и опытов на живых. Точнее — жил. Кто знает, жив он или нет? — Это… неправда. — А Саундвейв? — Каракс склоняет голову, его голубые линзы вспыхивают. огнем. — Бывший гладиатор, клявшийся стать правой рукой своего повелителя. Верный пёс, склонивший голову и принявший обет, что десептиконы поставят весь мир на колени. — Он делает паузу и с нарочитым наслаждением добавляет: — Скольких же он убил? Когда Тайгер-Пакс горел пламенем взрыва бомбардировщиков, именно он первым разил гражданских, что пытались спастись от сгорания заживо. Слова режут, как осколки металла. Моя вера в Создателя сталкивается с их обвиняющим эхом, и искра внутри сжимается, словно в тисках, не желая сомневаться в нем. Я молчу, уставившись в пол. Я не верю. Не могу верить в то, что он говорит. Не хочу. — Ты ничего не знаешь, — голос Каракса разрывает тишину. — И всё равно яростно защищаешь чудовище. Может быть, и ты такая же, как он? Эти слова прожигают насквозь. Я так глубоко ушла в мысли, что не сразу заметила — Каракс оказался совсем близко. Он сократил расстояние, склонился почти вровень со мной, опираясь на полусогнутые коленные выступы. Его линзы в упор сверлили в мои, и я почувствовала, как он ищет там что-то, пытается вырвать ответ из самой искры. Я невольно шагнула назад. Его эм-поле ударило, словно волна жара — настойчивое, чужое, почти агрессивное. Датчики начали сбоить, будто от перегрузки. — Ты боишься меня, — произнёс он спокойно, но с таким оттенком удовлетворения, что мне захотелось позорно убежать. — Нет… Я тебе не верю, — отвечаю я, собирая остатки сил, лишь бы выдержать его взгляд и не опустить оптику. — Я забочусь о тебе, моя хорошая, поэтому не хочу, чтобы ты жила во лжи. — Каракс выдыхает мягко, почти успокаивающе. — Для начала проведём осмотр. Проверим, здорова ли ты. — Но я здорова! — возражаю сразу, слишком поспешно, почти с отчаянием. — Опи следил за моим развитием! — О, правда? — он меняется в лице, и в его голосе появляется издевательская наигранность, словно он разговаривает с несмышлёной бэтой. — Следил… даже внизу? — Внизу?.. — повторяю я, не понимая, и чувствую, как холод пробегает по чувствительным датчикам на спине. — Не отставай. Потеряешься. Я не понимаю, что он имеет в виду, но нехотя следую. Снова этот ужасный коридор с красным спектром освящения. Каракс идёт уверенно, не останавливаясь, не удостаивая меня даже взглядом. И только сейчас я замечаю то, что прежде ускользало от внимания — вторую его сущность. Органическую. За тонким слоем двух длинных пластин, сложенных на спине от плечевых сегментов до самых голеностопов, проглядывает иной материал. Тончайший, словно перепончатые крылья предакона, но не механический — органический. Они лежат слоями, как будто спрятаны под бронёй, и дышат собственной, чужой жизнью. Всё, что скрыто под металлом, — мягкое, влажное, живое… Я не знаю, как это назвать. Но внутри он точно не был трансформером. Внутри он устроен иначе. Страшно иначе. Я хотела бы рассмотреть его дольше, но он слишком быстро вводит код доступа рядом со шлюзом. Двери раскрываются, и в глаза бьёт резкий свет. Я моргаю, теряясь, иду следом за ним, словно втянутая в силовой поток. — Сколько можно тебя ждать?! Где твоя девка?! — высокий, взвинченный голос фемки пронзает пространство. Я вздрагиваю. Мы попадаем в медбей… если это можно так назвать. Здесь не было ничего общего с безупречной стерильностью, которой придерживался Нокаут. Наоборот — всё помещение выглядело как жуткая пародия на лечебный отсек. Грязь въелась в панели, инструменты валялись прямо в лужах каких-то жидкостей, покрытые ржавчиной и налётом. Стены были измазаны чем-то тёмным и вязким, и это стекало вниз, оставляя склизкие следы. А запах… он ударил по обонятельным сенсорам, как отрава. Настолько густой, разлагающий, что я активировала фильтрацию воздуха, лишь бы не впустить в себя этот смрад. А фемка, встретившая нас, сразу показалась странной и даже жутковатой. Высокая, слишком худощавая, без колёс и крыльев, но с четырьмя длинными манипуляторами, она напоминала скорее хищное насекомое, чем кого-то из моего вида. Ярко-жёлтая броня выглядела тонкой и ненадёжной, а сервоприводы вовсе зияли без покрытия. Розовая оптика блеснула, скользнув по мне — изучающе, цепко и с каким-то неприятным высокомерием. Потом её взгляд перешёл на Каракса, который всё так же лениво облокачивался на стеллаж с перепачканными пробирками. — На каком ты этапе взросления? Течка уже была? Сколько партнёров за раз выдерживаешь? Открой рот! — Ч-что?.. Безумные, будто вырванные из кошмарного сна вопросы врезались в слух так резко, что у меня даже пропал голос. Я не успела ни возмутиться, ни ответить, как незнакомка рванулась ближе и без всякого предупреждения сунула манипуляторы мне под броню, а другой парой грубо раскрывая энергоприёмник. Я злюсь моментально и попыталась перехватить её руки, или оттолкнуть, но она сама уже отпрянула — легко, будто играла со мной. — Два ряда удалены, осталось четыре. До настоящего взросления ещё далеко, — отчеканила она, даже не глядя мне в оптику, обращаясь напрямую к Караксу. Потом снова оценила меня с головы до ног и хмыкнула: — Хотя вырастет из неё дылда знатная. — Я не…! — Осмотри внизу, — перебил меня голос другого, красного меха. Он говорил сухо, привычно, без малейшего удивления её методам. — Первое — нужна модификация или нет. Второе — сколько отверстий. Третье — цена и время. — У меня нет сейчас никаких лишних деталей. Придется ждать в любом случае. — Кукла, на кресло. Живо. Они говорили так, будто меня не существует. Я в растерянности уставилась на странное кресло с металлическими держателями внизу и вновь перевела взгляд на Каракса. Его вопросы… Я, наверное, неправильно их поняла. Ну ведь не может же он в самом деле спрашивать о таком? Зачем кому-то знать, сколько у меня?.. Это даже звучит унизительно и дико. — Я здорова, — произнесла я твёрже, чем чувствовала на самом деле, и ощутила, как внутри нарастает злость. — Детка, — фемка вздохнула раздражённо, словно я была помехой её работе. — У меня нет времени. Хочешь удовольствие получать — научись вовремя ножки раздвигать. Тягучая неловкость, что витала до этого, в одно мгновение сменилась ледяным ужасом. Я отпрянула на шаг назад и судорожно поискала взглядом Каракса. Он всё так же стоял, лениво облокотившись на стеллажи, словно всё происходящее было чем-то обыденным. Маска скрывала его выражение, но сквозь прорези горели голубые линзы. Свет позади отбрасывал от его корпуса длинную тень, и она легла на меня, накрыла целиком, будто поглотила. От этого взгляда мне стало нестерпимо тревожно. Казалось, он проникает внутрь, в самые сокрытые уголки мыслей и чувств. Словно хотел сломать меня, ещё до того, как я сама поняла — готова ли сопротивляться или уже нет. — Что здесь происходит? — прямо вырывается у меня. Фемка только закатывает линзы, будто я назойливая программа, и начинает рассматривать меня с расстояния вытянутого манипулятора. Ходит кругами медленно, размеренно, словно хищник, оценивающий добычу. Каждый её шаг звучит гулким эхом в моём сознании. Я не хочу подпускать её к себе за спину, но и не могу потерять из виду Каракса. Он стоит там, в стороне, но именно его взгляд ощущается тяжелее всего — липкий, цепкий, словно приклеенный к моему корпусу. От него внутри зарождается дикое, почти первобытное желание спрятаться. — Где ты её откопал? — наконец бросает фемка, обращаясь только к нему, словно меня здесь и вовсе нет. — Корпус идеальный, без единого дефекта. Не каждый ценитель такой корпус сможет удовлетворить. За тобой очень хорошо ухаживали, малышка. — Я знаю, — вырывается у меня резкий, почти дерзкий ответ. И я тут же жалею — в её голосе слышится намёк на что-то иное — омерзительное. — Модификация нужна, — оборачивается она теперь к Караксу, и каждое её слово будто вонзается в меня. — Она нулевка — видно же, как коленки трусят. Если не хочешь сломанную игрушку — придётся ждать, пока не подстроим под тебя. Я невольно прижимаю ладони к прессовой броне, как будто пытаюсь защитить себя, заслониться от этих мерзких слов. Внутри всё сжимается от стыда и бессильной ярости. От злости на себя, что не могу пожаловаться кому-то или дать отпор сама. Дальше слушать я уже не в силах. Разворачиваюсь резко и почти бегом выхожу прочь и слышу их совместный смех. Мне так стыдно! От слов, от обстоятельства, от взглядов! Я не готова была к такому… Я никогда не чувствовала себя настолько уязвимой. Даже в теории ни мой создатель, ни опекун не упоминали о возможных событиях, где я бы была так унижена и пристыжена. Если бы Лорд Мегатрон был здесь… Если бы он был… Я иду по проклятому коридору и ищу выход. Куда угодно, хоть в открытый космос! Чувствую, как датчики на спине в полумраке с красным светом слабо светят белой линией подсветки — я взвинчена. И мысль, что в любую секунду кто-то может меня схватит меня вырабатывает во мне паранойю. Я иду быстро, почти бегу, и каждый мой шаг отдаётся гулом в металле под ногами. Воздух здесь холоднее, чем в медбэе, и мой корпус слабо дрогнул. Оказалось, что я активировала дополнительную вентиляцию и сейчас сильно вбирала в корпус лишнего воздуха, словно дыша, но всё равно легче не становится — в горле стоит ком, словно сама атмосфера корабля давит на меня. И я понимаю, что меня накрывает паника. Никогда такого не было со мной. Слишком много непонятных мне чувств и эмоции. Слишком много неуверенности и страха. Меня не готовили к этому, не предупредили об этом, не говорили о таких методах издевательства. У меня нет никакой защиты ни психологически, ни физически. Я не смогу противостоять Караксу никак. Я слаба без активации программы. Да и рано — во мне не хватает множества деталей, чтобы суметь потом пользоваться программой защиты. Даже если бы и смогла, Каракс больше меня, сильнее и опытнее. Он, скорее, убьет меня. Никакого выхода. Никакого шанса. Я прижимаю ладонь к честплейту, прямо к защитной пластине, будто это хоть как-то поможет унять бешеный ритм внутреннего ядра — моей искры. В голове всё ещё звучат её мерзкие слова: «игрушка»… «модификация»… «подстроим»… Они словно вгрызаются в память, оставляя за собой липкий след. Я хочу забыть. Хочу вычеркнуть это. Но шаги позади не дают мне покоя. Они тяжёлые, неторопливые, и я сразу знаю — это он. Каракс. Он не спешит догнать. Позволяет мне идти, будто наблюдает за тем, как я извиваюсь в собственной тревоге и варюсь в своей тревоге. Белый свет позади меня вдруг гаснет, и коридор погружается в темно-бордовый ужас. Я замираю. Всё моё тело сковывает напряжение. Я чувствую его присутствие так же ясно, как собственный корпус в пространстве. Его эм-поле скользит по моему, проверяет, давит, словно вбивает мысль: «ты никуда не уйдёшь». Я с трудом поворачиваюсь через плечевой сегмент. Он стоит неподалёку, тень от массивной фигуры тянется по стенам и накрывает меня, словно хватая поперек корпуса. Под маской не видно выражения его лица, но горящие голубые линзы режут пространство, как лезвия, не предвещая ничего спокойного — нормального. — Ты на редкость труслива. Так и не скажешь, что в тебе искра Мегатрона, — произносит он негромко, и от этого низкого баса в груди всё сжимается. — Забота бывает разной, Кукла, и тебе стоит принять ее от меня. Твоя жизнь будет теперь иначе, но это не значит, что это плохо. Ведь я рядом. И буду рядом всегда, чтобы тебя защитить. Его слова звучат как насмешка. У меня нет сил отвечать. Я просто делаю шаг назад и от давления на мои сенсоры, теряю свои силы. Я опустошена морально и физически. Во мне кончается энергон, я не подзаряжалась уже достаточно, чтобы ослабеть. И от бессилия я прижимаюсь спиной к холодной стене, лишь бы сохранить себя в вертикальном состоянии. Каракс идет в мою сторону — размеренный, тяжёлый шаг, и пол под моими ногами будто содрогается. Воздух сжимается, словно электризуется, готовый рвануть, как бомба. — Ты боишься, — спокойно констатирует Каракс. Его голос звучит тягуче, почти ласково. — На этот раз я прощу твои выходки с побегом. Страх делает тебя честной. Он в тебе настоящий и неподдельный. Я хочу возразить, но горло сдавливает так, что слова застревают внутри. И я дышу — глубоко вентилирую внутренние системы, не в силах бороться с тревогой и лишним перегревом корпуса. Он подходит еще ближе. Настолько, что я чувствую тепло его корпуса сквозь собственную броню, а чужое эм-поле давит на меня с такой силой, что сенсоры захлёбываются от переизбытка чужого поля. — Не отпирайся, — продолжает Каракс низким басом, склонившись так, что голубое свечение линз прожигает меня насквозь. — Ты не доверяешь мне, но именно я — единственный, кто может сохранить тебя целой. Остальные? Они или используют, или бросят. А я… я сделаю так, чтобы ты выжила и получала удовольствие от каждого мгновения, что будешь проводить рядом со мной. Его слова звучат одновременно как угроза и как обещание. Я невольно прижимаюсь спиной к стене, но от этого становится только хуже — отступать больше некуда. Каракс медленно протягивает когтистый манипулятор, не касаясь меня, но зависая в опасной близости, словно испытывает, сколько ещё я выдержу. Его тень полностью накрывает меня, и я чувствую себя загнанной в угол. — Ты привыкла верить в своих, — продолжает он, почти шепча. — В Шоквейва, в Мегатрона — в их силу и покровительство. Но они обманывали тебя, скрывая правду о себе. — … — Я дам тебе всё — правду, защиту и тыл. Разве одна маленькая модификация твоего корпуса ради меня такая большая цена за все то добро, что я тебе предлагаю? Он не повышает голоса. Каждое слово впивается в меня, будто клинья, а я не могу отвести взгляд от этих ледяных линз. — Скажи, — почти ласково произносит Каракс и манипуляторами касается моего предплечья, скользя вверх, поглаживая металл. — Разве ты недостойна удовольствия и блаженства? Как можно так говорить? Так спокойно рассуждать о корпусе, о том, чтобы подстраивать себя, менять… Словно я вещь. В темно-красном полумраке коридора Каракс словно душил меня своим присутствием, не смотря на то, что наличие воздуха не обязательное составляющее для меня и моего вида. А для его? Насколько он трансформер и насколько отличается? Почему он такой — изощренный и опасный? Он наклоняется к моей лицевой, словно… хотел поцеловать через свою маску, но я дергаюсь и вырываюсь из его манипуляторов. Теснясь со стеной, не желая лишнего контакта с ним, царапая свои крылья и спину об стену, ухожу — убегаю. — Я не разрешал тебе уходить, — голос Каракса прозвучал за спиной, низкий, глухой. — Кукла, ты испытываешь мое терпение, не готовая дать ничего в замен. Но я его не слушаю. Просто поворачиваюсь и иду — ноги несут сами. Выхожу в коридор, и холодный металл стен словно смыкается за спиной. В груди бурлит тревога — вязкая, липкая, будто смола. Мне и стыдно, и неловко, и страшно одновременно. Никогда раньше я не говорила на подобные темы с кем-то, не позволяла даже думать о таком. Всё это кажется чем-то чужим, интимным, запретным… Я иду, не зная куда. Лишь бы дальше. Лишь бы не слышать. Мои шаги гулко отдаются эхом, и я стараюсь идти мягче, чтобы не издавать ни звука — как зверёк, сбежавший из капкана. Коридор становится темнее — красный свет отступает, но он словно стал длиннее, и чем дальше я иду, тем сильнее разрастается внутри тревога, не смотря на обволакивающий мой корпус бархатная темнота, что мне так знакома. Я совершила ошибку, — наконец признаюсь я себе. — Ужасную ошибку. Только сейчас, когда остаюсь одна. В темноте. Не вижу никого, не слышу ничего — и меня окатывает волна безумного отчаяния. Я ненавижу себя за то, что я такая — никчёмная и неспособная. Почему позволяю этим словам разрывать меня изнутри? Пытаюсь собраться с мыслями, и мои пальцы скользят по гладкому металлу своей лицевой, пытаясь привести себя в чувства, но ничего не помогает. От усталости я роняю себя посреди коридора — сажусь наугад посреди бесконечного лабиринта путей, я подтягиваю сервоприводы к честплейту, обхватываю коленные сочленения и утыкаюсь лицевой в них. Последний цикл был слишком тяжёлым, слишком насыщенным всеми оттенками красного. Словно мир вокруг утратил спокойствие, оставив только холодную, непроглядную красную жижу, в котором я барахтаюсь и тону. Я не понимаю, что будет дальше. Не понимаю, куда идти. Как бы я ни пыталась держать лицо перед Караксом, быть сильной, собранной, контролировать хотя бы мелочи — не получается. Как это должно у меня получиться? Он взрослый, опытный, мех, который видел столько, что я и представить не могу. А я… даже взросления не достигла, не говоря об опыте и силе. Я никогда не уходила так далеко. Никогда не отдалялась от создателя. Мегатрон… Мой Лорд… Что же я сделала? Я всё испортила. Всё разрушила. И теперь его нет. Он мёртв. Какое же я неблагодарное и неудачное существо. Я недостойна быть его созданием. Это нелепо. Я — разочарование. Если бы здесь был Шоквейв… Я бы ему всё объяснила. Я бы… Нет. А если он не поймёт? Если разозлится? Если накричит… или хуже? Мысли разъедают меня изнутри, как кислота. И вдруг — сигнал. Сенсоры корпуса активируются сами собой, я ощущаю чужое электромагнитное поле, которое едва скользнуло рядом. Я вскидываю взгляд алых линз, пытаясь разглядеть источник. Темнота молчит. Никого. Только незапертый до конца шлюз, ведущий в другой отсек, мерцает розовым еле заметным светом. Я поднимаюсь на серво, чувствуя, как дрожь пробегает по внутренним пластинам. Шлюз открывается с протяжным скрежетом, и я вхожу внутрь. Сначала кажется, что помещение пустое, только тусклые лампы на потолке гудят, бросая розовые пятна света на пол. Но потом я вижу их. Десятки клеток. Ряды и ряды, уходящие в глубину, как тюрьма без конца. В каждой — фемка. Подвешенные за крепления, с изувеченными корпусами, с вырванными проводами и потускневшими линзами. Металл их тел — исцарапан, изломан, вмят. Некоторые тихо стонут, другие дергаются в оковах, а кто-то уже слишком безжизнен, чтобы шевелиться. Запах — густой, ржавый, со сладковатой примесью масла и горелых проводов. Он обволакивает, заставляя меня усилить фильтрацию воздуха. Они замечают меня. Вздрогнули все разом, как птицы в клетках, когда в темницу ворвалось мое нестабильное эм-поле. Их линзы загораются, то тускло, то отчаянно, и тянутся ко мне. Кто-то протягивает руки, кто-то прижимается к прутьям, царапая металл на предплечье. Звуки рушатся на меня волной. Крики, стоны, плач. Мольбы на десятках языков и диалектов. Одни я понимаю, другие звучат чуждо, но в них не нужно слов — всё ясно без перевода. Жалость и отчаяние — это единый язык. Я слышу его в каждом из них. — Помоги… помоги… — шепчут одни. — Забери нас… — стонут другие. — Не оставляй… не бросай… Я стою, будто прикованная, не в силах сделать ни шаг вперёд, ни назад. Искра будто уходит в пустоту. Я никогда… никогда не видела такого. И самое страшное — я понимаю: они видят во мне спасение. А я… я сама потеряна. Мое эм-поле словно пропитывается чужой болью и отчаянием, еще больше сводя меня с ума. Я резко отпрянула, как от огня, и искра внутри забилась так громко и так сильно начала разгонять во мне энергон по корпусу, что мне казалось его шум слышат все. Пятясь назад, я не смотрела под ноги, пока бок не ударился о холодные прутья клетки. Я едва успела среагировать, как сквозь решётку меня схватила огромная длань. Сила её хватки была такая, что я взвизгнула от боли — металл на моей руке жалобно заскрипел. — Помоги! — хриплый, сорванный голос меха пронзил меня насквозь. — Открой клетку! И я помогу тебе бежать! Он кричал, захлёбываясь отчаянием, и каждое его слово будто впивалось в меня когтями. Я в панике рванула назад, вырываясь из этой мёртвой хватки. Мне казалось, что если я задержусь ещё хоть миг — я сама стану частью этой клетки, одной из них. Я сделала несколько неровных шагов назад — и с ужасом врезалась спиной во что-то твёрдое, массивное, как стена. Воздух вырвался из меня с хрипом. Я поняла сразу, кто это, даже не успев олянуться. Сильные ладони сомкнулись на моих плечевые сегменты, не давая мне дернуться. Его пальцы легли нарочито бережно, но в этой «заботе» сквозила власть: он держал меня так, что шансов вырваться не оставалось. — Тише, — пронёсся над моим шлемом низкий голос Каракса. Он говорил спокойно, почти ласково, и от этого мне стало только страшнее. — Что ты с ними сделал? Это чудовищно!.. — Они плохо себя вели. Ты умнее, и ты не будешь делать ничего подобного, — обрывает меня на полуслове Каракс и обращается уже к законченным. — Заткнулись. Он не повышал голоса, но давящая аура волной прошлась до самого угла этого отсека и все — я тоже, не были в силах сказать хоть слово. Ужас охватил мой разум, а его руки — мой корпус. Я задрожала, словно все его эм-поле — безумное и темное — нет темно-красное, проникло в меня. В груди стало тесно, будто моя искра хотела от ужаса покинуть корпус. Я хотела закричать, отбиться, убежать — но вместо этого стояла, прижатая к его грудной пластине, и в каждом его слове слышала приговор. Его манипуляторы совсем не держали меня, но я не могла дать себе сигнал на побег, парализованная страхом. Сопротивляться было бесполезно — я чувствовала, как его честплейт прямо за моим затылком. В толще его корпуса — искра, и ее сила мощнее, чем я могла себе вообразить. И тут оно накрыло меня — его эм-поле. Тёплое, плотное, вязкое. Оно скользнуло по моему контуру, пронзая каждую грань, и я едва не взвизгнула от странного ощущения внезапного тепла. Внутри всё протестовало, кричало: «Не смей! Это чужое, это опасно!» — но вместе с этим, в искре стало чуть легче. Словно кто-то погасил ту безумную тревогу, что давила изнутри. И я почувствовала ужас — не перед ним, а перед собой. Ведь мне стало спокойнее. Мне, которая только что дрожала от ужаса перед клетками, криками и мольбами… вдруг стало безопасно в его руках. Я не противлюсь, когда Каракс разворачивает меня к себе и обнимает, прижимая к своему честплейту, гладя по спине и поверхности моих опущенных крыльев. Физическое тепло ощущается от его корпуса и спокойствие, что я обнаружила в себе. Пусть и ложное, но такое нужное сейчас. — Вот так, — его голос низко и уверенно скользнул прямо в мой слуховой модуль. — Видишь? Со мной тебе ничего не грозит. Я ненавидела себя в этот миг. Ненавидела за то, что позволила чужим словам пробиться в меня. За то, что нашла облегчение там, где должна была ощущать только отвращение. Это было предательство — предательство самой себя. Все, что было дальше будто в тумане. Прижатая к боку Каракса, который вел меня обратно по тому же красному коридору, я не поднимала взгляд с пола. Он говорил полушепотом и гладил меня по кисти манипулятора, не отпуская ладонь. Да настолько, что мои пальцы перестают чувствовать вовсе. Когда Каракс остановился перед отсеком, я всматриваюсь во внутрь помещения и не решаюсь войти. Мех в красной броне по-хозяиски прошелся вдоль стен и посмотрел на меня из самого края голубыми линзами. — Просторно? Тебе нравится? Я осторожно следую внутрь и осматриваюсь. Ищу взглядом камеры видеонаблюдения, но их не было, что не могло не радовать. Внутри широкая платформа. Еще один шлюз в стене, ведущий в моечную. Небольшой складной стул и больше ничего. — Это все для тебя. От меня, — мягким и спокойным тоном говорит Каракс. — Не бойся брать то, что тебе даю я. Обнимешь меня? Обнять? Его? Отрицаю, слабо мотнув шлемом и слежу за ним. Каракс расслаблен и кажется дружелюбным. Нарочито спокойным и доверительным. Но я устала сомневаться во всем и во всех. Всего лишь пару часов на этом корабле измотали меня до состояния апатии. Мне нужно уединиться. — Тебе нужно время побыть одной, — словно читая мои мысли произнёс мех. — Ты мне веришь? Нет. Не верю. И этот ответ читался в моем взгляде. Я не вижу его лица за маской, но эта оптика — голубые и яркие, они меня пугают. Я никогда не видела ни у одного члена экпипажа «Немезиды» такого цвета оптику, но больше меня пугало то, что этот цвет словно не подходил ему. Все вокруг красное и все отбрасывает бордовые тени. И эти голубые линзы слишком неуместны и… ненормальны? Отвожу взгляд и ничего не говорю дальше. Но когда корпус Каракса издал глубокий протяжный рокот, словно опасное рычание зверя, я снова возвращаю с ним зрительный контакт. Он стоял так же неподвижно. Расслабленно, не поменял позу. Однако этот шум его корпуса говорил об обратном — что он в гневе. Или мне кажется? — Не прощаюсь, — произнёс мех, медленно обходя меня с боку. — Приведи себя в порядок. От тебя зверьем смердит. Когда Каракс уходит, отсек поглощает темнота и я наконец-то расслабляюсь. Выдыхаю весь воздух через энергоприемник и перестаю держать спину ровно, дав волю своей усталости. Сажусь на край платформы и сгибаюсь пополам, расслабляя все конечности, опустив голову чуть ли не до самого пола. Принюхавшись к себе, не замечаю никакого запаха. О каком звере он говорит? О Предакинге? Но принять обеззараживающую ванну все равно стоит, хотя бы для мнимого чувства нормальности, чтобы не сойти с ума окончательно. Еще раз оглядевшись, полностью ориентируясь в темноте, снимаю с себя части брони, складывая на небольшом стуле. Укрывая искру ладонью, вхожу в моечную и закрываюсь. Горячая вода с каким-то запахом, видимо, с примесями, стекает с потолка, как ливень, резким потоком. Не знаю, как это бывает у обычных трансформеров, что созданы Всеискрой, но моя протоформа быстро загрязнялась. Не смотря на то, что Опи часто покидал корабль и мог часами заниматься в душной и безвоздушной среде, он не нуждался в частой очистке. Проводя ладонью по своей лицевой, я прислушалась. Не смотря на шум воды, мне словно показалось, что я что-то слышала. Но ни эм-поля, ни других шумов я не уловила больше. Видимо, показалось. Вода по-немного стала расслаблять и я наконец-то прислушалась к своим мыслям. Оставшись наедине с собой в полной темноте и белым шумом воды, позволяю своей тоске взять вверх над собой. Надо выплеснуть эмоции. Но мои мысли такие… темные и печальные. В голове все крутилось, что я виновата во всем и по моей вине все погибли. В этот миг мой мир перестал существовать — пропали звуки и краски. Всё, что оставалось в ней звонкая пустота, вибрирующая своим эхом до самых краев моего корпуса, а искру словно передавило волуном вины. Но сами мои мысли сбились в бесцветный белый глухой шум, отрезая меня от реальности, выставив жизнь «до» и «после». Каждая мысль как осколки стекла, вонзающиеся в меня до боли — «это ты виновата». Это ты. Это ты. Ты! Ты! Ты! Ты! Ты! Картины происходящего возвращались, как удары молота. Фразы, движения, взгляды — мелькали, выныривали, погружались обратно, как вспышки молнии в ужасную непогоду. И каждый раз внутри меня поднималась мысль — окончательное умозаключение: если бы я… если бы тогда… Если бы не я. Время в моечной перестало течь. Время для меня останавилось в момент, когда он сказал — «Мегатрона больше нет. Нет и Саундвейва. Шоквейв тебя не примет. Десептиконы проиграли войну. Из-за тебя.» Секунды растянулись в серую вязь. Внутри — смесь стыда и ужаса. Отчаяние вернуть все, но уже никак. Стыд был липким, вязким, обволакивал, а ужас — острым, холодным, как лёд. В голове звучал тихий голос, уже не мой собственный: «Ты не имеешь права жить. Ты не имеешь права существовать. Ты — позор и разочарование. Мегатрон не желал такое наследие, как ты. Шоквейв зря тратил свои силы на такую, как ты. Ты! Ты — ошибка матрицы! Ты — пустая трата сил и средств! Разочарование создателя и причина его гибели.» Пальцы дрожали, манипуляторы будто чужие. Я пытаюсь себя утешить, но понимаю, что это бесполезно — безутешно мое горе. Хотелось закричать, но вместо крика выходил глухой стон моего рыдания сквозь шум воды. Хотелось ударить себя, стереть себя, исчезнуть, но даже тут… я медлю. Я боюсь и трушу. Не хочу умирать, потому что страшно. Всё, что было до этого дня — размыто. Всё, что будет — не имеет значения. Есть только эта секунда, эта бездна, и осознание: я сделала это. Я — причина. Я виновата. Я недостойна — ни жить, ни существовать. Даже смерть кажется легким наказанием для того проступка, что я совершила. Если бы я могла вернуть все назад… Я бы до окоченения сидела в той Антарктике и ждала. Но разве можно вернуть прошлое? Я вышла из моечной, и горячие струи, только что стекавшие с корпуса, всё ещё будто вибрировали в моих сенсорах. Сервоприводы расслабились до предела, и я сама себе казалась слишком лёгкой, слишком… Расслабленной. Это чувство было обманчивым, чуждым, и именно в этом я нуждалась, чтобы не сойти с ума. Будто кто-то украл мои страхи, вытер их вместе с грязью и пылью, оставив вместо них пустоту. Я поймала себя на том, что шагаю слишком медленно, почти вальяжно, позабыв о том, где нахожусь. Чужая территория. Не дом. Красный цвет стен. Но мысли скользили мимо, как вода по моей протоформе. Я пыталась заставить себя напрячься, вспомнить, что нужно держать оборону, что каждая тень в этих коридорах может обернуться угрозой. Но вместо этого я ловила себя на том, что хочу в оффлайн — еще больше уйти в пустоту. Тревога поднялась только когда мои сенсоры засомневались в том, что я одна в отсеке. Я замираю в отсеке и боюсь обернуться. Мне мерещатся чужие силуэты рядом, которые словно задержали свои взгляды на мне. Это паранойя. Это усталость. Но все же я не оборачиваюсь. Не рискую. Боюсь, что ошибаюсь и что я не одна здесь. Лишь когда пол вдруг дрогнул под тяжестью сервоприводов, я окончательно приняла, что я здесь не своя. И тот, чьё присутствие я отрицала и не верила самой себе — своим сенсорам и датчикам движения, обвиняя паранойю и усталость, знал об этом лучше всех. — Не спеши, Кукла. Я еще смотрю. Слова прорезают воздух, как холодный нож, и мир мгновенно сжимается вокруг меня до размеров одного отсека. Мой черный бархат спокойствия стал красным и пугающим. Я оборачиваюсь рывком — слишком резко, слишком шумно — и дрожь прокатывается по всему корпусу, от кончиков манипуляторов до самой искры. Этого не может быть. Это не он. Это лишь плод моей усталости, мои сбившиеся процессы, мои страхи, ожившие в темноте!

Но он здесь.

Мой корпус сам сгибается пополам, как будто хочет стать меньше, исчезнуть. Я прижимаю ладони к открытым участкам протоформы, скрываю искру — слабую, незащищённую, оголённую. Отсек, ещё минуту назад казавшийся тихим убежищем, мгновенно превращается в клетку, где воздух становится вязким, а стены — чужими. Я хочу бежать. Снять с себя эту хрупкость, надеть броню, спрятаться. Но не могу. Меня парализует не страх даже — осознание. Он поймал меня в самый уязвимый миг, когда я беззащитна, и теперь просто смотрит. Даже не так… Это я сама пришла к нему в руки. Он сидит на краю платформы — расслабленный, уверенный, будто был здесь всегда. Его присутствие заполняет отсек, как холодный ток, а я — лишь маленький сигнал в этом поле. — Взгляд на меня, — звучит голос. Команда. Приказ. Не громкий, но весомый, пробирающий до самых глубин. Я поднимаю линзы — медленно, будто это движение стоит мне всей силы. Голубой свет его оптики встречает меня, и я застываю, как под ударом. Всё внутри протестует, но взгляд всё равно находит его, как будто подчиняясь не только приказу, но и силе, исходящей от него. Снова отворачиваюсь. И в этот миг я ощущаю, как тонкая, едва ощутимая волна его поля скользит по моему корпусу — тёплая, настойчивая, почти ласковая. И от этого становится ещё страшнее: мой корпус предательски откликается, как будто сам ищет защиты у того, кто её отнял. Не могу. Я слишком напугана собственной уязвимостью. Я абсолютно беззащитна — без единой пластины брони, с обнажённой искрой, дрожащей, будто её можно сорвать малейшим касанием. — Правило номер один, Кукла, — напоминает голос. — Взгляд на меня. Я послушно, хоть и с мучительной медлительностью, поднимаю линзы. Алые пересекаются с двумя холодными, ослепительно голубыми точками во тьме. Его фигура вырисовывается в полумраке слишком отчётливо: массивный силуэт, красное нечто, что для меня страшнее самой тьмы. Ни одной детали я не могу рассмотреть — страх не позволяет сфокусироваться. Всё, что остаётся — ощущение взгляда. Он смотрит. Он смотрит только на меня. «Надо что-то делать… Надо что-то делать!» — мысль бешено бьётся в процессоре, но тело не слушается. Металл жалобно скрипит. Он двигается. Шаг за шагом, не торопясь, с какой-то вальяжной грацией хищника. Его тазовый сегмент плавно перекатывается, плечи мерно раскачиваются. И с каждым его движением мой корпус сжимается всё сильнее, пока мир вокруг окончательно не сводится к звону в аудиоприёмниках, этой комнате и приближающейся тяжёлой фигуре. — Не подходи! — выкрик вырывается из меня сам собой, остро, почти срывом. И я понимаю — в этом крике больше отчаяния, чем силы. Он остановился. Я прижимаю манипуляторы к себе, сильнее, до боли в пальцах, будто это может стать щитом. Стараюсь закрыть хотя бы камеру искры — дрожащую, беззащитную, обнажённую. Всё внутри меня вопит: спрячься, защити, исчезни. Я молю, мысленно, без слов — о пощаде, о защите, о силе, о помощи! Зову создателя, опекуна, друга, врага, Праймуса или еще кого-то — кого угодно, чтобы всё это прекратилось, чтобы я очутилась дома, рядом с ними, где было безопасно. — Что тебе нужно? — голос мой сбивается, я едва не захлёбываюсь собственными звуками, пытаясь взять себя в руки. — Ты ведь дал мне время, чтобы я побыла одна. Почему ты здесь? Оставь же ты меня в покое! — Правило второе — не вопи, — его ответ звучит, как приговор, холодно и спокойно. Я резко дёргаюсь в сторону — не думая, не рассчитывая траектории, просто позволяю инстинктам рвануть. Схватываю ближайшие куски брони, беспорядочно пытаюсь закрепить их на себе, закрыться, хоть как-то вернуть себе оболочку. Но он быстрее. В одно мгновение расстояние между нами исчезает. Всё моё хаотичное движение, попытки вырваться — бесполезны. Его фигура заслоняет собой весь отсек, тень накрывает меня, как купол. И я чувствую, как холод страха поднимается из глубины корпуса и цепляется за каждую систему, превращая их в камень. Резкий рывок за шейный сегмент — и острая боль пронзает меня, как вспышка тока. Я едва не теряю опору: его когти глубоко впиваются в неокрепшую протоформу, разрывая её чувствительные линии. Вскрик вырывается сам собой — короткий, сдавленный — и тонет в гулком металлическом скрипе моего шарканья по полу. Всё происходит стремительно. Мои системы не успевают перестроиться, а он уже нависает сзади. Один грубый, тяжёлый удар по спине, и я, потеряв равновесие, наваливаюсь честплейтом на край сидения. Моя лицевая скользит по холодному металлу, сбрасывая мою броню на пол с глухим звоном. Я в панике хватаюсь за обломки, пытаясь прикрыть искру, хоть чем-нибудь, хоть кусочком — но сильная хватка сжимает моё плечо сверху, прижимая вниз, не давая даже выпрямиться. Второй манипулятор закрывает мне рот — сдавливает пластичный металл губ, лишая возможности издать хоть один громкий звук. Паника взрывается внутри, я вслепую бью локтевыми выступами назад — не целясь, лишь бы достать, попасть, заставить его ослабить хватку, отпустить хоть на мгновение. Но выходит лишь сдавленное, глухое мычание, и стальная рука только сильнее вжимает меня в поверхность. — Правило третье, — шепчет он у моего виска, а голос сочится самоудовлетворением. - Ты будешь думать своей головой прежде, чем что-то скажешь Когти глубже впиваются в плечо, близко к шейным магистралям. Хватка крепнет — и меня рывком тянут назад. С такой силой, что всё моё сопротивление рассыпается, будто я сделана из тонкого стекла. Сильный рывок и Каракс швыряет меня в сторону, к платформе. Удар о стену. Падаю на поверхность платформы, и всё гремит внутри меня от столкновения. Холод платформы впивается в корпус, онемение накрывает конечности, а страх уже не вспышкой — тягучей массой висит на мне. От боли я не могу пошевелиться. Силы нет на сопротивление. Но взгляд не отрываю — держу его, как якорь, как единственную опору, хотя он и есть источник моего ужаса. Каракс склоняется ниже, медленно, близко. Каждое его движение — вязкое, намеренное, словно он смакует каждую секунду. Воздух между нами тяжелеет, наполняется его тягучим, горячим выдохом. Я пытаюсь подняться, хотя знаю, что не успею. Слабое движение манипулятора — и все пути перекрыты. Он нависает, а потом наваливается, расставив свои огромные руки по обе стороны моей головы, создавая клетку. — Хватит! Отпу!.. — голос срывается, и сама слышу, как он дрожит. Он снова накрывает мой рот широкой ладонью. Пластичный металл губ сдавливает до боли, и я уже бьюсь в истеричном припадке, не думая, не рассчитывая, лишь бы выбраться. Но всё тщетно: мы не равны ни в росте, ни в весе. Под ним я как в ловушке. Горячее давление его ладони на лицевую панель заставляет меня откинуть голову назад. И в ту же секунду я чувствую жар его дыхания у своей шеи. Слишком близко. Беззащитная шея с магистралями открыта перед ним, как мишень, и страх сжимает меня в ледяной комок. Страшно даже не то, что он может разорвать их, оставить меня здесь истекать энергоном. Страшно — что он не это собирается сделать. Страшно — что его намерения хуже. Я дёргаюсь, но корпус будто перестало слушаться. Молюсь создателю, молюсь, чтобы это закончилось, чтобы он отступил. В голове только одно: вырваться, уйти, не дать себя сломать. Тяжесть его корпуса давит вниз, словно весь мир решил обрушиться на меня разом. Поверхность под спиной кажется ледяной, а от него исходит жар, от которого хочется отпрянуть, но отступать некуда. Я зажата между металлом и этим хищником, который даже не торопится, будто наслаждается моим отчаянным сопротивлением. Глухой скрежет когтей о поверхность рядом с моей головой режет слух. Он не говорит — и от этой тишины страшнее, чем от любых угроз. Каждый его вдох у моей шеи — как предвестие, каждое касание тяжёлой ладони — как клеймо. Я чувствую, как мои собственные импульсы бьются в корпусе в бешеном ритме, вырываются наружу через дрожь конечностей. Моя искра словно стремится втянуться глубже, спрятаться, исчезнуть. Но от него нет укрытия: его эм-поле обволакивает меня, душит, вынуждает подчиняться чужому ритму. Он склоняется ближе, и я невольно морщу лицевую панель, вжимаясь в холодное основание под собой. Слишком близко. Слишком властно. Между нами не остаётся воздуха — только его сила и моё бессилие. — Будь ты старше, то, может быть, смогла бы что-то сделать, — его голос хриплый, низкий, с тягучей усмешкой, и от этой фразы холод пробегает по моей системе. Я хочу ответить, но его ладонь всё ещё держит мой рот, и получается лишь приглушённый стон. От этого звука он будто доволен, прижимается сильнее. В его взгляде нет ни капли жалости — только притязательная тьма, уверенность в том, что я принадлежу ему прямо здесь и сейчас. И в этот момент я понимаю: страшнее всего не его сила, не его когти, не его дыхание у моей шеи. Страшнее то, что часть меня действительно замирает, поддаётся, словно сама система принимает его власть вопреки моей воле. Я — искусственно-сконструированный бот, клонированная искра. Я должна иметь хозяина и должна подчиняться. Но не ему. Только не ему. Я чувствую, как к основанию моей шеи прикасается что-то твёрдое, холодное, — его носовой конус, лишённый маски. Он проводит им вверх, по линии шлангов, словно изучая, ощупывая. Горячее дыхание обдаёт корпус, пахнет раскалённым металлом, озоном. Он вдыхает мой запах, как зверь, и выдыхает, урча внутренними системами, тяжело, с удовольствием. — Пахнешь юностью, — хриплый шёпот режет слух, как масло по раскаленному ножу. В нём нет ни нежности, ни торжества — только грязная, липкая жадность. Внутри меня вместо привычного страха поднимается вязкое отвращение. Первый укус — резкий, поверхностный, скорее отметка, чем боль, но я всё равно вздрагиваю всем корпусом. Второй — сильнее, глубже, и у меня вырывается приглушённый стон, который его ладонь гасит, сжимая энергоприёмник так, что перекрывает мне голос. Мои манипуляторы сами тянутся вперёд, чтобы оттолкнуть его, но наталкиваются на неподвижную, как сталь, преграду. Он будто стена, слишком тяжёлая, слишком массивная. С каждым его движением пространство вокруг меня сжимается, и я теряю даже возможность повернуться боком. Он наваливается сверху, всем своим весом, коленный выступ раздвигает мои опоры, захватывает пространство, лишая меня любой опоры. Я ощущаю, как его корпус словно впечатывает меня в платформу. Собственное бессилие злило. Гнев пытался разгореться внутри, но страх сковывал, не давая возможности даже на гневный рык. Я не могу сопротивляться, меня охватывает паника. Не могу себя взять в руки хотя бы путем дополнительного вентилирования корпуса, ибо он перекрыл мне доступ к воздуху. Омыватели линз подступают сами, размывая картинку. Металл подо мной холодный, его корпус — как тёплая клетка, и вся комната становится красной капсулой, где нет выхода. Я словно в гробу с ужасом кошмара наедине. Мне плохо. Мне страшно. И я вою со всех сил, пытаясь хоть как-то что-то сделать. — Как же ты пищишь, — глухо шипит на выдохе, с явным возбуждением в голосе, и в этой фразе больше похоти, чем в любом прикосновении. — Одно осознание, что ты — часть искры самого Мегатрона!.. О-о-ох, Кукла! Я мотаю шлемом, отталкивая его хоть как-то, всем своим видом умоляя прекратить, забыв о гордости. Он делает резкое, целенаправленное движение тазовым сегментом, имитируя толчок, его паховая пластина вжимается к моей, и я вскидываюсь, пытаясь прижаться в платформу плотнее. Его манипулятор покидает мои бедренные сегменты и скользит вверх — к моей искре. К открытой, без брони и защиты искре. И я снова дергаюсь, но на этот раз яростнее, чуть ли не впадая в конвульсию, не желая этих прикосновений. Только не моя искра. Только не она! — Врядли тебе понравится, Кукла, — хриплым голосом говорит Каракс. — Ты еще слишком мала для понимания коннекта, но… Как же я хочу. Будто читая мои мысли и зная мои страхи, Каракс раскрывает свой честплейт и пластины раздвигаются, выпуская его искру — красную, слишком яркую, неистово пульсирующую, словно хотела поглотить мою собственную искру. Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Когда ладонь убирается с моего рта, я намеревалась кричать — просить, торговаться, молить, умолять, но тут же этим же манипулятором он сжимает мою челюсть и мажет по пластичному металлу губ своим. Поцелуй слишком отвратителен, слишком грязный и такой омерзительный. Мотаю шлемом из стороны в сторону в попытке вырваться, но хватка на челюсти только усиливается, а поцелуй все глубже. Он давит на мою лицевую своим весом и я, найдя секунду, кусаю его глоссу в попытке вырваться ее и вырваться самой. Моя жалкая попытка протеста оказалась никчемной. Каракс издает смешок, заводясь от моих протестов и сильнее давит на меня своим весом, что появляется страх — он меня убьет, раздавив собой. Трепыхаюсь из последних сил до боли в конечностях. Каракс же углубляет длинную скользкую глоссу в моем энергоприемнике, что кроме отвращения, боли и унижения я не могла чувствовать. Я мычу. Силы покидают. Мной овладевает страх. Его искра слишком близка к моей. Его манипулятор в непристойном месте внизу, в попытке убрать паховый щиток — мнимую тонкую защиту между мной и им. Он совершает толчки тазовым сегментом, имитируя свой акт насилия, пока не приступая к ней. — Оставим продолжение до лучших времен, — и я не верю, что все кончено сейчас. Каракс дает лишь немного пространства и я закрываюсь от него, пытаясь увернуться от него боком. — Веди себя хорошо, чтобы не быть, как они. Я не силюсь посмотреть на него. Мои манипуляторы скрещиваются в слабой защите моей искры. А корпус холодеет от ужаса. Меня трясет от переизбытка чувств — страха, отчаяния и ненависти. Коленные сочленения дрожат, словно я пробежала долгие круги. Сжимаю губы в плотную линию, чтобы не разрыдаться в голос. Взгляд мечется в крайний угол отсека, куда-то вниз и в сторону. Куда-угодно, но не на него. Но везде все окрашено в красный цвет от света его искры. Красный. Красный. Красный. Везде он! — В тебе идеально всё, — вдруг заговорил Каракс, продолжая висеть надо мной и рассмотривать. — Начиная от происхождения, заканчивая твоим нравом — податливым и робким. Шоквейв хорошо тебя дрессировал, малышка? При упоминании опекуна словно внутри меня трескается платина, что сдерживала волну слез. Жмурюсь. Стискиваю губы и сжимаю денты до скрипа. Плачу. — Было бы всё не так интересно, но твой создатель — Мегатрон. А как я его ненавижу… — Взяв меня за челюсть, он вынуждает посмотреть на него. — А эта оптика — точь в точь его. Появившаяся внутри ярость заставляет меня держать взгляд на нем, не смотря на пелену влаги и дрожи в корпуса. Смотрю прямо в его — голубые и яркие линзы своими алыми, как его искра, оптикой. Всем своим гневом, на которую могла я сейчас проецировать. — Ты будешь… в ответе за это, — сквозь стиснутые денты, сдерживая порыв отчаянных слез, процедила я. — Перед кем? — Самоуверенная усмешка трогает его фейсплейт. — У тебя никого нет, малышка. За тобой никто не придет. У тебя нет создателя — из-за тебя Мегатрон умер. Умер и Саундвейв. Шоквейву ты не нужна после того, что сделала. Да и рад небось от тебя избавиться - лишней мороки. Так, кому ты нужна? Вижу в нём лишь уродливую, болезненную правду — ту, от которой невозможно отвести взгляд, но и смотреть невозможно. Я не могу больше держать его оптику и мой взгляд уходит вниз, в холодную, безликую сталь стен. Алые линзы намокают, скрывая в отблесках не слёзы, а стыд и унижение. — Я не дам тебе достичь статуса взрослых, — его голос почти ласковый, и от этого он звучит ещё страшнее. — Но изменю всё, что необходимо. Пальцы скользят по чувствительной протоформе вдоль боковых сегментов, чуть выше паховой пластины. Каждое прикосновение — как электрический разряд, от которого корпус дёргается, как от боли. Его улыбка в этот момент — нескрываемая, искривлённая, почти весёлая, как у того, кто играет с добычей. — В твоих интересах, чтобы мне не надоела. Иначе… — он делает паузу, будто смакуя её, — продам другому. Или… другим. Насколько взлетит твоя цена, стоит только упомянуть чье ты создание? Слова впиваются в меня, как раскалённый металл. Я не отвечаю — во рту сухо, голос застрял где-то в глубине. — Сказка кончилась, Кукла, — он произносит это тихо, но каждое слово звучит, как удар. — Добро пожаловать в реальность. Попытаешься сбежать — я приму меры. Не испытывай меня. В груди поднимается тошнотворная волна — смесь гнева, страха и омерзения. — А теперь отдыхай, — говорит он напоследок, отстраняясь ровно настолько, чтобы я смогла вдохнуть. — Завтра продолжим. Хватка ослабевает. Пространство расширяется. Он уходит. А я собираюсь в круг, сомкнувшись и сжавшись, подтянув сервоприводы к честплейту, желая пропасть и инсчезнуть. Он разворачивается, уходя, и его шаги исчезают в коридоре, но пространство остаётся таким же тяжёлым, пропитанным его присутствием красного цвета. Я остаюсь одна, с дрожью в корпусе и с пустотой внутри. Я впервые так далеко от «Немезиды». Впервые одна ухожу в оффлайн в таком состоянии. Впервые без Шоквейва рядом. Холодно. Одной так холодно. И так страшно. Что я наделала? Почему я такая… бестолковая и доверчивая? Плачу. Я скучаю. Я хочу домой — обратно на корабль. Хочу под крыло своего создателя и под бок опекуна. Шоквейв, ты мне нужен. Мне плохо без тебя одной. Мне страшно без тебя. Прости, что не ценила тебя и твое спокойное и безопасное присутствие. Я не знала, что мир настолько ужасен и жесток. Я не знала, что то, что ты мне даешь — защита, спокойствие, уют, комфорт, тепло и собственное личное пространство, ценно. Если бы ты только был здесь! Сделай что-нибудь...пожалуйста! Забери меня к себе!