Тень от тьмы моей

Мерида была невыносимой. Нытик, привереда и жалобщица, вечно недовольная всем и каждым. Избалованная до крайности — сказывалось негласное влияние Мегатрона: даже не зная своего создателя лично, она унаследовала его привычку смотреть на мир как на нечто, обязанное ей по праву жизни. Шоквейв знал всё о кошмарном характере своей подопечной. Знал об этом и Нокаут. И если первый предпочитал молчать, глядя сквозь пальцы на капризы юной фемки, то второй при каждом удобном случае пытался спустить её с небес на землю. Его девиз «не ной» часто подкреплялся ощутимо тяжелым подзатыльником — чисто для профилактики и возвращения в реальность. — Да не хочу я никуда выходить! Дай поспать! — ныла она первую половину цикла, как только поверхность планеты прогрелась под солнцем. — Я не хочу заходить! Даркстил и Скайлинкс еще летают, почему мне нельзя?! — взвыла она чуть позже, плетясь следом за непреклонным опекуном. Перед кубом стандартного пайка она морщилась так, будто ей подсунули отработку: — Невкусно! Он какой-то маслянистый… И это что, максимум очистки? Почему так мало?! — кривилась «избалованная цаца». Ей вечно было то слишком холодно, то невыносимо жарко. И, на удивление, Шоквейв терпеливо вел её из одного отсека в другой: то подзарядиться, то полетать. Он находил для неё лучший энергон из имеющегося, усаживал поближе к теплым бокам предаконов, чтобы она согрелась. Он слушал. Он выжимал максимум из того скудного минимума, что у них был. Его терпение казалось колоссальным, почти бесконечным… Но ключевое слово было «почти». — Я не хочу всё это читать, — заявила Мерида, отодвигая очередной блок данных. — Война длилась слишком долго, зачем мне знать каждую деталь? Может, ты мне просто вкратце расскажешь? Шоквейв в ярости. Он медленно прекратил работу и перевел на это ноющее недоразумение тяжелый взгляд моноокуляра, уперев единственный манипулятор в бок. — Может, лучше погуляем? Мерида пытается хитрить, идя в сторону закрытых ворот, пока Шоквейв провожал ее убийственным взглядом. Но когда она распахнула тяжелые механические двери, то увидела, как бушует буря и свистит ветер такой силы, что фемка испуганно быстро захлопнула ворота обратно. После чего мигом вернулась за рабочий стол и села. Шоквейв стоял так же — рука в бок, взгляд прямо. Единственное, что он сделал — показал два планшета, в каждом котором был открыт военный архив. И положив перед ней, молча говоря, чтобы она делала выбор. На что Мерида поднимает на него жалостливую мордашку. Но стойка и взгляд ученого не поменялось. — Это так скучно, — взвыла фемка и лбом упала на поверхность стола. Шоквейв ждал. Ее капризы становились почти невыносимыми. Терпение, которое он проявлял к ней — то самое, за отсутствие которого любой другой был бы деактивирован дважды — казалось аномалией. И в такие моменты он невольно задавался вопросом: был ли он терпелив прежде? Кем бы он стал, если бы избежал эмпураты? «Эмпурата — это не наказание». Кто-то сказал ему это… когда-то. Кто-то, чье имя стерлось из памяти или было намеренно удалено. Так ему твердили позже. Так это классифицировалось в официальных архивах: коррекционная процедура. Исправление отклонений. Приведение к норме. Шоквейв помнил последовательность действий. Не эмоциональное потрясение от пережитого, а сухие факты. Алгоритмы. Фиксация корпуса. Блокировка двигательной активности. Разрезы, рассчитанные с точностью до микрона. Удаление сегментов, признанных избыточными. Реконфигурация нейронных связей. Лоботомия — не как акт разрушения личности, а как ее радикальное упрощение. До нуля. С нуля. Его не лишали чувств в буквальном смысле — это было популярным заблуждением масс. Чувства не являются автономным модулем, который можно просто извлечь. Это лишь побочный продукт сложных когнитивных процессов. Упростив архитектуру разума, процессор лишь снижает вероятность их возникновения. Логика. И ничего более. Тишина. Шоквейв понимал, за что с ним так поступили. Он был неудобен. Он задавал вопросы, на которые у системы не было ответов. Он видел системный сбой между декларируемыми идеалами и реальными механизмами власти. И он имел неосторожность говорить об этом вслух. Подобно пророку, он предсказал всё, что в итоге случилось с их миром. Цифры не ошибаются. Ошибся лишь он сам, когда доверился тем, кто этого не заслуживал. Шоквейв выпрямился, сравнявшись ростом с Ультра Магнусом, и заглянул в его ярко-голубые линзы. Когда-то и у него была пара линз. Как у всех. Как у Магнуса. Как у нее… Теперь же он — лишь фрагмент былого, лишенный индивидуальности. Осколок, у которого осталось только имя. Стоило ли оно того? С точки зрения эффективности — безусловно. После процедуры он стал именно тем, кем его хотели видеть: идеальным инструментом. Функцией. Математическим решением задач. Его продуктивность возросла, а риск ошибок, вызванных субъективными факторами, снизился до статистической погрешности. Шоквейв стал полезнее для дела. С точки зрения личности — вопрос некорректен. Тот, кто мог бы испытывать сожаление, был демонтирован. Иногда, впрочем, случаются сбои. Это не боль — Шоквейв досконально знает физиологию боли, и это ощущение под нее не подпадает. Скорее… критическая ошибка доступа к данным. Будто система раз за разом запрашивает информацию из несуществующего, удаленного архива. В такие мгновения он осознает: нечто было. Некий фильтр или сенсор, позволявший воспринимать мироздание совершенно иначе. Определить параметры этого «нечто» Шоквейв не в состоянии. Это походит на пребывание под палящим солнцем, когда ты не видишь лучей, но всем корпусом ощущаешь их тепло. Если бы процедура не была проведена, он, вероятнее всего, не уцелел бы. Его бы деактивировали. Или использовали с гораздо меньшим коэффициентом полезного действия. Эмпурата сохранила его функционирование — пусть и в искаженной форме. Она сохранила существование, но не жизнь. Ибо живым Шоквейв себя более не считал. Лишь функциональная оболочка, единственным напоминанием о прошлом в которой осталась способность чувствовать боль. Следовательно, с позиции выживания и продуктивности — это был оптимальный сценарий. И всё же… Иногда Шоквейв задается вопросом: кто именно пришел к этому логическому выводу? Он сам… или то, что от него осталось? Хотел бы он вернуть прежнее «я»? Нет. Математически это невозможно. Слишком поздно. Перелистывая страницы электронной книги, Мерида внимательно вглядывалась в архивные фотографии, вкрапленные в полотно истории. Открыв вкладку с главой, которую только что закончила, она вновь вернулась к изучению незнакомых лиц. С экрана на неё смотрели десятки ботов: их облик веял холодом, сдержанным благородством и скрытой мощью. И одного из них она, кажется, узнала. Смутное чувство дежавю не давало покоя. Схватив планшет, Мерида направилась к опекуну. Шоквейв в этот момент изучал вышедший из строя воздушный фильтр, ведя не слишком дружелюбную беседу с Ультра Магнусом. — Опи, ты можешь взглянуть? Шоквейв обернулся. Его единственный окуляр сфокусировался на планшете в манипуляторах фемки. Антенны на висках дрогнули и приняли естественное положение. Массивный фиолетовый корпус плавно пришел в движение, направляясь к ней, но Ультра Магнус тут же строго напомнил: — Он занят, Мерида. — Что случилось? — проигнорировав замечание, спросил Шоквейв. Мерида развернула экран к нему. — Это бывшие сенаторы, — пояснил ученый, сканируя изображение. — Вот этот бот… он очень похож на Саундвейва, — Мерида указала пальцем на одну из фигур. Ультра Магнус подошел ближе. Взяв планшет, он всмотрелся в старый довоенный снимок. На нем застыла толпа мехов, устремивших взгляды вперед. И лишь один среди них выделялся наглухо закрытой маской. — Да. Это он, — подтвердил Шоквейв. — Саундвейв был протеже сенатора Ратбата еще до начала Восхождения и встречи с лордом Мегатроном. Мерида лишилась дара речи от удивления. Она с восхищением рассматривала фотографию Связиста, который на этом кадре казался крупнее и внушительнее, чем сейчас. Словно само время или война заставили его стать компактнее, скрытнее. Их последняя встреча оставила горький осадок: он предостерег её, бросив короткое, как выстрел, наставление — «нельзя никому верить». Теперь, глядя на него в окружении тех, кто когда-то правил Кибертроном, она начала понимать, откуда в его голосе было столько холодной уверенности. — Я скучаю по нему, — с тихой печалью призналась фемка. Она не отрывала взгляда от экрана, словно застывшее изображение могло ей ответить. «Скучаю», — эхом отозвалось в его процессоре. Это было иррациональное понятие, которое он, как ни странно, недавно зафиксировал в собственных логах. Но тогда оно имело иной фон — маскировалось под тревогу из-за невыполненного поручения, когда он был вынужден остаться наедине со Старскримом. В тот момент… Шоквейв почему-то был уверен, что она выжила, вопреки полному отсутствию доказательств. Чистая вероятность, не подкрепленная данными, но ощущавшаяся как истина. Шоквейв хранил молчание. Его окуляр беспристрастно фиксировал спектр эмоций, отражавшийся на светлом металле ее лица. Ее эм-поле ощущалось монотонным, чуть подавленным, но странно стабильным. Когда-то и у него было лицо. И оно умело транслировать чувства. «Чем больше я взаимодействую с Меридой, тем сильнее ее эмоциональность отравляет мои алгоритмы, — заключил мех. — Или же… она излечивает меня от их отсутствия?» — Кого-то еще узнала? — внезапно нарушил тишину ученый. — А? — Мерида в замешательстве вскинула на него взгляд, вырываясь из плена воспоминаний. Жалел ли Шоквейв о содеянном спустя столько ворн? Сама постановка вопроса была иррациональна. Но если перевести его в логическую плоскость: была ли в процессе эмпураты утрачена функциональность, не подлежащая восстановлению, но потенциально полезная? Он не знал. Он не помнил. — На этом снимке есть еще один бот, который тебе знаком, — ответил десептикон, внешне оставаясь абсолютно бесстрастным, пока внутри него медленно вскипал водоворот подавленных мыслей. — Где? — она снова уткнулась в экран, лихорадочно всматриваясь в лица на старом кадре. Шоквейв не ответил. Им двигало редкое, почти дефектное желание — быть увиденным. Возможно, позже он классифицирует это как системную ошибку, но сейчас он сознательно пошел на этот риск. Вероятно, он и сам был готов приоткрыть завесу над тем, кем являлся до того, как превратился в «холодный процессор» Десептиконов. — У тебя есть время, — произнес Шоквейв, возвращаясь к прерванным вычислениям. — Изучи архив до конца. Там есть подсказка. Мерида упрямо поджала губы и, не теряя ни секунды, устроилась на платформе прямо в его рабочей зоне. Она принялась усердно вчитываться в текст. Это мимолетное, странно доверительное взаимодействие не ускользнуло от проницательного взгляда Ультра Магнуса. Командующему на мгновение показалось, что они стали деталями одного целого, идеально подогнанным клиновым механизмом. Было странно осознавать, насколько трудно теперь представить их порознь. Раньше он и помыслить не мог, что рядом с Шоквейвом — существом, которого многие считали бездушным монстром, — появится кто-то, способный так естественно заполнить пустоту вокруг него. Ультра Магнус жаждал ответов. Глупое, почти неуместное любопытство жгло изнутри: что связывает этих двоих? Как, а главное — почему? Что могло заставить такого, как Шоквейв, сохранить жизнь фемке, от которой ему нет практической пользы? Автобот отказывался принимать простые ответы вроде «они сдружились». К Шоквейву это было неприменимо. Он должен был видеть в ней выгоду. Логику. Расчет. Но не один Магнус терзался сомнениями. Арси наблюдала со стороны, как Мерида доверчиво прижимается к массивному фиолетовому боку. Шоквейв не отвечал взаимностью открыто, но и не отталкивал её. В его поведении Арси видела бесконечное терпение. Порой — искру научного интереса, будто десептикон изучал подопечную, молча удивляясь тем или иным её порывам. Иногда в нём проскальзывали тени эмоций, которых раньше никто не замечал. Даже в пекле войны Шоквейв не позволял себе гнева или ярости. Был ли он всегда таким бесстрастным, или Арси просто не хотела видеть в монстре ничего живого? Когда это юное создание — чистое, как небо Симфура, пугающе искреннее и наивное — устроилось за рабочим столом рядом с опаснейшим из десептиконов, Арси окончательно поверила её словам. Мерида доверчиво склонила голову на его плечевой сегмент, едва ощутимо обнимая массивный корпус. Она его любила. Искренне, безоглядно, вопреки всякой логике. Только любовь была способна так парализовать здравый смысл. Арси не стала бы так глубоко анализировать увиденное, если бы не заметила ответный жест. Этот мех, само воплощение холодного ужаса, ответил ей. Кончики пальцев его единственного манипулятора осторожно, почти невесомо коснулись ее острого подбородка. Это был осознанный физический контакт — пугающе аккуратный. Шоквейв явно понимал, что его смертоносные когти способны в мгновение ока распороть чувствительный металл её лица, изуродовав. Он едва заметно согнул фаланги и тыльной стороной пальцев стёр омыватель, выступивший на её прикрытой оптике. Неважно, что стало причиной ее слез. Для автоботки было важнее другое: к кому именно она пришла за утешением. — Не трать энергию на пустые эмоции, — до Арси донесся бесстрастный голос десептикона. — Это ведет к преждевременному износу систем. Возможно, это было совсем не то, что автоботы привыкли называть заботой. Но то, как этот монстр слушал Мериду, не перебивая и пытаясь постичь её порой наивное, почти примитивное мировоззрение, выставляло его в ином свете. Разумеется, для Арси он не перестал быть чудовищем. Но теперь она понимала, почему для Мериды он всегда будет ближе любого другого. Потому что его отношение к ней лежало вне рамок войны и за гранью сухой логики. Это было нечто, балансирующее на грани системного сбоя. Циклы тянулись один за другим. Привыкнуть к присутствию одиозного ученого было непросто, но его вклад в общее дело ощущался почти физически. Впрочем, порой даже гений Шоквейва пасовал перед суровой природой родной планеты. За стенами базы свирепствовал ледяной ветер, и внутри отсеков становилось ощутимо холодно. Мерида ерзала на прогретой платформе, тщетно пытаясь поймать ускользающие остатки тепла, но при этом не выпускала из рук датапад, жадно вчитываясь в каждую строчку. К середине солнечного цикла её пальцы окончательно окоченели, а кончики антенн и вовсе утратили чувствительность, подернувшись легкой изморозью. — Мне холодно, — пожаловалась Мерида, когда мимо проходил Нокаут. — Включи подогрев платформы на максимум, — бросил медик, даже не оборачиваясь. — Включила. Всё равно холодно. — Тогда не ной, — фыркнул он. — Учись генерировать тепло самостоятельно, это базовое свойство нормального корпуса. Мерида лишь плотнее укуталась в термо-одеяло и поджала сервоприводы, забившись в дальний угол платформы. Её удивляло, что никто, кроме неё, не страдает от низкой температуры. Глядя на окружающих через тепловизорные датчики оптики, она видела разницу: их корпуса светились ровным внутренним жаром, в то время как её собственный оставался пугающе тусклым. Шоквейв тестировал примитивный протез, установленный взамен оторванной ранее плазменной пушки. На фоне его массивного темно-фиолетового корпуса эта серая конструкция выглядела жалко — словно обглоданный скелет из дешевого сплава. Тем не менее, свою функцию протез выполнял: худо-бедно ученый мог удерживать им предметы, вводить данные и выполнять базовые команды. Весьма неплохо для заключенного. Ему удалось выторговать этот манипулятор, убедив охрану, что для эффективной работы необходима симметрия корпуса. Ультра Магнус не был идиотом, но не мог отрицать очевидного. Впрочем, энергетический блокиратор по-прежнему сдавливал искру, уходя по правому манипулятору — десептикон оставался на коротком поводке. К исходу третьего цикла поисков Мерида наконец обнаружила ответ в глубинах архива. С горящей от возбуждения оптикой она бросилась к опекуну, который в этот момент калибровал вестибулярный механизм, пытаясь избавиться от крена корпуса в сторону. Совершенно игнорируя важность момента и статус присутствующих, она вклинилась в пространство между Шоквейвом и Ультра Магнусом. Ткнув экраном датапада прямо в окуляр ученого, она выпалила: — Это ты?! Шоквейв слегка отклонился назад, увеличивая фокусное расстояние, чтобы считать изображение с экрана. — Да, — последовал лаконичный ответ. — О-о-о… — выдохнула Мерида, вновь прилипая взглядом к старой фотографии. — Ты здесь тако-о-ой красивый! Это правда ты? — Да. — Ух ты! — Мерида просияла. — У тебя красивая улыбка. Ультра Магнус за спиной скептически хмыкнул, выражая всё сомнение, на которое был способен дисциплинированный офицер. Шоквейв же хранил молчание. Его прошлое всегда представлялось ему лишь массивом поврежденных фрагментов данных — болезненных, унизительных и вызывающих системный конфликт. До этого мгновения он был абсолютно уверен: ворошить эти архивы нелогично и деструктивно. Однако его расчет оправдался: раскрытие этой части себя оказалось не столь фатальным, как он предполагал. Возможно, причиной тому была глубокая адаптация его систем к эм-полю Мериды. Шоквейв окончательно перестал идентифицировать её как угрозу или чужеродный элемент. Теперь она была частью его собственной внутренней логики. — Но ты и сейчас красивый, — добавила Мерида с той непоколебимой уверенностью, которая не требовала доказательств. — С одним окуляром ты выглядишь очень мило. Ультра Магнус едва сдержался, чтобы не закатить оптику от такой вопиющей наивности. И всё же… их взаимодействие продолжало его поражать. Он не ощущал ни тени угрозы, ни того леденящего холода, который обычно исходил от десептиконского ученого. Словно Шоквейв смирился и принял её присутствие как неизбежный системный шум — шум, от которого нет смысла избавляться, ведь пока он слышен, система функционирует. Эти двое были фундаментально несовместимы, но каким-то непостижимым образом сосуществовали. Странный симбиоз, лишенный обязательств и протоколов. Пока Шоквейв, как и положено здравомыслящему — пусть и психически деформированному — меху, часами сохранял одну и ту же рабочую позу, Мерида находилась в постоянном движении. Она то сидела, то лежала, то вскакивала, постоянно меняя положение в пространстве отсека. И при этом она без умолку говорила, создавая непрерывный звуковой фон, словно и не нуждалась в ответах. Когда Мерида закончила изучать материалы, предоставленные Шоквейвом, погода как раз сменила гнев на милость, пообещав долгожданное тепло. Она была готова к вылету, полная энергии и энтузиазма. Фемочка словно не осознавала истинного значения слова «история». Для неё это были лишь строчки данных, а не живая летопись былых страданий. Она не постигала смысла слова «война», поскольку никогда не видела её воочию. В силу юности её процессора и неспособности охватить масштаб катастрофы, цифры, мелькавшие в отчетах, казались ей призрачными и пустыми. Она не задумывалась о том, что сотни тысяч упомянутых ботов когда-то были живыми: они сражались за идеалы, несли знамена и гибли во имя великих целей. Шоквейв рассчитывал на проблеск серьезности с её стороны — того самого осознания трагедии, которого ей так не хватало. Но Мерида… не оправдала его ожиданий. Она осталась всё той же легкой и беззаботной искрой, не потяжелевшей от груза чужих потерь. Может быть… еще рано? — Всё! Я закончила! Резко выдернув пластину с архивом из датапада, Мерида уже приготовилась сорваться с места, но была ловко перехвачена опекуном за локтевой сгиб и возвращена на рабочий стол. — Но я же всё прочитала! Шоквейв безмолвно выложил перед ней одну, две, три… четыре новые пластины с историей их планеты. Мерида перевела на него взгляд, полный отчаянного ужаса и мольбы. — Я больше не хочу быть умной, — честно призналась она. — Пожалуйста, можно я не буду это читать? — Нет. Мерида заныла, подражая завыванию сирены, и в изнеможении рухнула лицом на металлическую поверхность стола. — В меня больше не влезает! — возмущалась фемка, обхватив голову руками. — Процессор вот-вот расплавится… Я умираю! — Не преувеличивай, — холодно парировал Шоквейв. Он собственноручно сменил пластину и открыл новый блок данных. — Приступай. Однако работать под непрекращающееся «муэ-э-э!» и заунывное «гха-а-а» оказалось задачей за гранью его вычислительных мощностей. Сосредоточиться было невозможно. Только сейчас Шоквейв в полной мере осознал, насколько сильно он поступился дисциплиной в воспитании этого «недоразумения». Не будь она такой крупной, она бы уже в буквальном смысле сидела у него на шее. Даже диалог с Ультра Магнусом не клеился. Несмотря на то, что оба офицера привыкли изъясняться кратко и информативно, через каждое слово Шоквейв слышал «умирающую» возню за своей спиной и чувствовал прожигающий насквозь жалобный взгляд. Любой командующий похвалил бы Шоквейва за беспримерную выдержку. Но, судя по тому, как в голосе ученого начали проскальзывать резкие, дребезжащие нотки, чаша его терпения была готова переполниться. — Мерида, — позвал мех. Фемка угрюмо повернула к нему голову. — Свободна. Иди. Она сорвалась с места пулей, прежде чем он успел бы передумать. Глядя ей вслед, Шоквейв невольно подумал, что Нокаут, возможно, был прав: иногда физические методы воздействия — единственный логичный путь воспитания.

***

«Каждый обязан внести вклад в строительство нового мира. Каждый». Это не было её убеждением — так считал Ультра Магнус. То ли ему было невыносимо видеть её праздность, то ли не давало покоя любопытство: на что она способна и что вообще из себя представляет? Но оставлять её без дела никто не собирался. Однако поручать Мериде хоть какое-то задание было затеей… по меньшей мере, недальновидной. Она не умела ничего. Абсолютно ничего. Мерида в полном замешательстве разглядывала кристаллы энергона, покрытые густыми, острыми, как кораллы, металлическими наростами. Стоило ей неумело протянуть руку к одному из них, как Арси резко выкрикнула: — Что ты творишь? Обжечься хочешь? Возьми изолят. — Изолят?.. — Мерида вскинула на неё растерянный взгляд. Она искренне не понимала, о чем речь. Как можно обжечься ржавчиной? Автоботы смотрели на неё как на безнадежно глупую и бесполезную фемку. Мерида не знала, как на это реагировать, ведь она действительно не понимала сути процесса. Сгорая от стыда за своё невежество, она переводила взгляд алых линз с одного кристалла на другой. Её пальцы неуверенно перебирали рассыпанные «кораллы», и она с тихим ужасом замечала, как медленно ржавчина въедается в металл. Заметив её промедление, Шоквейв бесшумно подошел со спины. Оценив порученную ей работу, он всё понял без лишних слов. Молча он отодвинул Мериду плечом, занимая её место. Фемка растерянно замерла, чувствуя на себе предвзятые, колючие взгляды автоботов. Шоквейв взял с края стола баллончик с пульверизатором и поднял самый крупный, заросший наростами кристалл. — Это не твоя работа, — сухо напомнил Бамблби, выступив вперед. — Ей дали простейшее задание. Мерида, ведомая чувством вины, снова потянулась к кристаллу, но Шоквейв мгновенно перехватил её кисть, останавливая. — Не трогай. Ты должна беречь руки, — бесстрастно отрезал ученый. Затем, повернув голову к автоботам, добавил: — Она не обязана выполнять ваши поручения, автобот. У неё были другие цели. Другие приоритеты. Иная роль, которую они — воины и строители — были не в силах осознать. Она никогда не знала ни изнуряющего голода, ни изматывающего труда. Весь её актив прошел в почти тепличных условиях: под защитой укрепленных стен и на рационе из высокооктанового энергона высшей пробы. Сам того не осознавая, Шоквейв выстроил вокруг неё незримый барьер, методично отсекая всё, что могло оставить на ней хотя бы тень негативного опыта. Он растил безупречный объект. И позволить ей повредить покрытие столь ничтожной работой было бы верхом нелогичности. Мегатрон создавал её не для этого, и не для этого Шоквейв инвестировал в неё свои ресурсы. В его глубинных расчетах ей было суждено стоять над всеми ними — выше этой грязи, выше этой войны. Мерида присела рядом, завороженно наблюдая за выверенными, почти хирургическими движениями опекуна. Вскоре его ладони покрылись сетью мелких царапин от острых сколов, а поверхность стола стала грязно-бурой: изолят эффективно размягчал ржавые наросты, но их структура всё равно оставалась опасно твердой, способной вгрызаться в металл. — Тебе не больно? — тихо спросила Мерида, глядя на его исцарапанные ладони. — Ты не должна забывать, кто ты есть, — отозвался Шоквейв со строгостью наставника, чей подопечный допустил досадную ошибку в расчетах. Мерида едва заметно кивнула, безмолвно прося прощения. Она знала. Знала, что Искра, пульсирующая в её груди, была частью самого Мегатрона. Шоквейв никогда бы не позволил частице Лорда копаться в шахтной грязи. Её ждало нечто великое. А если и нет — это не имело значения. Он был готов сделать исключение из тысяч собственных правил просто потому, что она этого заслуживала. Как союзник, которого не стоит терять. Из банальной выгоды. Она не просто осталась рядом — она нашла его, когда могла бы все бросить и начать жизнь спокойную и тихую вдали от него, и выторговала себе право быть с ним, когда он ослеп, лишился манипулятора и возможности передвигаться. В то время как он, балансируя на грани деактивации, ожидал смертного приговора в абсолютной тишине тюремного блока, она была единственной, кто продолжал его искать. Мир вокруг него погрузился во тьму — а темноты Шоквейв опасался больше всего, ведь отсутствие визуальных данных делало реальность непредсказуемой и неуправляемой. И именно она, не обладая навыками медика и действуя почти вслепую, упрямо пыталась восстановить его окуляр, чтобы вернуть ему свет. Пускай её старания не увенчались успехом, сам факт этой отчаянной попытки помочь… Шоквейв оценил её по достоинству. Для него это было не просто «милосердие». Это был единственный стабильный фактор в рушащейся системе его жизни. Так почему теперь он должен позволять ей калечить манипуляторы в этой грязи? Не для того он расходовал нейроплаты и драгоценные ресурсы, чтобы Искра Мегатрона занималась чисткой кристаллов и переноской тяжестей. Если ей станет интересно — он объяснит теорию. Если она захочет попробовать сама — он позволит, но лишь тогда, когда убедится в абсолютной безопасности процесса для её нежных манипуляторов. Лишние взгляды наконец исчезли. Они снова остались вдвоем, бок о бок: он сосредоточенно работал, она — наблюдала и размышляла. В стерильной тишине лаборатории слышался лишь методичный скрежет металла о грани кристаллов. — Ты будешь рядом, когда я вырасту? — спросила Мерида, нарушая молчание. — И потом… всегда? — Моя первостепенная задача — обеспечить твое успешное функционирование и завершение цикла взросления, — бесстрастно ответил Шоквейв. — Дальнейшие алгоритмы действий зависят от воли Лорда. — То есть… от моей воли? Шоквейв медленно перевел на неё свой единственный окуляр. Она сидела перед ним, мягко улыбаясь, еще не до конца осознавая, какой колоссальный груз ответственности несет в себе титул Лидера. Сейчас её интересовало лишь одно — чтобы он не исчезал из её жизни. Но если выбирать между «да» и «нет», в глобальном масштабе она была права. Если Мерида займет место Мегатрона и станет той, кем он её видел в своих расчетах, Шоквейв был готов продолжать службу бесконечно. — Тебе предстоит многое познать, — произнес ученый, принимаясь за следующий кристалл. — Необходимы постоянные тренировки. Развитие процессора и укрепление корпуса. Чтобы стать Лордом, недостаточно быть просто его творением. — «Быть десептиконом — значит стремиться к абсолютному совершенству», — процитировала Мерида, и её алые линзы на мгновение вспыхнули ярче. — Я нашла это в архивах. — Слова Тарна, — отозвался Шоквейв. — Лидер подразделения правосудия десептиконов. — Я читала о нём. Мне показалось… он был фанатиком. — Да, — согласился Шоквейв. — И он мертв. Как и многие другие. Мерида выдержала долгую паузу, не отрывая взгляда от его протезированного манипулятора, когда-то служивший ему оружием. — Как это произошло? — спросила она. Шоквейв вопросительно качнул антенной, и она тихо уточнила: — Я хочу знать правду. О тебе. Ученый долго смотрел на неё, не проронив ни звука. Не нужно было обладать сверхмощным процессором, чтобы понять, насколько этот запрос ему неприятен. Воспоминания о Сенате, о процедуре «Эмпурата», лишившей его лица и рук, и о лоботомии, выжегшей его эмоции, всколыхнулись в глубине памяти темной, маслянистой волной. — Насильно, — наконец произнес он, и в его механическом голосе промелькнула тень чего-то пугающего. — Больно. Медленно. Всего три слова, слетевшие с вокодера, заставили Мериду почти физически ощутить весь ужас пережитого им. Она осторожно положила ладонь на его широкое предплечье. Шоквейв замер. Он прекратил работу и уставился на её маленькую кисть, удерживающую его массивную руку. В этот момент тишина в лаборатории стала абсолютной. — Ты нарушаешь мои личные границы, — в который раз повторил ученый. В его голосе не было угрозы — лишь сухая констатация факта. Он вернулся к чистке кристалла. — Снова. — Ну, я ведь люблю тебя, — легко отозвалась Мерида, нехотя убирая руку. — Как же мне тебя не касаться, если я так чувствую? Он не знал, как реагировать на эту формулировку. Она повторяла её с пугающей регулярностью, и Шоквейву порой казалось, что над его логикой совершают изощренную диверсию. — Я бы прожила с тобой весь свой актив, — призналась Мерида. — Я еще плохо знаю этот мир, но уверена в одном: такого, как ты, мне не найти никогда. Поэтому я тебя никуда не отпущу. Шоквейв промолчал. Откуда в ней было столько слепой, иррациональной уверенности? Она не знала, что он творил в прошлом. Не знала, на что он способен в своей ледяной, расчетливой жестокости. Насколько он ненормален… изуродован изнутри и снаружи. Он не помнил спектра эмоций, которые испытывал до Эмпураты, и не мог сопоставить их с текущим состоянием. Врагом он её не считал. Другом? Вряд ли. Понятие дружбы давно было удалено из его процессора как энергетически неэффективное и приносящее больше вреда, чем пользы. Союзник? В каком-то смысле. Но союзник, доставляющий массу операционного дискомфорта. Или всё-таки нет? Мерида с нежностью прильнула к его боку и обняла, положив голову на массивный плечевой сегмент. Он был для неё воплощением абсолютной силы. Непоколебимая скала. Единственная надежная опора в хаосе возрождающегося мира. «Идеален», — отметила она про себя. Её взгляд скользнул по его манипулятору и протезу — поверхность металла уже была изъедена ржавчиной из-за токсичного налета. Затем она посмотрела на свою ладонь: чистую, с тонкими, изящными пальцами. Он выполнял за неё опасную, грязную работу, оберегая её целостность ценой собственного износа. «Идеален», — снова повторила она в мыслях. Немногословен. Сдержан. Почти бесконечно терпелив. Его невозможно было прочесть, но он никогда не отталкивал её по-настоящему. «Идеален», — Мерида невольно улыбнулась. Шоквейв, даже не подозревавший, что его только что возвели в ранг идеала, замер и вопросительно посмотрел на собственное плечо, к которому, вопреки всем протоколам, прижалась подопечная. — Ты — мой самый лучший друг, — произнесла Мерида, поймав его взгляд своими алыми линзами. — И я для тебя тоже, правда? Шоквейв замер, погрузившись в каскад вычислений. Был ли у него когда-нибудь лучший друг? Помнит ли он вообще истинное значение этого термина? Каким критериям нужно соответствовать, чтобы претендовать на этот статус? — Я — самый неподходящий кандидат на роль друга. Тем более «лучшего», — напомнил ученый. Он смотрел на неё, фиксируя, с каким фанатичным вниманием она ловит каждый звук его вокодера. — Ты слишком многого обо мне не знаешь, Мерида. Моё прошлое несовместимо с твоими представлениями о добре. Я — зло в чистом виде. Не отрицай очевидного. — Пускай! Что бы я ни узнала о тебе, моё мнение не изменится. Ты — мой, — с несвойственной ей серьезностью произнесла Мерида. — Для меня ты — самый лучший. Я люблю тебя. И я знаю, что ты тоже любишь меня… просто твой процессор пока не научился классифицировать это чувство. Опять она об этом… — обреченно подумал Шоквейв. Десептикон замешкался. Ответ не желал облекаться в стройную логическую форму. Мерида говорила с такой обезоруживающей уверенностью, что в архитектуре разума Шоквейва возникла критическая ошибка: ему отчаянно, вопреки всем законам эффективности, захотелось верить, что он всё еще живой. Что, несмотря на всё совершенное им и сотворенное над ним, он остается таким же, как другие — настоящим. Раньше он никогда не оглядывался в прошлое с тоской, но сейчас… сейчас он этого пожелал. Наблюдая за тем, как эмоции сменяют друг друга на её лице, как пульсируют волны её эм-поля, как она находит красоту в самых простых вещах, он жаждал ощутить то же самое. Хоть что-то, кроме стерильного спокойствия, граничащего с абсолютным безразличием. — Иногда мне кажется, — начал Шоквейв тихим, вибрирующим тембром, — что со временем в моей структуре появилась течь. И все «хорошее» со временем вытекло, оставив внутри лишь ничего. Теперь там пустота, которую нечем заполнить — и обратно туда ничего не залить. Слишком поздно. Это было оно — мгновение абсолютной уязвимости для него и высший акт доверия для неё. Его первая истинная исповедь. Перед самим собой. — Каким бы ты ни был раньше, сейчас ты здесь, передо мной, и ты идеален, — ответила Мерида, крепче сжимая его плечевой сегмент. — Посмотри на меня. Шоквейв не шелохнулся, словно его системы вошли в режим стазиса. — Посмотри, — настойчиво попросила она. Она сама потянулась к его голове, ладонями вынуждая его повернуть массивный шлем, чтобы зафиксировать единственный окуляр на своем лице. — С тобой обошлись несправедливо и жестоко. Ты не виноват. Ты не заслуживал этих страданий, этой агонии. Тебе нужна была защита, а вместо неё тебе причинили нестерпимую боль. Если бы я могла хоть как-то это исправить… я бы отдала искру, не задумываясь. Ты не хуже других, что бы они ни шептали за твоей спиной. Ты всегда был лучше их всех, потому ты — именно ты, первый среди всех хотел сохранить жизнь своей Родины. Ты не виноват ни в чем! Сколько бы циклов активации мне ни было дано, я бы каждый раз выбирала только тебя. Потому что лучше тебя никого нет. Я хочу, чтобы ты верил в этом. Она замолчала, позволяя словам осесть в его буферах памяти, но не разрывая зрительного контакта. — Ты заслуживаешь уважения, заботы и любви. Внутри тебя нет пустоты, — почти шепотом добавила она, осторожно коснувшись честплейта в том месте, где за толстой броней пульсировала Искра. — Ты создаешь жизнь путем науки, ты хранишь её. Растишь меня. А значит, жизнь есть и в тебе самом. Ты был прекрасным ботом, и даже сейчас, когда ты забыл, каково это — чувствовать, ты продолжаешь творить и создавать. Потому что она исходит из самой твоей сути. Ты прекрасен. Шоквейв слушал, не перебивая, сохраняя каждое слово в защищенные сектора памяти. Он сканировал мимику её лица, игру света в алых линзах, ощущал тепло её ладони на своем металле. И впервые за долгие ворны Искра внутри отозвалась на её голос — робко и болезненно, словно она ждала этого признания миллионы лет. — Я люблю тебя. Так сильно, что ты вряд ли сможешь это понять, — призналась фемка. — Но я всё равно буду рядом, каким бы ты себя ни считал. Если бы ты только видел, какой ты перед моим взором! В процессоре ученого роились вопросы, на которые не существовало логических ответов. Почему она такая? Почему выбрала именно его — калеку и монстра? Было ли это статистической погрешностью, случайностью или… «Вдруг мы созданы друг для друга?» — всплыла в памяти фраза, когда-то брошенная с жаром. Теперь она не казалась Шоквейву бессмыслицей. Внутри, за слоями закаленной брони и выжженных схем, что-то шевельнулось. Знакомый холод на мгновение отступил, сменяясь пугающим, почти обжигающим теплом. Шоквейва пронзила мысль: а что, если эта проклятая Вселенная действительно создала нечто специально для него? Кого-то, кто подставит плечо в час нужды. Потому что он… заслужил? Потому что все перенесенные муки были лишь непомерно высокой ценой за этот дар? Кто-то. Единственный. Тот, кого можно назвать коротким собственническим словом — «моё». Личное. Неприкосновенное. Не подлежащее обсуждению. То, что никто не посмеет отнять, потому что так решил сам миропорядок. Его изувеченные, заостренные на концах пальцы непроизвольно дернулись к честплейту и накрыли её ладонь — прохладную. Шоквейв медленно, с предельной осторожностью сжал её руку в своей — огромной, покрытой шрамами и въевшейся окалиной. А вдруг это создание, венец его трудов, действительно было призвано стать искуплением за его искалеченный актив? Вдруг она была создана, чтобы восстановить баланс после всех кошмаров, через которые он прошел? — Ты спрашивала, — голос Шоквейва прозвучал тише обычного, вибрируя на низкой частоте. — Каковы были шансы, что именно я найду тебя в тот день. Ты спрашивала, есть ли вероятность, что мы созданы друг для друга. — Да, — улыбнулась Мерида. Она чуть смутилась; тогда её слова казались слишком смелым заявлением, почти вызовом его логике. — Ты действительно в это веришь? — спросил он, и в этом вопросе не было скепсиса, только странная, непривычная жажда подтверждения. Мерида перестала улыбаться, но сияние её линз стало лишь глубже. Она перевела взгляд на их сомкнутые руки, покоящиеся прямо над его камерой Искры, и уверенно кивнула: — Да. А ты? Шоквейв замешкался. Его процессор буксовал, не выдавая готового ответа. Он не успел рассчитать проценты вероятности, не учел коэффициенты погрешности. У него не было эмпирических доказательств, на которые он мог бы опереться, а без них логика была бессильна. — Веришь, — ответила за него Мерида. И рассмеялась. Звонко, задорно, запрокинув голову и обнажив ряд острых клыков. Шоквейва будто ударило током по всем сенсорам — её эм-поле вспыхнуло с такой силой, что на мгновение оглушило его системы. Не будь он привычен к её эксцентричному поведению, процессор ушел бы в экстренную перезагрузку от этого невыносимого переизбытка чужих эмоций. Пытаться постичь её логику было бесполезно. Она была устроена иначе, и он никогда не смог бы предугадать ход её мыслей. Но почему она так уверена в том, что скрыто в его глубинных программных слоях? Она словно видела его насквозь. Знала о нем больше, чем он сам осмеливался признать. И это было по-настоящему… пугающе. Удивительная, не поддающаяся анализу аномалия. Как можно видеть прекрасное в уродстве и упорно игнорировать очевидное? Как можно не осознавать масштаб потерь великой войны, шутить о чужой смерти и при этом так искренне сопереживать бесчувственному существу, как он? Знай Мегатрон, насколько нрав его создания далек от его собственного, он бы не одобрил подобное поведение, назвав его позорным дефектом. У Мериды действительно был невозможный характер. И весь этот хаос приходилось переживать Шоквейву — одному. Для него лично это был «ужас». Лишние контакты, бесконечные разговоры, сотни вопросов, нытье, вопли, возмущения… Но, несмотря на всё это, он нашел к ней подход. Потому что её развитие было его миссией. И он всё еще надеялся, что момент её окончательного взросления настанет скоро. Хотя, возможно, это была единственная ошибка в его расчетах.

***

Когда Уилджек вернулся на базу в сопровождении двух новых Рэкеров, Шоквейву следовало немедленно принять меры. Его логика была обязана просчитать их буйный нрав и развязную манеру поведения. В рядах Десептиконов Мегатрон проявлял крайнюю жесткость к любому проявлению внутреннего насилия: домогательства или несанкционированное преследование считались низкими поступками, недостойными звания истинного воина. Под властью Лорда Шоквейв никогда не видел подобного падения дисциплины. Чего нельзя было сказать об Автоботах — по его мнению, слишком распущенных, эмоционально нестабильных и совершенно лишенных субординации. Мерида находилась в том тихом, умиротворенном состоянии, когда дефицит энергона компенсируется долгим уходом в оффлайн. Она медленно шла к Шоквейву со стороны улицы, видимо, вдоволь насытившись энергией солнечного излучения. Её взгляд невольно скользнул по одному из новоприбывших и задержался на секунду дольше положенного. Автобот был огромен и массивен — добрых одиннадцать метров чистой мощи. Его широкие плечевые сегменты венчали тяжелые пулеметные ленты. На лицевой застыла самодовольная, наглая ухмылка, а ярко-оранжевые защитные очки в тон брони скрывали окуляры, делая его взгляд нечитаемым и вызывающим. — Ого, смотрите, какая! — воскликнул незнакомец, привлекая внимание остальных. Мерида замедлила шаг. Она была всё еще слишком неопытна и неразумна в вопросах социальной навигации. Беззащитная перед грубым напором, она совершенно не умела отстаивать границы или противостоять чужой наглости. Это была его ошибка — системный просчет Шоквейва. Ему следовало предупредить её заранее. Или ни на секунду не выпускать из фокуса своего окуляра. Мерида не понимала смысла слов: резкий, замусоренный сленгом диалект Рэкера был ей чужд. Она инстинктивно попятилась, когда незнакомец попытался инициировать физический контакт, бесцеремонно протянув к ней широкую ладонь. Взгляд алых линз заметался, в панике ища опору и защиту. — Мне нужно идти, — твердо произнесла фемка, пытаясь протиснуться мимо гиганта в сторону лаборатории. — Сначала назови имя, — настаивал автобот, нагло перегораживая ей путь массивным корпусом. — Нечасто встретишь такую красотку под стать моему калибру. Шоквейв медленно повернул голову. Его окуляр зафиксировал критическую ситуацию: Мерида буквально вжалась в стену, пытаясь спорить с мехом, который почти вдвое превосходил её габаритами. Это не было «знакомством». Это была агрессия в чистом виде — психологическое давление на ту, кто не обладал протоколами защиты. Он видел, как её гнев смешивается со страхом. Через всё помещение Мерида бросила на него отчаянный, молящий о помощи взгляд. — Это один из ваших? — ледяным тоном осведомился Шоквейв, не сводя окуляра с разворачивающейся сцены. — Да, — усмехнулся Уилджек, беспечно поглядывая на него. — Расслабься, жестянка, они просто дурачатся. Свои парни, свои нравы. «Дурачатся», — эхом отозвалось в процессоре ученого, превращаясь в обжигающую, деструктивную искру ярости. Логика подсказывала, что «нравы» Рэкеров несовместимы с безопасностью его незрелой подопечной. Незнакомец не унимался. Когда его тяжелая ладонь бесцеремонно сомкнулась на предплечье Мериды, удерживая от попытки скрыться, Шоквейв понял: лимит терпения исчерпан. Он резко развернулся к Предакингу, который пребывал в глубоком оффлайне, восстанавливая энергообмен после изнурительного перехода. Ученый схватил с полки тяжелый калибровочный инструмент и с оглушительным грохотом обрушил его на металлический пол. Звуковая волна и вибрация мгновенно пронзили чувствительные сенсоры спящего зверя. Предакон рывком открыл оптограни, вскакивая на лапы; его крылья хищно лязгнули, раскрываясь. Взгляд, полный первобытной ярости и голода, на мгновение встретился с окуляром Шоквейва. Ученый лишь на долю секунды перевел взор в сторону подопечной, транслируя безмолвную, но предельно ясную директиву. «Вперед». Предакинг сорвался с места в один стремительный прыжок. Еще в воздухе он с лязгом трансформировался, и его массивная робо-форма в три гигантских шага преодолела расстояние до цели. Громадный двенадцатиметровый корпус короля предаконов навис над автоботом, словно грозовая туча, несущая неизбежную гибель. Мощным, сокрушительным толчком Предакинг отшвырнул наглеца к стене, живым щитом вклинившись между ним и Меридой. Фемка, не теряя ни секунды, бросилась к своему опекуну. Она судорожно вцепилась в манипулятор Шоквейва, буквально вжимаясь в его фиолетовую броню, ища спасения от воцарившегося хаоса. — Не отходи от меня, — негромко распорядился ученый, собственническим жестом увлекая её вглубь рабочей зоны, под надежную защиту своей тени. Через мгновение тишину базы разорвал яростный, вибрирующий рык Предакинга, на который ошеломленный автобот ответил не менее гневным выкриком. Возможно, в понимании Рэкеров это и было «юмором», но испытывать терпение реликтового хищника было смертельно опасной ошибкой. — Эй! — рявкнул Уилджек, вскакивая и оборачиваясь к Шоквейву. — Скажи своему зверю немедленно прекратить! — Прекратить что? — Шоквейв даже не удостоил его взглядом, продолжая изучать данные на экране. Его голос звучал стерильно спокойно, с едва уловимой ноткой яда. — Расслабься, Уилджек. Они просто дурачатся. Уилджек, задохнувшись от возмущения и услышав собственные слова, ставшие против него же оружием, выхватил клинки. Он бросился в гущу событий, где между сослуживцем и Предакингом уже назревала кровавая схватка. Агрессивному древнему воину не нужен был повод, чтобы пустить чужой энергон, но требовалась веская причина, чтобы остановиться. Когда переполох начал выходить за рамки допустимого, Шоквейв наконец подал голос: — Предакинг. Достаточно. Недовольный тем, что бой завершился, так и не успев войти в фазу уничтожения, зверь напоследок с силой задел Уилджека плечевым щитком и направился к создателю. Подойдя к Мериде, Предакинг на мгновение осторожно — почти благоговейно — коснулся её лица кончиками когтей, проверяя целостность её систем. Затем он снова принял звериную форму и тяжело опустился на пол рядом, предлагая свой теплый бронированный бок в качестве живого барьера. Ребенку. Она всё еще была ребенком. Но внешне… не знай Шоквейв наверняка, что Мерида еще не вышла из цикла созревания, он и сам бы не заподозрил в ней бэту. Её корпус развивался пугающе быстро, принимая изящные и вместе с тем мощные формы, которые вводили окружающих в опасное заблуждение. Для любого стороннего наблюдателя она была взрослой, полнофункциональной фемкой. А значит — законной целью для ухаживаний, претензий или агрессии. Никто, кроме самого Шоквейва, не видел за этим корпусом ростом в восемь метров, неокрепший разум, который еще вчера плакал над историческими летописями. Эта дихотомия — зрелое тело и детское сознание — делала её положение критическим. Она была словно редкий, сверкающий кристалл, выставленный на всеобщее обозрение в комнате, полной голодных и не знающих жалости наемников. Слишком рискованно ей быть ребенком в такой среде. Шоквейв понимал: время мягких уроков истории закончилось. Теперь его логика требовала иного подхода. Если мир видит в ней взрослую, ему придется научить её защищаться как взрослую. Шоквейв оценивающе окинул подопечную взглядом. Мерида менялась. Пусть её рост оставался прежним, микроструктура корпуса начала новую фазу глубинной трансформации. Это был благоприятный признак: она наконец нашла среду для развития. Однако сама эта среда была предельно далека от безопасности. Когтистые пальцы фиолетового меха задумчиво коснулись моноокуляра. Старая привычка из тех времен, когда у него еще было лицо. Думал. Вскоре на базу прибудут новые группы трансформеров, в том числе и уцелевшие десептиконы. Шоквейв не считал себя солдатом, но за миллионы лет войны привык делить территорию с военным сектором. Большинство из них — тяжеловесы-штурмовики, чей нрав был далек от сдержанности. Агрессивные, вспыльчивые, привыкшие брать то, что хотят, эти воины восприняли бы кого-то вроде Мериды или Арси как законную добычу. И если судьба автоботки его совершенно не заботила, то первую он был обязан уберечь любой ценой. Он должен ее вырастить. Вручить Мегатрону, когда он вернется за ней. Когда-нибудь. Дефицит фемок в рядах армии всегда оставался критической проблемой. Хотя их расе были свойственны однополые интерфейс-связи — ведь строение корпусов не имело радикальных различий в плане портов обмена данными, — никто из изголодавшихся по вниманию солдат не отказался бы иметь в своем распоряжении настоящую фемку. Куда ему деть её? Держать при себе все циклы напролет? Он сам не в лучшей форме. Да и вести бой — не его сильная сторона. Навсегда привязать к ней предаконов в качестве конвоя? Тоже не выход. Внезапная тяжесть в плечевых сегментах заставила десептикона сверить показатели активности. Внутренний мониторинг немедленно выдал предупреждение: системы сигнализировали о критическом уровне утомления. Шоквейв был на пределе. Сказывались низкое октановое число выдаваемого автоботами топлива и общая изношенность корпуса, не знавшего качественного техобслуживания со времен падения Даркмаунта. Ученый направился в тюремный отсек, который теперь служил ему временным местом подзарядки. Бросив последний взгляд на Предакинга и Мериду, уютно устроившуюся под защитой его массивного крыла, Шоквейв убедился в её безопасности. Его логический модуль рассчитал, что у него есть как минимум несколько часов спокойного оффлайна, прежде чем это «исчадие Юникрона» проснется, проберется в его отсек и устроит очередной сеанс «платформенного терроризма», пытаясь задушить его в своих объятиях. Шоквейв никогда не был тактильным мехом. Он готов был использовать любые средства — от блокировки дверей до выставления ложных сенсорных данных, — лишь бы избежать несанкционированного контакта и восстановить системы в одиночестве. Однако он не учел одного переменного фактора: Нокаута, чей алгоритм действий всегда строился на желании сделать всё наперекор логичности. Стоило медику увидеть Мериду, лениво почесывающуюся на боку Предакинга, как он выдал свое вердикт: «Фу, какая страшная ты стала!». Фемка в недоумении нахмурилась. Нокаут явно нарывался на скандал, прекрасно осознавая, что сдачи Мерида дать пока не может. — Идем! — скомандовал он. — Мне это не нужно, — буркнула она. — Ты скоро вонять начнешь так, что датчики зашкалят. Мерида обиженно насупилась, но всё же поплелась следом за красным споркаром. Стоило ей переступить порог его личного отсека, как она замерла, невольно приоткрыв энергоприемник от изумления. Стены были уставлены стеллажами с бесчисленными баночками и пузырьками, наполненными разноцветными составами. Карты памяти с данными о полировке и химии лежали аккуратными стопками, а запчасти корпусов красовались за витринными стеклами с идеально выверенным освещением. Да, Нокаут относился к вопросам эстетики с истинной фанатичностью десептиконского денди. — Иди! — мех подтолкнул её в сторону моечного блока. — Не хватало еще, чтобы ты паразитов по всей базе разнесла! Посмотрев на свое отражение в полированной панели, Мерида печально опустила голову, рассматривая тот ужас, что назывался её корпусом. Да… давно она не знала нормальной мойки. Некогда блестящая серебристая броня превратилась в тусклые ошметки серого металла, покрытые непонятными пятнами и сотнями царапин. Антенны на висках были неестественно изогнуты, а на фейсплейте запеклись следы старого энергона. Пятна масел, которыми заживляли глубокие раны, почернели, впитав в себя пыль и металлическую стружку. Может, Нокаут и прав. Шоквейв сейчас почти слеп и физически не может рассмотреть детали её брони. Вероятно, именно поэтому он не акцентирует внимание на грязи — для него важнее, чтобы её системы просто функционировали. Включив воду, которая тут же прогрелась значительно выше среднего уровня, фемка принялась методично смывать наслоения грязи. Со временем ей пришлось демонтировать сегменты вторичной брони — под ними скопилось пугающее количество сажи, старой смазки и металлической стружки. Жирные масляные разводы поддались лишь со второй попытки; без едких химических реагентов Нокаута, которые мгновенно растворяли въевшиеся пятна, она бы точно не справилась. Остатки запекшегося энергона и чужой краски на светлом металле фейсплейта отходили неохотно, требуя тщательной очистки, но в итоге Мериде удалось добиться первозданной чистоты. Она выключила воду и замерла перед зеркальной поверхностью. Из отражения на неё глядела обновленная фемка. Две глубокие алые линзы с ярким белым кольцом света внутри теперь сияли чисто и пронзительно на фоне безупречного серебристого металла. Без слоев грязи и копоти её лицо казалось юным. Молодым. — Садись, — скомандовал медик, небрежным жестом указывая на свою платформу, которая блестела чистотой. — Пора навести тебе марафет. Мерида посмотрела на него с явным подозрением, ожидая очередного едкого комментария или подвоха, но под строгим, не терпящим возражений взглядом медика всё же послушно опустилась на край платформы. Нокаут принялся за дело с пугающим энтузиазмом. Он начал полировать её лицевую панель, методично возвращая металлу глубокий, зеркальный блеск. В ход пошли специальные сыворотки и составы для восстановления цвета после ссадин: он бережно закрашивал царапины и доводил тон её первичной брони до совершенства. С особой тщательностью Нокаут устранил сколы на её заостренных пальцах, превращая их из обломанных когтей в изящное и опасное оружие. Он навел полную косметическую красоту, работая над её обликом так, словно готовил Мериду к триумфальному выходу на арену Каона. Под его руками её корпус перестал быть просто «машиной для выживания» и обрел тот лоск, который подобает будущему лидеру. Пусть сам и не подозревал пока что. — Я не выйду… — наотрез отказалась Мерида, мертвой хваткой вцепившись в край отсека. — Что?! Ты с ума сошла?! — взвизгнул Нокаут, возмущенно всплеснув манипуляторами. — Я ради кого здесь два часа полировочный диск стирал?! Ради кого я извел свои лучшие концентраты?! — Да, но… это слишком! — Ходить в том ужасе, в чем ты была — вот это слишком! Иди и ослепляй этих серых жестянок! Мерида еще раз изучила свое отражение, и её системы выдали сигнал тревоги. Ярко-розовая, почти неоновая глянцевая броня с глубоким лаковым отливом казалась ей не просто вычурной — она выглядела вызывающе. В таком виде было невозможно просто затеряться в коридорах базы или незаметно проскользнуть в лабораторию. Она не просто светилась; она буквально резала окуляры своим кричащим блеском, превращаясь в самую яркую мишень на Кибертроне. — Шоквейв нас прикончит, — предостерегла Мерида, пятясь вглубь отсека. — Тебя в первую очередь. — С чего ты взяла? — Нокаут высокомерно изогнул надбровную дугу. — Я… Ну…— фемка замялась, чувствуя, как внутренние датчики фиксируют критический перегрев лицевых пластин от стыда. Она попыталась спрятать лицо за ладонями. — И вообще, мне неловко. В таком виде. Ты уверен, что это нормально? Наступила секундная пауза. Главный модник базы застыл в немом, почти осязаемом возмущении. — Неловко? Тебе?! — переспросил Нокаут, не веря собственным аудиосенсорам. — Ты больна, клянусь Искрой! Как можно стесняться своего облика, когда ты выглядишь потрясающе в моей эксклюзивной полировке?! Это кощунство! — Спасибо, Нокаут. Но я… — Голову выше! Взгляд вперед! Спину ровно! — вскипел медик, теряя остатки терпения. Он буквально вытолкал сопротивляющуюся Мериду из своего отсека, словно выставлял на подиум строптивую модель. — И пошла! Марш! Не смей позорить мою работу своим кислым фейсом! Мерида замерла посреди коридора, бросив на Нокаута последний, полный отчаяния и мольбы взгляд. «Я больше не вынесу этого», — отчетливо читалось в её алых линзах, подернутых пеленой растерянности. Она чувствовала себя не шедевром, а аномально ярким пятном в стерильной тишине коридоров, мишенью, на которой сфокусированы все сенсоры базы. Но бывший медик десептиконов был непреклонен. Для него этот «выход» был актом эстетического триумфа, и никакие детские страхи подопечной не могли встать на пути его профессиональной гордости. Нокаут лишь величественно взмахнул манипулятором, указывая ей направление, и Мериде ничего не оставалось, кроме как сделать первый шаг. Тихий лязг её обновленных, идеально подогнанных суставов эхом разносился по коридору. Каждый блик от потолочных ламп, играющий на её ярко-розовой броне, казался ей криком, выдающим её присутствие. Она шла в общий зал, чувствуя себя так, словно несет в руках зажженную сверхновую, которую невозможно спрятать. Мерида замерла у входа, словно перед прыжком в бездну. — Только после тебя, — едва слышно прошептала она. Нокаут демонстративно закатил оптику, выражая всё свое презрение к её нерешительности, и первым зашагал в сторону главного зала. Нервно заламывая пальцы, Мерида поплелась следом, неловко спотыкаясь на каждом повороте — её обновленные суставы двигались слишком плавно, непривычно. Стоило им достичь центрального холла, как красный мех бросил на неё хитрый взгляд, многозначительно подмигнул и эффектно растворился в тени боковых коридоров, оставляя её одну на импровизированной «сцене». Тяжело провентилировав системы, чтобы хоть немного охладить перегретую протоформу, Мерида заставила себя сделать шаг вперед. У пульта управления стояли Арси и Ультра Магнус, погруженные в изучение тактических карт. На её появление оба обернулись сначала лениво, по инерции, но тут же замерли. Реакция была запоздалой, но предельно красноречивой: их сенсоры явно пытались сопоставить это сияющее неоновое видение с той угрюмой, забитой бэтой, которой она была раньше. — Классный образ, — первой нарушила тишину Арси. Она оценивающе качнула шлемом, и в её окулярах промелькнуло нечто похожее на одобрение. — Тебе действительно идет. Это… освежает. Мерида едва заметно кивнула, беззвучно благодаря Арси за поддержку. Ультра Магнус же остался верен своей программе: его реакция была ледяной и сугубо функциональной. Он беспристрастно отсканировал её корпус с головы до ног, словно проверяя, не спрятано ли под этим вызывающим глянцем запрещенное вооружение, и, не проронив ни слова, вернулся к мониторам. Арси лишь изящно повела плечевыми сегментами и ободряюще улыбнулась. Мериде стало чуть спокойнее — раз даже суровая автоботка признала её облик удачным, значит, она действительно выглядит достойно. Она уже собиралась направиться к жилым секторам, чтобы найти опекуна, но стоило ей обернуться, как системы выдали резкий сигнал торможения. Шоквейв уже был здесь. Мне конец, — пронеслось в ее процессоре. Он стоял в тени дальнего пролета, неподвижный и массивный, словно изваяние из темного металла. Его единственный окуляр сиял ровным, холодным алым светом, зафиксировав её фигуру из другого конца базы. В этом взгляде не было восхищения. Даже одобрения. Напротив — он предвещал долгий, тяжелый и предельно рациональный разбор полетов. И ее кончину. Мерида медленно пошла к нему, чувствуя, как крупицы уверенности, подаренные Арси, тают с каждым шагом под этим тяжелым, немигающим взором. Глянцевая розовая броня, казавшаяся секунду назад «освежающей», теперь ощущалась как нелепое, кричащее клеймо. — Как я выгляжу? — осторожно спросила она, подойдя почти вплотную. Голос её дрогнул. — П-плохо? — Смени бронепластину, — коротко и холодно отрезал Шоквейв. Его немигающий моноокуляр опустил взгляд, фокусируясь на центральном сегменте её корпуса. Мерида мгновенно поняла, что именно вызвало его недовольство. Она стыдливо прикрыла ладонью обнаженный участок в районе пресса — конструктивный зазор, который новая «дизайнерская» броня оставляла открытым, выставляя напоказ уязвимые внутренние кабели и протоформу. — Хорошо. Я сейчас… всё исправлю… Она уже готова была сорваться с места и бежать в отсек, чтобы спрятать этот позор и выполнить приказ, но на пути снова вырос Нокаут. Услышав вердикт опекуна, медик пришел в неописуемую ярость. Не слушая возражений Мериды, он мертвой хваткой вцепился в её кисть и потащил обратно к Шоквейву, решив во что бы то ни стало отстоять свое видение в моде. — Он будет ругаться! Его бесполезно уговаривать, будто ты сам не знаешь! — отчаянно шептала Мерида, пытаясь упереться каблуками в пол. — Я словно в эпицентре сгорающей планеты под этим светом! Это ужа-а-асно! Дай мне просто что-то попроще, Нокаут, умоляю! Ты бы видел, как он осуждающе смотрел! — Помолчи, дура ты глупая, — хмыкнул медик, даже не замедляя шага. — Когда ты научишься спорить и ссориться?! Да пошли ты его к шлаку! Бесцеремонно ввалившись в стерильную тишину лаборатории, он с вызовом замер перед ученым: — И что именно, позволь спросить, тебе не нравится в её новом облике? Шоквейв не спешил с ответом. Механический лязг его систем затих, когда он медленно перевел взгляд с самодовольного красного меха на притихшую, сгорающую от стыда Мериду. В полумраке лаборатории её неоновая броня словно пульсировала, что на стенах плясали ядовито-розовые блики. — Она выглядит шикарно. Когда ей еще блистать, если не сейчас, в период расцвета её систем? — настаивал Нокаут, сложив манипуляторы на груди. — Или ты, прикрываясь своей хваленой логикой, хочешь сказать, что этот цвет ей не идет? — Она привлекает излишнее внимание, — безэмоционально ответил Шоквейв, и в этой сухости сквозила угроза. — Чем ты руководствовался, оголяя юнгфем и перекрашивая её в… это? — «Это» называется «розовый неон», — гордо парировал Нокаут, даже не дрогнув под тяжелым взглядом ученого. — Самый популярный и статусный оттенок в Симфуре во все века! К чему новой броне пылиться на складе, если она создана для восхищения? Мне самому розовый не совсем к лицу, а ей — в самый раз. Подчеркивает свежесть её протоформы. В этот момент Шоквейв искренне, со всей математической точностью своего процессора, счел Нокаута полным идиотом. Его вычислительные модули мгновенно прогнали тысячи сценариев: от случайного выстрела в незащищенный паховый узел до нездорового интереса со стороны первого же десептиконского патруля, который увидит этот «статусный оттенок» за несколько миль. Для ученого Нокаут сейчас был не медиком, а безумцем, который раскрасил бесценный прототип в сигнальные цвета и выставил его на линию огня. — У Мериды застенчивый характер и мягкий нрав. У неё нет опыта общения с противоположным полом, и она физически не в состоянии противостоять агрессивному натиску чужого эм-поля, — Шоквейв чеканил слова, словно забивал сваи в фундамент окончательного приговора. — Как ты себе представляешь её поведение, Нокаут, когда она окажется в окружении изголодавшихся по интерфейсу солдат с их навязчивым, липким вниманием? Ты сделал из неё не символ красоты. Ты сделал из неё приманку для утех как для одних, так и для других сторон. Ты этого добивался? Нокаут замер. Его самодовольная, отточенная годами ухмылка медленно, почти болезненно сползла с лица, обнажая растерянность. Впервые его обвинили не в дурном вкусе, а в преступной беспечности. Замерла и Мерида. Её процессор на мгновение захлебнулся от этой безжалостной прямолинейности. Слова «приманка для утех» обожгли её искру сильнее, чем что-либо. Она вдруг почувствовала себя не просто «слишком яркой», а выставленной на всеобщее обозрение, беззащитной перед миром, о темной стороне которого опекун до этого момента предпочитал молчать. В стерильной тишине лаборатории ярко-розовый глянец её брони теперь казался не праздничным, а кричащим сигналом бедствия. В лаборатории воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Слова Шоквейва вскрыли реальность, которую все старались игнорировать за глянцевым неоном: на этой базе, среди суровых воинов и бывших врагов, Мерида была не просто «фемкой в розовом». Она была беззащитным ребенком, чей корпус теперь транслировал готовность к контакту, к которой её искра не была готова ни на один микрон. — Она и так не выходит за пределы базы, — наконец нашелся Нокаут, пытаясь вернуть себе самообладание. — Она либо крутится рядом с тобой, либо находится в оффлайне. Общается лишь с парой автоботов, со мной… Да в конце концов, Огненная Голова всегда поблизости! Никакого «липкого внимания», о котором ты так печешься, не будет. — Это небезопасно, — ледяным тоном отрезал Шоквейв, игнорируя доводы о Предакинге. — Ты создаешь мне проблемы на ровном месте. — Да всё в этом мире небезопасно! — окончательно взвился Нокаут, всплеснув манипуляторами. — Жить вообще опасно, Шоквейв! Когда ей еще сиять, если не сейчас, на пике своего расцвета? — В этом нет никакой необходимости. Это иррационально и создает ненужные помехи в рабочих протоколах, — ученый оставался непоколебим. — Это просто глупо! — тут же парировал медик, переходя в наступление. — Она фемка, она должна быть красивой! Если ты так боишься чужих взглядов, что теперь — ей весь актив в обносках ходить? Ты сам видел, в каком состоянии она была: она же выглядела как страшилище из темных подвалов Каона! — Что?.. — Мерида обиженно нахмурилась, почувствовав, как в груди неприятно кольнуло от такого прямолинейного заявления. — Помолчи, идиотка, я спасаю твой имидж! — Нокаут на секунду закатил оптику, даже не взглянув на неё. — Она взрослеет, Шоквейв. С её потенциалом роста она скоро потолок начнет задевать, и очевидно, что она будет привлекать внимание. Если не позволить ей быть собой и привыкнуть к собственной внешности здесь, под твоим присмотром, то как ты собираешься выпускать её в открытый мир, когда она станет окончательно взрослой? Запрешь в капсуле до конца функционирования? Шоквейв замолчал, окончательно погрузившись в глубинные вычисления. Его процессор на предельных мощностях обрабатывал иррациональную, но неоспоримую переменную, которую подкинул медик: социализацию. Он снова посмотрел на Мериду. Она стояла за широкой спиной красного меха, притихшая. В тусклом свете небольшой лаборатории её неоновая броня больше не казалась ему просто ошибкой — теперь он видел в ней сигнал, который невозможно заглушить. Первый шаг к сепарации . Логика Нокаута имела изъян, но в одном он был прав: Мерида не была статичным объектом. Она была динамической системой, которая неумолимо стремилась к завершению своего формирования. И если он не научит её справляться с весом собственного облика сейчас, в контролируемых условиях, то в будущем она станет уязвимой для любого, кто захочет воспользоваться её неопытностью. Шоквейв медленно выпрямился, и его фигура в тенях показалась еще более монументальной. — Твои доводы имеют под собой логическое обоснование, — наконец произнес он, и этот голос заставил Мериду вздрогнуть. — Однако открытая протоформа в абдоминальной области недопустима. Добавь длины для… низа. Он перевел взгляд на Нокаута, и в его окуляре вспыхнула холодная искра власти. — Оставь цвет. Но завтра сам лично сконструируй и установи дополнительные защитные пластины поверх этого «неона». Разговор окончен. Мерида и Нокаут растерянно переглянулись. Медик даже нахмурился и на мгновение отвел взгляд, словно его собственные аудиосенсоры выдали ошибку: неужели Шоквейв — этот живой калькулятор — действительно принял его иррациональные доводы? Так и не решив, стоит ли праздновать триумф или поражение, Нокаут коротко кивнул фемке, бросил последний оценивающий взгляд на свой «шедевр» и поспешил удалиться, пока ученый не передумал. Мерида осталась стоять посреди лаборатории, чувствуя себя крайне неловко. Тишина, воцарившаяся после ухода Нокаута, казалась ей почти осязаемой. Слова опекуна о том, что её новый образ слишком «выбивается из рамок» и превращает её в цель, тяжелым грузом легли на искру. В этом стерильном, холодном помещении, среди черных кабелей и тусклого металла, её ярко-розовая броня пульсировала вызывающе и неуместно, совсем не уместно. Она видела, как блики её собственного корпуса отражаются в единственном окуляре Шоквейва, и это заставляло её системы работать на пределе, силясь сдержать подступающий перегрев. — Так… что мне теперь делать? — тихо спросила она, не решаясь встретиться с ним взглядом. Шоквейв медленно обернулся и всмотрелся в её линзы своим единственным, пронзительным окуляром. Он анализировал не только цвет её брони, но и саму её суть. Возможно, её главной проблемой была застенчивость — черта, которую многие грубые мехи могли ошибочно принять за кокетство или безмолвный призыв к заигрыванию. В этом не было умысла, лишь полное отсутствие опыта социальной коммуникации. Пытаясь скрыть свою неопытность и не казаться глупой, Мерида, по иронии судьбы, добивалась обратного эффекта: она выглядела очаровательно наивной и совершенно растерянной. Глупой. Многим нравилось ощущать своё превосходство над кем-то. Такова была природа их вида — инстинктивное желание подавить чужую волю, доминировать над тем, кто слабее. И Мерида позволяла это делать. Она не сопротивлялась, потому что просто не знала, чем может обернуться для неё провал в общении. Она не умела выстраивать барьеры, и её беззащитное эм-поле было открыто для любого вторжения. — Тебе нужно осознать, — голос Шоквейва прозвучал неожиданно глубоко в тишине лаборатории, — что отныне твоя внешность — это инструмент, который работает против тебя, если ты не умеешь им управлять. Твоя реакция на внимание окружающих нелогична. Она выдает твою слабость. Фемка отвела взгляд, безмолвно извиняясь за свою неспособность соответствовать его суровым стандартам. Было странно и почти пугающе осознавать, насколько точно Шоквейв научился читать её тишину, так же как и она — его бесстрастную статику. За время, проведенное в стенах этой базы, они действительно притерлись друг к другу, став частями почти единого, слаженного механизма. — И научись говорить «нет», — потребовал мех. Его голос едва заметно вибрировал — признак того, что даже его железная выдержка находилась на грани из-за этого эмоционального хаоса. — Нет, — тут же отозвалась Мерида, решив применить новый навык немедленно. Шоквейв на мгновение замер, не поняв, что за «нет» она имела в виду, но потом… — Не мне, — вкрадчиво и опасно уточнил он. — Другим — остальным. — А! — Мерида испуганно вскинула ладони, её линзы расширились. — Д-да, конечно. Хорошо. Я поняла. Шоквейв не знал, можно ли считать её объективно красивой — эстетические категории никогда не имели веса в его процессоре. Но если судить по сухим среднестатистическим меркам… да. Она выглядела здоровой, конструктивно крепкой и развитой для своего цикла. В её строении не было дефектов или системных отклонений. Наивность поведения была лишь издержкой молодости, а дефицит знаний — явлением временным. Если и стоило к чему-то приглядеться с особым вниманием, то это к её лицевой панели. Четыре темные полосы, идущие от шлема к носовому конусу — две длинные в центре и две короткие по бокам — были точной копией знаков самого Мегатрона. Этот боевой окрас, заложенный в её коде, придавал облику Мериды резкость и опасную властность, которые вступали в острый конфликт с её природной робостью. И её взгляд… его нельзя было назвать приятным или успокаивающим. Слишком глубокий, пронизывающий насквозь, он словно сканировал саму суть собеседника. Чуть раскосые, вытянутые к вискам оптограни делали её линзы невероятно выразительными, а сочный алый цвет с тонким кольцом белого света внутри создавал обманчивое ощущение, что она постоянно держит вас на прицеле. В этих глазах отражалась непокорная Искра её создателя. Столь тяжелый взгляд было трудно выдержать даже закаленным ветеранам войны, но опекун давно к нему привык. И сейчас Мерида, в тихой покорности признавая абсолютный авторитет Шоквейва, смиренно опустила свои пронзительные линзы, не смея возражать. Не это ли было высшим проявлением её преданности и уважения к нему, как к Альфе? — Внимательно следи за своим поведением в присутствии других, — добавил он, и в его голосе проскользнула нотка редкого предостережения. — Не каждый готов видеть в тебе бэту. Ты транслируешь сигналы, которые многие интерпретируют как вызов или угрозу. — Потому что я крупнее, чем должна быть в своем цикле? — уточнила она, невольно коснувшись глянцевой розовой брони на плече. — Да. Твои габариты Не соответствуют твоему ментальному возрасту. Логично предположить, что окружающие будут судить о тебе по внешней оболочке. Будь готова к последствиям этого диссонанса. Он сказал это лишь однажды, но в глубине процессора Шоквейв уже всерьез подумывал, не повесить ли на подопечную предупреждающую табличку «Сенсорная опасность». Мерида слишком часто забывалась. Даже здесь, в стенах его лаборатории, чувствуя себя в абсолютной, почти эмбриональной безопасности, она вела себя неосознанно свободно — так, словно вокруг не было ни одного работающего окуляра. Она могла непринужденно усесться на ремонтную платформу, подтянув под себя один сервопривод так, что открывалась паховая защитная пластина. Или, не утруждая себя тем, чтобы встать, тянулась за инструментами прямо лежа на платформе, оголяя мягкие, незащищенные сегменты протоформы под короткой прессовой броней. Для неё это были просто удобные позы. Для него — бесконечная череда критических уязвимостей и визуальных помех, которые заставляли его логические цепи работать на износ в попытке найти вариант для решения вопроса. — Мерида. Странно, но одно лишь её имя он мог произносить в десятках разных тональностей: от усталого, почти родительского предупреждения до ледяного опасного раздражения, от которого по стенам лаборатории пробегала статическая дрожь. Вероятно, Мерида просто не осознавала свои габариты и магнетизм так, как их видел он и остальные. Ей были неведомы понятия «влечения» или «соблазна» — в её мире корпус служил лишь инструментом для жизни и каналом для обмена данными, а не объектом для интерфейса ради удовольствия. Она оставалась кристально чиста в своих порывах, и именно эта первозданная искренность делала её смертельно уязвимой в мире, где каждый второй был хищником. — Мерида. Но как объяснить слепому, что такое свет и тень? Шоквейв не знал. Он был математически уверен, что для осознания подобных категорий ей нужно созреть, позволить нейронным связям в мозговом модуле окончательно окрепнуть и сформировать социальные щиты. Нужно было подождать. Но было ли это ожидание безопасным в условиях, когда она уже «сияла» на всю базу? — Мерида! Мерида мгновенно подобралась, сев ровно и плотно сведя сервоприводы вместе. Она сделала это рефлекторно, покорно, чувствуя исходящую от опекуна волну холодного давления. Она не делала ничего специально, не пыталась провоцировать или злить его… Она просто еще была ребенком. Бэтой, запертой в теле развитой фемки. И ему было тяжело. Настолько, что в глубине своего вычислительного центра Шоквейву следовало бы признаться хотя бы самому себе: он перестал справляться со своей задачей. Как ученый, он мог вырастить идеальный корпус, отладить системы и закалить броню. Но как опекун, он оказался бессилен перед стихией её пробуждающейся личности. Его логика пасовала перед её непосредственностью, а его суровость разбивалась о её мягкий, податливый нрав, который он так отчаянно пытается удалить в ней. Он смотрел на неё сверху вниз, и его единственный окуляр пульсировал ровным, тяжелым светом. В этой тишине лаборатории Шоквейв впервые осознал масштаб своей ошибки: он думал, что будет обычным сопровождающим в ее активе, но теперь осознал ответственность, которая буквально его уничтожает. Шоквейв чувствовал небывалое истощение систем. Отойдя от платформы, он тяжело опустился в свое рабочее местоимение, пытаясь заставить процессор вернуться к привычным алгоритмам. Что там по графику требовал Ультра Магнус? Инспекция городских фильтров? Оптимизация энергосетей? Цифры и отчеты, обычно такие четкие, сейчас расплывались перед его окуляром. Он едва заметно повернул голову к плечевому сегменту, почувствовав посторонний контакт. Юная фемка не ушла. Она ластилась к нему, доверчиво и почти бесшумно прижимаясь виском к его массивному, горячему от перегрузки корпусу. Шоквейв замер. Мерида подняла на него взгляд — свои огромные алые линзы, в которых сейчас не осталось ни капли той хищной властности, что принадлежала её родителю. В них светилась лишь бесконечная, граничащая с самоотречением преданность. Она видела в нем не тирана, не холодного логика и даже не «ошибающегося опекуна». Для неё он был целым миром. — Я буду стараться не забывать, — тихо произнесла Мерида, и её голос едва уловимой вибрацией отозвался в его броне. — Правда. Только не злись, пожалуйста. Что он мог на это ответить? Логика подсказывала: все живые существа в период созревания неусидчивы и гиперактивны. Мериде следовало бы тратить избыточную энергию на полигонах, а не изнывать в четырех стенах подле него. Но когда она скользнула виском к его локтевому сгибу, ища ласки, и доверчиво улеглась на его протезированное предплечье, Шоквейв решил, что пора остановиться. — Что тебе нужно? — прямо спросил он. — Можно… ты меня погладишь? — прошептала она. Мерида прижалась лицом к тыльной стороне его тяжелой ладони, лежащей на столе, и крепко обняла предплечье, словно боялась, что он растворится в тенях лаборатории, стоит ей разорвать контакт. Физическое взаимодействие было для неё жизненно важным: так она получала подтверждение, что её Альфа рядом, что он — её незыблемая опора. Было ли это взаимодействие важно для самого Шоквейва? Нет. По крайней мере, так он убеждал свои алгоритмы. Но всё же… Его ладонь, иссеченная старыми шрамами и глубокими царапинами, медленно поднялась и коснулась светло-розового, отполированного до зеркального блеска металла её шлема. Заостренные пальцы начали осторожно, почти невесомо поглаживать височный каркас. Живое тепло под его рукой слабо дрогнуло от неожиданного удовольствия, а затем Мерида полностью расслабилась, в смиренном повиновении прикрыв оптику. Шоквейв внимательно изучал её безмятежное лицо. Нокаут действительно поработал на славу: он не просто отремонтировал её, он огранил её, как драгоценный кристалл. Убрал мельчайшие дефекты, выправил антенны, придал взгляду пугающую глубину. Новая альт-форма лишила её крыльев истребителя, полностью обнажив изящный изгиб осанки — уязвимый и манящий одновременно. Видимо, теперь она стала колесной. Как же нелогично. Движения его пальцев замедлились, становясь почти медитативными. Он осторожно переместил ладонь со шлема на прохладный металл лицевой панели. Сгибом указательного пальца Шоквейв провел по чувствительной зоне под закрытым окуляром, улавливая микровибрации её систем. Затем, раскрыв ладонь, большим пальцем очертил острый, аристократичный угол её челюсти, ведя линию к подбородку и… к губам. Мерида слабо поморщилась в полусне, и ученый мгновенно убрал руку, словно обжегся о сверхновую. Сейчас, когда она так беззащитно лежала на его кисти, он совершил открытие, которое не вписывалось ни в один рациональный алгоритм: власть над чужой жизнью опьяняла. Ему приносит неимоверное садистское удовольствие полностью контролировать её. Нравилось распоряжаться ситуациями, в которых она была замешана, и быть единственным вектором её развития. Он почти физически ощущал незримый поводок, который она сама, с такой кроткой, безграничной готовностью, вложила ему в руки. И делиться этим контролем он не желал ни с кем. Даже с Мегатроном. Одна лишь мысль о том, что кто-то другой будет вести её по жизни, управлять её волей или — что было еще невыносимее — отдавать приказы, которые она станет так же смиренно выполнять, рождала в его процессоре вспышку темной, как кровь Юникрона, ярости от потери контроля. Да, этот розовый цвет был объективно ужасен — кричащий, нелогичный, вызывающе яркий на фоне серой стали их будней. Но в сочетании с её шелковым характером, робким нравом и той безгранично покорной волей, которую она проявляла только по отношению к нему, этот «неон» переставал казаться ошибкой. Шоквейв снова коснулся кончиками пальцев её шлема, едва ощутимо поглаживая гладкий металл. Пусть сияет. Пусть привлекает внимание и ослепляет каждого, кто посмеет на неё взглянуть. Теперь этот цвет не казался ему иррациональным — он стал идеальным фоном для её беззащитности. Под этим вызывающим слоем глянца, за дерзким неоном, который так старательно наводил Нокаут, всегда будет биться Искра, незримый поводок от которой принадлежит только ему. Одному Шоквейву. И это осознание приносило его процессору удовлетворение, более глубокое, чем успешное завершение любого научного эксперимента. Куда более приятное, чем возможная победа над самим Мегатроном. Потому что он добился того, чего не сумел достичь даже великий гладиатор Каона — абсолютной, искренней покорности от собственного создания. Мегатрон правил страхом и силой, Шоквейв же властвовал над самой сутью Мериды. Он медленно убрал руку, возвращаясь к мониторам, но его массивная тень всё еще надежно укрывала спящую фемку, словно защитный кокон. Мир за пределами лаборатории мог считать её «приманкой», «иной» или «угрозой», но для него она была единственной константой в хаосе бесконечной войны, той самой точкой опоры, вокруг которой следовало строить будущее. Его величайший проект. Его капризная и избалованная донельзя подопечная. Его Х-626. Его собственность.