Тень от тьмы моей

«Où t'es papa où t'es?

Где ты, папа, где ты?

Où t'es papa où t'es?

Где ты, папа, где ты?

Où t'es papa où t'es?

Где ты, папа, где ты?

Où t'es où t'es où papa, où t'es?

Где же ты, где ты, папа, где ты?»

Смоукскрин никогда не ощущал себя так паршиво. Вышедший из стазиса автобот с трудом удерживал корпус в вертикальном положении: связочные жилы ослабли, а системы всё еще содрогались от последствий электрического удара. Разряд прошел по касательной, задев лишь правый отдел насосной функции Искры — только это чудо и сохранило ему жизнь. Пройди ток через центр ядра, и он дезактивировался бы в тот же миг. Но и сейчас положение было далеким от идеала: ни сервоприводы, ни манипуляторы не слушались команд процессора — обгоревшие проводники отчаянно нуждались в регенерации. Горькие мысли молодого солдата Элитной гвардии о собственной беспомощности были прерваны внезапно. Его неповрежденные голубые линзы зафиксировали аномально яркий объект, скользнувший за стеклянной перегородкой медицинского блока. Смоукскрин был вынужден через силу поднять взгляд. «Это еще кто?..» — системный запрос завис в процессоре, не находя ответа. Там, у консоли, возвышалась монументальная фигура. Строение корпуса сбивало с толку: широкие, мощные плечевые сегменты и массивные бедренные сочленения соседствовали с ладной талией, создавая силуэт, который казался одновременно монолитно-величественным, но и изящным. Рост в восемь с половиной метров внушал пугающий трепет. Но по-настоящему оптику выжигала броня — ярко-розовая, неоновая, вызывающе короткая. Этот цвет, почти неуместный в стерильности базы, заставлял смотреть не отрываясь. Именно этот откровенный, кричащий облик привел Смоукскрина к выводу: перед ним фем. Мех вряд ли позволил бы себе выглядеть настолько… демонстративно. Восемь с половиной метров. Праймус всемогущий! Она была выше почти всех, кого он знал: выше его самого, Нокаута, Бамблби и даже массивного Балкхеда. Смоукскрину казалось, что это какой-то сюрреалистичный сон. Нечто огромное, розовое и совершенно чуждое их суровой реальности. Проходящий мимо Ультра Магнус скользнул взглядом по фемке и слишком резко отвел оптику, словно обжегся. Даже такого бесстрастного командира этот «неон» заставил на мгновение потерять самообладание, что вызвало у Смоукскрина слабую, болезненную усмешку. И лишь когда фемка медленно повернулась, почувствовав на себе чужую оптику, раненый автобот оцепенел от изумления. Это же Мерида! Та самая чудачка, вечно «не в себе», которая буквально теряла голову, стоило речи зайти о десептиконском учёном. «Ну и дела…» — пронеслось в процессоре Смоукскрина. По его скромному мнению, такой кричащий акцент в броне ей совершенно не шел. Вот миниатюрной Арси, красотке из его отряда, розовый подошел бы идеально, подчеркивая её грацию. А здесь… это выглядело как попытка покрасить танк в цвет заката. Шоквейв тем временем был занят делом. Он копался в старом инвентаре, найденном на этой Юникроном забытой базе автоботов. Древность, хлам, рухлядь… Учёный в очередной раз убедился: десептиконы всегда были на световые циклы впереди по части вооружения и техники. Лорд Мегатрон никогда не жалел ресурсов на качественное оборудование, а то, что обнаружил здесь Шоквейв, больше напоминало содержимое свалки, чем научный арсенал. Сами автоботы расположились неподалеку, громко обсуждая свои дальнейшие планы. Шоквейв мог бы дать им пару советов — например, не разглашать «великие идеи» в присутствии врага, пусть и находящегося в плену с шокером на искре. Но, по правде говоря, его это мало заботило. Их замыслы были примитивны и даже глупы. Тяжело быть гением, когда вокруг нет никого, равного тебе по вычислительной мощности. Пока он размышлял о тщете бытия, со стороны улицы в отсек ввалилась заспанная Мерида. Она устало потирала оптограни и чесала затылок, явно мечтая лишь о глубокой перезарядке. Её шаги были неровными, траектория — кривой. Она плелась прямиком в импровизированную лабораторию, где Шоквейв как раз пытался спаять обломки старого инвентаря, чтобы соорудить хоть какое-то подобие инструментов помимо скальпеля. Увидев свою помятую и еще не до конца проснувшуюся подопечную, учёный задержал на ней взгляд. В этом стерильном хаосе она была единственным объектом, который не вызывал у него логического отторжения. — Почему так жарко… — бурчала Мерида, искренне возмущаясь переменой климата. — Пару часов назад ведь было нормально. Хочу спать… Не обращая внимания на присутствующих автоботов, она тяжело опустилась на медицинскую платформу и тут же свесила один сервопривод вниз, принимая максимально расслабленную позу. Шоквейв, находившийся поблизости, немного напрягся. Подобная небрежность в окружении чужих мехов была недопустима — она притягивала ненужное, сальное внимание, которого ученый так стремился избежать. Пока она не вырастет хотелось вообще слиться с местностью. Он подошел ближе, намереваясь вернуть ее конечность на платформу и привести ее облик в порядок, но Мерида, издав протестующее мычание, увернулась от захвата опекуна. Сменив положение «с головы на ноги», она внезапно ухватилась за манипулятор ученого, заключая его в крепкие, почти стальные объятия. Шоквейв выждал пару кликов, надеясь, что она отпустит сама, а затем попытался аккуратно освободить конечность. Но фемка вцепилась в него, как голодный скраплет. — Мерида. — Еще чуть-чуть… — пробормотала она, почти полностью погасив линзы. Шоквейв мысленно провентилировал системы. Частота этого навязчивого близкого контакта начинала перегревать его логические цепи, но он сдержался, позволяя ей эти «еще чуть-чуть». Он смотрел на это «чудо науки», лежащее на платформе прессовой броней вниз. Она согнула сервопривод в колене, притянув его к чейсплейту — странная, совершенно не защищенная поза для отдыха. И этот ужасный розовый цвет… Шоквейв на мгновение пожалел, что его окуляр вообще способен функционировать. Лучше бы он ослеп, чем видел этот неоновый кошмар в такой двусмысленной интерпретации. Невольно его взгляд метнулся к ее объемным бедренным сочленениям, и ученый тут же резко отвел в сторону. Мерида еще не достигла статуса взрослой и совершенно не понимала свой корпус. Она не осознавала разницу между функциональным строением и тем, что другие мехи считывали как призыв. Ее поведение было безрассудным, почти бесстыдным в своей наивности. Заметив краем окуляра активность автоботов — Уилджек уже направлялся в их сторону, — Шоквейв решительно вырвал манипулятор из тисков фемки. Он быстрым движением поправил ее сервоприводы, сводя их вместе, чтобы она лежала… прилично. Мерида возмущенно замычала, пытаясь вернуться в «удобную» позу, но Шоквейв ощутимо встряхнул ее за плечевой сегмент. — Не веди себя развязанно, — строго отчеканил десептикон. Мерида мгновенно затихла, послушно вытянувшись в струнку. Поняла. Приняла к сведению. Авторитет Альфы сработал быстрее, чем ее собственная сонливость. Когда Уилджек подошел ближе, Мерида уже сидела на платформе, послушно поджав сервоприводы и сложив ладони на коленях. Она не стала поднимать оптику на рэкера, словно стараясь стать как можно меньше, несмотря на свои восемь с половиной метров роста. Как только взгляд голубых линз Уилджека переместился с Шоквейва на притихшую фемку, фиолетовый десептикон сделал тяжелый шаг в сторону, полностью загораживая её фигуру своим массивным корпусом. Он смотрел на автобота прямо, с нескрываемым нажимом, граничащим с открытой угрозой. Уилджек лишь понимающе усмехнулся, покачал головой и, не желая ввязываться в бессмысленный конфликт, покинул их сектор. — Тебя отпустят, как думаешь? — тихо спросила Мерида, когда они снова остались в относительном уединении. — Жить здесь — одно сплошное напряжение. Не так встала, не так села… Не так посмотрела. Шоквейв промолчал, но внутренние вычисления подтверждали: он сам был виноват. Это был логический просчет. Ему следовало вводить азы приличия и нормы социального поведения еще тогда, когда она была крошечной бэтой. На «Немезиде» её присутствие никого не волновало — её возраст и невзрачный вид не вызывали у экипажа ничего, кроме безразличия. Но Мерида выросла. Она вытянулась, стала куда крупнее, слаженнее и… гармоничнее. Теперь её безрассудная манера поведения стала опасной. — Тебе нужно сменить бронепластины, — отчеканил он, возвращаясь к единственному рациональному решению. — Если наигралась этим цветом. — … Мерида устало провентилировала системы, но в этом жесте не было согласия — только глубокое истощение. Она смотрела куда-то в пол пустым взглядом, совершенно обессиленная. Шоквейв зафиксировал критическое падение уровня её энергии; её корпус едва подсвечивался, сигнализируя о необходимости немедленной перезарядки. За последние пару циклов она наконец-то вытянулась. Этот резкий рывок роста забрал все её энергетические резервы, которые были и так на пределе, сделав её ещё более уязвимой: невнимательной, рассеянной, погруженной в вязкую сонливость. Шоквейв осмотрел периметр. Взгляд его моноокуляра на мгновение задержался на Ультра Магнусе. Тот стоял непривычно собранно, но учёный видел, как командир автоботов то и дело бросает украдкой взгляды в их сторону. Точнее — на неё. «Жалкое зрелище — видеть дисциплинарный провал, — беспристрастно заключил Шоквейв. — Подобное поведение недостойно лидера». Шоквейв не был идиотом. Он видел мотивы и желания насквозь, даже не обладая эмпатией в её привычном понимании. Каким бы незыблемым и правильным ни казался Ультра Магнус, внутри он оставался живым механизмом, измотанным веками войны. Мехом, которому не чуждо чувство… голода и жаждать. — Мерида, — обратился Шоквейв к сонной фемке. — В отсек. В тюремный отсек, если быть точным — единственное место, где она могла быть скрыта от чужих глаз. Когда Мерида поднялась с платформы и подошла к нему, Шоквейв зафиксировал изменение параметров: она стала выше него самого, но при этом потеряла часть протоформной массы. Она вытянулась в длину, став изящнее и тоньше. И ей не хватало энергона для поддержки базовых потребностей корпуса. Есть изменения. Она вправду растет. Точнее — зреет. Центр тяжести её корпуса теперь ощутимо сместился к объёмным бедренным сочленениям. Каждый её шаг сопровождался плавным покачиванием массивных бедер и пружинящим движением коленных суставов — невольная грация, обусловленная новой архитектурой тела. Стойка прямо вертикально изумительно ровная, благодаря бесконечному напоминанию Шоквейва, держать осанку. С плавным изгибом на поясничном сегменте позвоночного каркаса. И крупные пластины предплечья с обеих сторон манипулятора уравновешивали ее корпус, держа баланс. Мерида медленно побрела в сторону коридора, напоследок устало оглянувшись на опекуна. — Что-то не так? — сонно отозвалась она, заметив его пристальный взгляд. — Нет. Иди. Как только Мерида исчезла за углом, Шоквейв резко повернул голову. Он поймал встречный взгляд — Уилджек наблюдал за ними. И это был не тот взгляд, который учёный привык видеть у остальных. Однолинзовый рэкер смотрел подозрительно, без капли похоти или мужского интереса. Он смотрел так, словно оценивал масштаб грядущей катастрофы, понимая: такой резкий ростовой скачок — это не просто взросление. Это трансформация чего-то, что может стать неуправляемым. Кто бы что ни говорил, но у Уилджека было сверхразвитое, почти звериное чутьё на опасность. И его пристальное внимание не сулило Шоквейву ничего хорошего. Учёный ощутил дикую, иррациональную тревогу, словно их общую тайну только что вскрыли ржавым скальпелем. Но это было… невозможно. Доказать связь Мегатрона с активом Мериды практически нереально, если только Нокаут не проболтался в порыве самолюбования. Пытаясь успокоить процессор, Шоквейв вернулся в отсек и лёг на платформу. Обычно глубокий анализ прошедшего дня помогал ему подготовиться к новому циклу и избежать ошибок. Он собирался отключить системы, чтобы снять напряжение и запустить проверку архивов на предмет кодовых ошибок, но покой был нарушен. Мерида аккуратно примостилась рядышком. Она боком улеглась к Шоквейву, осторожно обвивая его корпус поперёк пояса и ухватившись пальцами за край чейсплейта. Фемка с облегчением провентилировала системы, выдыхая горячий воздух прямо ему в шейные сочленения. Шоквейв застыл. Его единственная алая линза горела ровным, тревожным светом, направленным в потолок. Слишком близко. — Ты нарушаешь моё личное пространство, — бесстрастно сообщил мех. — Вернись на свою платформу. — Мне с тобой спокойнее, — промычала она, игнорируя приказ. — Я скучаю, когда тебя нет. — Я заперт на этой базе вместе с тобой. Это нелогично. — Неважно… Ты такой тёплый. В подтверждение своих слов Мерида прижалась к его боку ещё плотнее, буквально оттесняя его массивный корпус к самой стене. Шоквейв ощутил острый, несвойственный ему приступ клаустрофобии и дернулся. — Мерида. Но она не слышала предупреждающих ноток в его тоне. В ответ она закинула через его корпус свой длинный сервопривод, прижимаясь всем телом. Это уже не просто опасность, а настоящее покушение! Шоквейв перестал здраво функционировать. — Мерида, это не приемлемо. Нет. Она не понимает. Мерида не осознавала, что если в процессоре она всё ещё была незрелым спарком, то её корпус уже стал пугающе взрослым. Зрелым. Мощным. Пугающим, в его случае. Шоквейв дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Мерида лишь крепче вцепилась в него всеми конечностями, демонстрируя, что не отступит. Мех начал вырываться и невольно ухватился за её бедренный сегмент в опасной близости от открытой протоформы, на что Мерида тихо взвизгнула и сжалась. Шоквейв замер, так и не решившись столкнуть её на пол, — его манипулятор остался лежать на неприлично интимном месте. Но опомнившись, он одёрнул руку и попытался привстать, но Мерида, испугавшись падения, мёртвой хваткой вцепилась в фиолетовый корпус, придавливая его обратно к платформе. — Давай уже в оффлайн! Что ты делаешь? — возмутилась она. — Я сейчас упаду! Мы часто так отдыхали раньше. — Тогда ты была маленькой. — Я и сейчас небольшая. «Небольшая» ростом в восемь с половиной метров, она без труда прижала крупного воина к стене. Ситуация перестала быть просто неловкой. Шоквейв ощутил накатывающуюся панику. — Мерида. Шоквейву было… невыносимо некомфортно. Это было неправильно. Неприемлемо. Он корил себя за то, что позволял ей подобное поведение раньше. Но как она могла стать такой… невинно развратной? Мотнув головой, десептикон решил всё же встать, несмотря ни на что. Он буквально вырвался из цепких манипуляторов фемки и с трудом сел на платформу, тяжело вентилируя системы. Но Мерида, даже не открывая оптики, тут же бесцеремонно улеглась на его колени. Она обняла его за пояс, прижавшись лицевой пластиной к его прессовой броне, не унимая свое упрямство. Пусть физической силы в ней было меньше, чем в нём самом, но сила её хвата была пугающей. Шоквейв понял, что не сможет отодрать от себя эту «липучку» без риска повредить её нежную протоформу или содрать покрытие с собственной брони. «Ладно… Бесполезно спорить. Нелогичная трата энергии», — констатировал он. Шоквейв осторожно лёг обратно, стараясь не придавить своим весом её более уязвимый корпус. Мерида же, почувствовав его капитуляцию, с готовностью вцепилась в его бок и поудобнее устроила голову на его мощном грудном каркасе. Затем она по-хозяйски закинула правый сервопривод поперёк его коленей и прильнула ещё теснее. «Я так больше не могу», — сказал бы другой, но ему приходится «мочь». Она была прохладной. Фемский корпус быстро остывал в режиме покоя, лишаясь излишков тепла, как только системы уходили в оффлайн. А Шоквейв приходилось намеренно поддерживать высокую температуру своего реактора, позволяя ей греться о свой корпус. И вдруг среди ровного гула процессора его посетила обжигающая мысль: если бы Мегатрон узнал об этом всём — о такой близости, об этой нежности, о том, как его «наследие» льнет к его подчиненному, — Лорд убил бы его не задумываясь. И это была бы не просто казнь за предательство, а расправа за посягательство на то, что Мегатрон считал своей исключительной собственностью. Собственностью, что Шоквейв порой хочет отобрать, как личное достижение в научной сфере. Но Мегатрона нет. И когда-нибудь отсутствие близкой искры должно было сказаться на ней. Рано или поздно.

***

Новоприбывшие автоботы казались Мериде вычурными — и внешне, и в своём поведении. Иронично, учитывая её собственный ярко-неоновый окрас, но всё же… их манеры сбивали её с толку. Забившись в укромный угол лабораторного блока, юная фемка старалась не высовываться. Она сидела на койке, прижавшись виском к холодному краю стеллажа, и внимательно наблюдала за солдатами из вражеского легиона. Её алые линзы фиксировали слишком много лишних движений: жестикуляцию, смех, спонтанные прикосновения. На «Немезиде» всё было иначе — там царила тяжелая тишина, прерываемая лишь приказами или звуком шагов. Десептиконы, хоть и прибыли на планету, пока не проявляли открытой активности; вероятно, они перегруппировывались в поисках Лидера или изучали врага, с которым вели войну ворнами напролёт. Шоквейв время от времени отрывался от расчётов, фиксируя мимику её лица. Сегодня она казалась ему чересчур пассивной, почти апатичной. Её системы выглядели истощёнными после недавнего скачка роста, который ранее был замедлен, а теперь оставил после себя лишь слабость и сонливость. Внезапно Мерида вскинула голову. Её внимание привлёк Смоукскрин. Некогда стремительный и дерзкий юноша теперь передвигался с мучительной медлительностью. Каждый шаг давался ему с трудом, связочные пластины дрожали от боли, но он стойко продолжал попытки идти, отказываясь признавать поражение. В этом его стремлении было нечто, что заставило Мериду забыть о собственной усталости. А вообще… какие же эти автоботы громкие. Привыкшая к тяжелой, давящей тишине лабораторий, которую обычно нарушала лишь она сама своим ворчанием, Мерида с нескрываемым изумлением следила за поведением мехов. Их гоготанье казалось ей чем-то кошмарным, почти физически болезненным для сенсоров. И вскоре её пристальное внимание перестало быть незамеченным. Один из них зафиксировал на ней свой взор. Голубые линзы — хищные, пронзительные и удивительно живые — впились в неё немигающим взглядом. Автобот средней сборки, чей корпус отливал насыщенным зеленым цветом, медленно начал сокращать дистанцию. Он остановился на полпути, словно прощупывая границы её личного пространства. Мерида продолжала сидеть на платформе, не меняя позы, но взгляд не отвела. В ней боролись два инстинкта: десептиконская гордость, не позволяющая пасовать перед врагом, и детское опасение перед кем-то, кто ведет себя так… шумно и уверенно. Она видела, как он оценивает её рост, её яркую броню и ту странную пассивность, с которой она прижималась к стеллажам. — На нас смотрят, — вполголоса заметила Мерида, не сводя глаз с зеленого автобота. — Мы на вражеской территории, — не отрываясь от своего занятия, ровным тоном отозвался Шоквейв. — К тому же, твой цвет объективно привлекает внимание. Мерида на мгновение задумалась, рассматривая суровый, лишенный лишних деталей облик своего опекуна. — Почему десептиконы выбирают темную расцветку? — спросила она, пытаясь понять, есть ли в этом военный смысл. — Видимо, у нас есть вкус и эстетика, — сухо бросил ученый. Мерида не смогла сдержать улыбки и тихо, мелодично рассмеялась. После этого замечания любые вопросы к её собственному облику отпадали сами собой, несмотря на весь этот броский неоновый розовый. В конце концов, если Шоквейв считал свой темно-фиолетовый цвет брони эстетичным, то мнение остальных для него явно не имело значения. К тому же, на фоне Нокаута, который буквально выжигал оптику окружающим своей алой лакированной броней, Шоквейв выглядел очень скромно. Зеленый автобот, ставший свидетелем этого короткого, почти мелодичного смеха, замер. Он явно не ожидал увидеть подобную «живость» в ответ на свой тяжелый взгляд. Задержавшись на мгновение, он всё же предпочел удалиться. Солдат решил, что не стоит соваться туда, где один мех буквально сочится смертоносной угрозой на уровне эм-поля, а другая — смеется, выделяясь аномально ярким пятном на фоне серой базы. В конце концов, в дикой природе любых существ яркий цвет — это всегда признак опасности. Предупреждение о яде или скрытой мощи. Автобот прислушался к своим подозрениям: эта розовая великанша не была просто декоративным украшением ученого. Она была чем-то неизведанным. — Эстетика и красота… — с обожанием смотря на ученого, повторяет Мерида, видя в нем два этих качества. — Что, неужели всё настолько плохо? Мерида, развеселившаяся без видимой причины, с озорной улыбкой обратилась к молчаливому опекуну. Шоквейв наконец оторвал взор от рабочей зоны и медленно поднял окуляр на подопечную. Он методично осмотрел её с самой макушки шлема до кончиков сервоприводов, словно проверяя целостность её систем после приступа смеха. Затем он едва заметно, самую малость, отклонился назад и почти неуловимо незаметно кивнул, подтверждая этот ужас на ней настоящим кошмаров для его оптики. Мерида разразилась звонким, искренним хохотом, который эхом отразился от стерильных стен автоботского медблока. — Только представь лицо лорда Мегатрона! — согласилась фемка. Она подошла к его массивному корпусу и, пользуясь тем, что стала чуточку выше, непринуждённо облокотилась на его плечевой сегмент, слегка приобнимая. — Примерно… наверное, вот такое… Она на мгновение замерла и вдруг мастерски искривила лицевую пластину, копируя манеру своего создателя — ту самую смесь ледяного высокомерия и абсолютной предвзятости. Учитывая их родовое сходство черт и идентичную глубину алой оптики, пародия получилась пугающе достоверной. В любой другой ситуации это можно было бы классифицировать как государственную измену и оскорбление, но здесь и сейчас Шоквейв лишь оценил её старания своим холодным и сухим «хм», в котором при желании можно было расслышать тень одобрения и даже самую малость смеха. Вскоре они оба обосновались за длинным рабочим столом, за которым прежде проводились стратегические собрания автоботов. Раньше здесь рождались планы сражений, теперь же эта зона превратилась в место для тихих переговоров и неожиданных откровений. В основном говорила Мерида. Она делилась своими наблюдениями, порой наивными, но удивительно точными умозаключениями, пока Шоквейв слушал, не прекращая своей основной деятельности. Его процессор работал в многопоточном режиме: он анализировал каждое её слово, параллельно выполняя расчеты и лишь изредка прерываясь, чтобы ответить на вопрос или уточнить детали. Со стороны эта картина выглядела почти сюрреалистично. Казалось, вокруг них возникло невидимое поле, изолирующее их от внешнего мира. Глядя на них, трудно было поверить, что Шоквейв — опасный военный преступник и пленник. Перед наблюдателем представал обычный научный деятель, ведущий непринужденную беседу со своей менее, чем он талантливой ученицей. Несмотря на репутацию молчаливого и холодного меха, в контрасте с Меридой Шоквейву приходилось говорить много. Она была тем ключом, который отпирал его заархивированные данные, заставляя облекать сухую логику в доступные ей образы. Это был их собственный мирок на двоих — хрупкое пространство, ценное для каждого. Здесь они взаимно дополняли недостатки друг друга: он давал ей структуру и знания, она — ту искру жизни и хаоса, без которой его логика оставалась бы мертвой. Но всё познается в сравнении. Возможно, Мерида никогда бы не задумалась о том, что она чего-то лишена, если бы на базу не прибыли нейтралы.

***

В тот удивительно спокойный день Мерида выходила из отсека Нокаута. Медик наконец-то сменил её вызывающий розовый на более сдержанный темно-серый, вернув корпусу привычную строгость и подготовив её альт-форму истребителя к полетам. Погода портилась, суля долгие кислотные дожди, поэтому уходить далеко от укрытия не хотелось. Её внимание привлекла пара трансформеров — мех и фемка, которые о чем-то негромко беседовали с Ультра Магнусом. Но не они заставили Мериду застыть на месте. Позади них стояла бэта. Самая настоящая. Живая. Небольшой сине-серый спарк ростом всего в четыре метра с любопытством озирался по сторонам. Его светло-голубые линзы светились задором и первозданным весельем; казалось, это крохотное создание готово начать шкодить в любую секунду. Мерида смотрела на них, не в силах шевельнуться. А потом неизвестный мех обернулся к бэте и раскрыл манипуляторы. Маленькое создание с радостным писком бросилось к нему. Мех легко подхватил спарка, усадив его на сгиб локтя, и тот доверчиво обнял его за шею, притихая и внимательно слушая разговор взрослых. Фемка же, стоявшая рядом, с теплой улыбкой погладила бэту по шлему и взяла её за крохотную ладонь, продолжая диалог с Магнусом. В этой сцене была такая концентрация естественного тепла, что Мерида почувствовала физическую боль где-то в районе грудной пластины. Это было то самое «нормальное», о котором она раньше только догадывалась. Она видела это в телесериалах, читала в записях, замечала в поведении животных. На Земле. Не им подобные существа проявляли заботу к меньшим и показывали то, что она называет «любовью». И Мерида считала, что в их форме жизни, среди ее вида нет таких понятий, как ячейка общества — семья. Мерида не знала их имен. Не знала фракции, возраста и намерений. Но она была абсолютно уверена в одном: эта бэта — плод любви этих двоих. Словно идеально собранный пазл, в котором каждая деталь наконец-то встала на своё место, открывая взору целостную, гармоничную картину мира. Два родителя. Одна бэта. Идиллия. В процессоре Мериды пульсировали вопросы, на которые у Шоквейва не было ответов никогда. Разве не это — венец творения любой жизни? Разве это не самое красивое и прекрасное, что может случиться во Вселенной? Она стояла в тени, чувствуя себя вором, который издалека взирает на бесценное сокровище. Ей до боли в Искре хотелось коснуться этого тепла, стать частью чего-то подобного, но она знала — это невозможно. Ей оставалось лишь смотреть украдкой. Жадно. Ловить переливы их спокойных голосов, впитывать тихие слова и случайные улыбки, которые они дарили друг другу. Это был иной мир. Закрытый, недосягаемый Эдем, в который ей никогда не будет входа. Потому что она была создана не из нежности и союза двух начал, а лишь по воле одного-единственного меха для определений цели. Меха, который в конечном итоге счел её ненужным балластом и решил отказаться от неё. В этот момент её темно-серая броня, недавно казавшаяся такой надежной и правильной, стала ощущаться как холодный панцирь одиночества. — Какая рослая малышка. Даже не слышит! Мерида вздрогнула всем корпусом, словно от мощного статического разряда. Она ощутила критически близкое, агрессивное эм-поле чужака и услышала над самым шлемом грубый, рокочущий бас. Чужое касание пришлось на спинную панель — прямо по чувствительной, незащищенной протоформе вдоль осанки. Даже будучи аккуратным, это прикосновение показалось ей отвратительным, прошивающим системы болезненным импульсом. Мерида полушепотом охнула и торопливо обернулась, одновременно пытаясь разорвать дистанцию. Её алые линзы расширились в диком ужасе. Она осознала, что совершила фатальную ошибку: засмотревшись на идиллию нейтралов, она полностью утратила контроль над окружением. Перед ней стояли три тяжеловесных боевикона. Их массивные фигуры перекрывали путь к отступлению, а их собственные эм-поля, тяжелые и давящие, не имели ничего общего с тем теплом, за которым она только что наблюдала. Это были солдаты, для которых она была лишь странным объектом, заслуживающим либо изучения, либо немедленного подавления. Подчинения. Мир идиллии рассыпался в пыль. Теплые голоса нейтралов заглушил скрежет металла и угрожающее присутствие тех, кто привык брать то, что хочет, силой. — Все-все! Не боись! — Я лично люблю нейтралов. — Какая красота! Страх сковал её системы надежнее любых наручников. Когда тени массивных автоботов накрыли Мериду, мир вокруг сузился до размеров этой ловушки. Она видела их ухмылки, слышала их грубоватые, покровительственные голоса, которые в её процессоре звучали как скрежет металла по стеклу. Она рванулась было в сторону своего спасительного убежища — туда, где за стерильными перегородками находился Шоквейв, её единственная константа и опора. Но один из незнакомцев, массивный мех, шагнул наперерез, перекрывая путь мощным плечевым корпусом. «Скажи что-нибудь! Просто скажи «нет»!» — бился в агонии её разум. Она вспоминала наставления опекуна о личных границах, о логике самосохранения, об умении ставить преграду между собой и чужим любопытством. Но вокалайзер словно забило раскаленным песком. Мерида открывала рот, пытаясь вытолкнуть хотя бы один звук, но вместо протеста из её груди вырывался лишь сухой, едва слышный шелест вентиляции. И чувство сдавления внутри приводят к концу — к панике. Её алая оптика металась от одного лица к другому, ища выход. Эти боты не выглядели злыми в привычном понимании — они просто были бесцеремонны. Для них она была экзотикой, яркой находкой на скучной базе, а для неё они были стихией, грозившей раздавить её Искру своей навязчивостью. «Что-нибудь! Скажи что-нибудь!» — пыталась взять себя в руки Мерида, но перед оптикой мир снова красится в пугающий красный цвет. — «Нет! Только не сейчас!» Она готова была трусливо звать Шоквейва, но даже так голос где-то внутри затухал. Звуки рассыпались на шепот. Снова… Красный! Все горит в красном огне! «Взять себя в руки! Взять себя в руки!» — Отставить! — прогремел голос позади, не терпящий ни секунды промедления. — Гражданских не трогать! Приказ Ультра Магнуса подействовал на солдат как парализующий код. Боевиконы неохотно отступили, разрывая кольцо. И пылающий огнем страх словно тушится синий морем спокойствия от голоса автоботского командующего. Мерида, не теряя ни мгновения, выскользнула из их окружения. Она не побежала — гордость, вбитая в её процессор Шоквейвом, не позволяла ей выглядеть жертвой, — но её шаг был предельно ускоренным. Она стремилась покинуть эту зону, ставшую для неё источником ненужного, болезненного внимания. Уходя, она на мгновение обернулась. Её взгляд снова встретился с той фемкой-нейтралом. Она смотрела на неё — не с любопытством или агрессией, а с тем глубоким материнским теплом, которого Мерида была лишена с момента своей активации. В этом взгляде было сочувствие, которое ранило сильнее, чем грубость солдат. Но Мерида не остановилась. Но стоило лишь немного обратиться внимание левее, откуда на нее смотрели голубые холодные линзы Ультра Магнуса. Она почти вбежала внутрь, туда, где была консоль управления и скромная лаборатория. Здесь всё было иначе. Атмосфера была пропитана строгой дисциплиной и запахом реагентов для очистки энергона. Шоквейв сидел в центре, окруженный своими верными созданиями — предаконами. Он хладнокровно отдавал поручения, корректируя их тактику и поведение, а огромные звери слушали его, навострив внимание, признавая в нём своего единственного господина. Не видя назревающую бурю внутри нее. Здесь был её мир без красок. Холодный, расчетливый, живущий выживанием и войной, но понятный. Мерида замедлила шаг и молча встала в тени своего опекуна, чувствуя, как его тяжелое, знакомое эм-поле окутывает её, словно защитный купол. Шоквейв действительно был гениальным аналитиком материи, но плохим исследователем искр. Для него пассивность Мериды была лишь переменной, которую он списывал на адаптацию к новому корпусу или энергозатраты после скачка роста. Он видел, что она рядом, видел, что она функционирует, и этого было достаточно для его логических цепочек. Она не стала рассказывать Шоквейву о своих мыслях. Мерида знала: если не заявить ему о проблеме прямым текстом, учёный вряд ли распознает намёки. Его понимание чужих эмоций было скудным, ограниченным лишь самыми яркими, деструктивными проявлениями. Тихая печаль в его системе координат не классифицировалась как критическая ошибка. Шоквейв зафиксировал лишь внешние изменения: Мерида сменила броню и, вопреки ожиданиям, не спешила испытывать новую альт-форму истребителя в небе. Она проводила циклы пугающе пассивно. То тут, то там он видел её лежащей с планшетом в манипуляторах — она с головой ушла в чтение, углубляясь в архивы истории Кибертрона. Мерида искала ответы в прошлом. Искала описания того, как строились союзы до войны, как функционировали гражданские и как «искусственные» находили своё место среди «настоящих». Глядя на неё со стороны, можно было подумать, что она просто прилежная ученица. Но её взгляд, прикованный к строчкам старых хроник, был взглядом изгнанника, пытающегося понять законы мира, в который его забыли пригласить. Шоквейв проходил мимо, его моноокуляр на мгновение задерживался на её затихшей фигуре, но, не зафиксировав сигналов бедствия, он возвращался к своим колбам и расчётам. Он не знал, что под этой новой темно-серой броней зреет бунт против самой сути ее существования. Фемка-нейтрал, ту самую, что Мерида видела раньше, вдруг бесшумно вошла в его рабочую зону. Она остановилась на безопасном расстоянии, внимательно всматриваясь в его инструменты и чертежи, предназначенные для исследования и восстановления экосистемы планеты. Шоквейв застыл, глядя на незнакомку. Его процессор в фоновом режиме прокручивал записи её поведения за последние циклы: пассивность, отказ от полетов, бесконечное чтение хроник. Теперь всё обрело смысл. Мерида не просто увидела нейтралов; она увидела правду, которую он от неё скрывал, считая её иррациональной. Она поняла, что её жизнь — это проект, а не существование. Что её «вожак» — не любящий родитель, а холодный наставник, оттачивающий живое оружие. Что её «семья» — это предаконы, дикие звери, ведомые лишь инстинктом и его волей. Это осознание не вызвало в ней гнева. Оно вызвало экзистенциальный ужас. Когда ты понимаешь, что ты — не ошибка природы, а чей-то тщательно выверенный чертеж, мир становится тюрьмой без стен. Взгляд этой незнакомки был цепким, профессиональным. Она сразу вычленила среди оборудования массивный воздушный фильтр, который Шоквейв пытался вернуть в строй. Судя по её движениям и тому, как она оценивала техническую сложность задачи, она не была воином. Инженер или медик, обладающий глубокими познаниями в технике, она явно знала, кто перед ней стоит. Она держалась на дистанции, которую любой разумный бот соблюдает перед спящим вулканом. — Я видела здесь фемочку, — негромко произнесла она, нарушив тишину. Учёный смерил её молчаливым холодом, от которого воздух в отсеке, казалось, остыл на несколько градусов. — Вы её создатель? — прямо спросила она. Шоквейв медленно выпрямился во весь свой огромный рост. В его процессоре за доли секунды пронеслись тысячи вариантов ответа. Сказать «нет» означало признать участие Мегатрона и раскрыть политическую подоплеку актива Мериды. Сказать «да» означало взять на себя полную ответственность и солгать. Этот вопрос прозвучал в стерильной тишине лаборатории как резкий звуковой сигнал, оповещающий о критической ошибке в системе. Шоквейв медленно отложил волновой скальпель. Его единственный алый окуляр сфокусировался на незваной гостье, и в этом взгляде не было ни тени дружелюбия — лишь холодное, расчетливое сканирование. Для Шоквейва вопрос «Вы её создатель?» не был праздным любопытством. Это была попытка вторжения в закрытую структуру проекта, который официально принадлежал Лорду Мегатрону, но фактически был выпестован и вскормлен его собственными манипуляторами. Мерида была его высшим достижением, его логическим триумфом, и вопросы о ней он воспринимал как попытку взлома его частных алгоритмов. — Причина интереса? — сухо отозвался Шоквейв, не сводя окуляра с гостьи. — Хотела познакомиться, — просто ответила фемка, не смутившись его тона. — Причина желания знакомства? — его вопросы напоминали удары молота, требуя четких фактов вместо туманных намерений. — Ей, кажется, здесь одиноко, — нейтралка качнула головой, глядя в сторону, где скрылась Мерида. — Я могу ошибаться. Но я слышала о вас, Шоквейв. О ваших методах. Я удивлена, что вы вообще взаимодействуете с кем-то вроде неё — искусственным созданием. Я знала вас. И я… знаю много. Она сделала небольшую паузу и добавила тише, но тверже: — Вы хотите ей навредить. Вы пользуетесь ее наивностью. Не так ли? Воздух в лаборатории, казалось, застыл. Шоквейв медленно подходит, и его массивная тень накрыла рабочую поверхность. Остановился. Шокер на честплейте болезненно впилась в броню. То, что она знает его, а он ее — нет, сбивало с толку. С другой стороны, зачем ему знать о всяком ничтожестве? И для него вопрос о вреде был нелогичен. Как можно вредить тому, в чьё совершенствование вложил столько труда? — Вред — понятие субъективное, — пророкотал он. — Нанесение ей ущерба было бы нелогичным расточительством ресурсов. Она слушала его, не перебивая, но взгляд её голубых линз становился всё холоднее, наполняясь ледяным презрением. — Бедное создание… — выдохнула она, и в этом коротком предложении было больше осуждения, чем в любом приговоре Ультра Магнуса. — Вы растите её в полной изоляции от себе подобных, лишая элементарного — ласки. Шоквейв медленно сократил дистанцию, нависая над гостьей своей массивной фиолетовой тенью, не смотря на предупреждающие искры от блокиратора. Его моноокуляр опасно пульсировал, фиксируя малейшие изменения в её поведении. — Моя подопечная — не ваша забота, — отрезал он. Его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. — Высшая форма заботы, доступная в текущих координатах это адаптация. Мерида, слушающая их разговор за стеллажами, нахмурилась — слова попадали точно в цель. Ей хотелось выбежать и закричать, что это не так, что Шоквейв — её мир… Но в глубине процессора шептало холодное сомнение: «А что, если она права? Что, если я — просто удачный эксперимент, создание Мегатрона и ничто более?» Мерида аккуратно выскользнула из своего укрытия, встав плечом к плечу с Шоквейвом. Он ощутил ее появление, но взгляд с незнакомки не убрал. Готовился защищаться, ибо не верил той, кто упрямо стоит перед таким, как он. Раз знает, кто он, то логичнее было бы бежать. — Вы не правы, — резко бросила Мерида, защищая своего опекуна. — Что вам нужно? Вы прибыли лишь пару циклов назад и уже решили, что знаете нас? Незнакомка не отшатнулась от её резкости. Напротив, она мягко улыбнулась, и этот жест был лишен всякого покровительства. Мягкое «да, я тебя знаю». — Как тебя зовут? — спросила она, обращаясь к Мериде как к равной, как к взрослому меху, имеющему право на собственное имя. Мерида на мгновение потерялась. Тишина затянулась. Шоквейв в это время беспристрастно анализировал её эм-поле: оно колебалось, транслируя хаотичные всплески неуверенности и любопытства. — Мерида, — наконец ответила фемка. — Меня зовут Каала-Блер. Рада познакомиться, Мерида. У тебя прекрасное имя! Уверена, что ты достойна носишь ее, — Каала сделала полшага вперед, показывая, что не боится. — Я всю свою жизнь занималась выращиванием тебе подобных. В отсеке воцарилась тяжелая, звенящая тишина. В процессоре Шоквейва в этот миг происходила яростная борьба алгоритмов. Вот он — ответ. Логика подсказывала, что Каала — бесценный ресурс. Эксперт, который помог бы ему устранить ошибки в коде Мериды, понять природу её иррациональных страхов и «достроить» то, что он не мог дать ей сам. Это был шанс довести проект до совершенства. Но возник и риск. Если Мерида узнает от Каалы иную информацию, что навредит его планам, — Шоквейв может окончательно потерять контроль над ней. Её верность, основанная на отсутствии альтернатив, могла рассыпаться в прах под влиянием этой фемки-нейтрала. — Поговорим? — мягко позвала Каала, указывая на более уединенный угол отсека, подальше от гудящих приборов и тяжелого взгляда ученого. Мерида замерла. Её системы будто вошли в режим ожидания. Она неуверенно посмотрела на Шоквейва, ища в его единственном окуляре если не разрешения, то хотя бы подсказки. Сам Шоквейв в этот момент был не уверен вдвойне. Вариант А: Согласиться. Это означало рискнуть тем абсолютным контролем, который он выстраивал клик за кликом. Каала могла за несколько минут разрушить его авторитет, посеяв в процессоре Мериды семена сомнения, которые позже проросли бы бунтом. Вариант Б: Запретить. Это выглядело бы как проявление страха и слабости. Более того, запрет лишь подтвердил бы слова Каалы о том, что Мерида — пленница. Это посеяло бы в её ядре такое сомнение, которое рано или поздно вышло бы ему боком, превратив преданную подопечную в затаившегося врага. Шоквейв медленно выпрямился, и звук его работающих сервоприводов показался в тишине оглушительным. — Мерида, — пророкотал он, и фемка вздрогнула от звука своего имени. — Анализ ситуации показывает, что обмен информацией с субъектом Каалой может быть… полезен для твоей дальнейшей адаптации. — … — Я разрешаю этот контакт. Но помни: любая информация требует верификации. Не все данные, транслируемые вербально, являются истиной. Мерида едва заметно выдохнула. Это не было приказом, это было дозволением, но за ним скрывалось тяжелое предостережение. Она медленно кивнула и сделала шаг навстречу Каале, чувствуя, как за спиной остается холодное, защитное поле опекуна, а впереди открывается неизвестность. Когда они отошли в сторону, пропасть между ними стала почти осязаемой. На фоне Каалы, чей рост едва достигал шести метров, Мерида возвышалась подобно древнему титану из забытых хроник Иакона. Разница была не только в росте: широкие плечи Мериды и её новые темно-серые бронепластины, отливающие холодным матовым блеском, казались непробиваемым монолитом рядом с легким, изящным корпусом нейтралки. Мерида ощущала собственную мощь как проклятие — нечто громоздкое, чуждое и смертельно опасное. Каждое движение отзывалось тяжелым гулом сервоприводов, который, как ей казалось, заполнял всё пространство. Она инстинктивно увеличила дистанцию, охваченная внезапным страхом: один неверный жест, случайный импульс в манипуляторах — и она может просто смять, раздавить эту хрупкую фемку, даже не заметив сопротивления. — Ты очень… монументальна, Мерида, — голос Каалы прозвучал мягко, но уверенно. Она проследила за тем, как осторожно Мерида переставляет свои тяжелые сервоприводы, балансируя весь вес на мощных бедренных сочленениях. В её взгляде не было трепета — лишь холодная проницательность исследователя. — Тебя проектировали для войны, это очевидно. На каком этапе формирования ты сейчас? Мерида замерла, глядя на собеседницу с пугающей высоты своего роста. Её алая оптика тускло мерцала, выдавая лихорадочную работу процессора и глубокое замешательство. — Я… не знаю, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, пропущенный через фильтры вокалайзера, который она отчаянно пыталась приглушить, чтобы не оглушить Каалу лязгом своего баса. — А какие бывают… этапы? — Искры праведные, Мерида… — Каала тихо, по-доброму рассмеялась, и этот звук контрастировал с тяжелой тишиной отсека. — Три фазы активации, а между ними — четыре цикла вызревания. Первая фаза, «Инициация» — это программный запуск базовых систем. Вторая, «Адаптация» — когда просыпаются вшитые протоколы твоей истинной функции — цели. И, наконец, третья — «Консолидация», завершение роста и обретение статуса взрослой особи. Неужели тебе не передали пакет информационных данных? Обычно специалисты Центра развития вручают его в момент Первой фазы, сразу после того, как твой создатель торжественно нарекает тебя именем. Это же момент признания твоего права на существование. Мерида почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Слова Каалы рисовали картину тепла и принадлежности, которая была ей совершенно незнакома. В её памяти не было ни «центров развития», ни «торжественных церемоний». Только бесконечный гул лабораторных ламп и холодный блеск инструментов. Тишина. Ложь. Скрытность. — У меня всё было… иначе, — едва слышно отозвалась она. — Наверное, вторая фаза еще не наступила, — добавила она, и её голос на мгновение сорвался, превратившись в едва уловимый скрежет статики. — Мои протоколы цели… они молчат. Я не знаю, для чего я. — Кто твой создатель? — Каала сделала шаг ближе, пытливо всматриваясь в ее лицо. В её окулярах читался профессиональный азарт пополам с жалостью. — Интересно, сколько КНК материала в тебя ввели? — Что… — Мерида переспросила почти машинально. — Надо отдать должное твоему создателю: он растил тебя в абсолютной гармонии. Только посмотри на себя! — в голосе Каалы зазвучало искреннее, почти фанатичное восхищение ученого. — У тебя сохранены все первоначальные структуры. А это колоссальный, изнурительный труд, Мерида. Поверь мне как специалисту. — Структуры?.. — Мерида недоуменно моргнула. Гул в её процессоре усилился, системы охлаждения работали на пределе, пытаясь сопоставить мягкое слово «гармония» с металлическим скрежетом своих воспоминаний. — Твоя спина… она безупречна. Осанка, симметрия, однородность протоформы без единого грубого вмешательства извне. И даже дентопластины, — Каала указала на её лицевой щиток, за тяжелыми пластинами которого скрывались ряды острых, хищных дент. — Знаешь, проще было бы всё удалить и заменить упрощёнными протезами. Даже я поступила так со своим созданием. В первые три скачка роста эти острые углы прорезают мягкую оболочку протоформы изнутри — это невыносимые, лютые муки для бэты. Сохранить их, позволить им вырасти естественным путем и при не сойти с ума от постоянного нытья бэты. — Я… не помню боли, — Мерида замерла, прислушиваясь к эху в своих архивах памяти. — Помню только, как лазеры удаляли лишние сегменты, те, что могли искривить челюстной зажим. Но боли не было. Только холод. — Ты и не могла её помнить, — мягко отозвалась Каала, и в её голосе послышалась нежность. — Процессор бэты не выдержал бы такой нагрузки. Большинство воспоминаний о периоде формирования блокируются или стираются защитными протоколами, чтобы негативные цепочки не выжигали нейросеть. Это естественная защита. Но то, что ты стоишь передо мной такая… монолитная, совершенная в каждой детали… это чудо инженерной мысли. И высшее проявление заботы. В районе искровой камеры Мерида ощутила странный, острый импульс — словно статический разряд прошил саму её суть. Это была печаль, глубокая и тягучая. Значит, её нынешний комфорт, эта безупречная мощь и функциональность были куплены ценой чьих-то бессонных циклов и ювелирных расчётов. Она невольно представила высокую фигуру ученого над своим деактивированным корпусом. Могло ли быть так, что за сухими отчетами и ледяной логикой Шоквейва скрывалось то самое чувство, которое он так яростно отрицал и называл нелогичным? Неужели всё её совершенство было продиктовано… заботой? — На самом деле… это был не создатель. Обо мне заботился мой опекун, — тихо, почти на грани слышимости вокалайзера призналась Мерида. Её взгляд невольно, словно по магнитной наводке, метнулся к массивной, неподвижной фигуре ученого у терминала. — Мой создатель… он ушёл. Я оказалась ему не нужна. Мною занимался Шоквейв. — Шоквейв? — Каала едва заметно вздрогнула. Она неопределенно качнула шлемом и вдруг улыбнулась — слишком быстро, словно пытаясь заслонить этой улыбкой внезапную тень, промелькнувшую в её окулярах. — Удивлена. Прости, не бери в голову. — Почему удивлены? — Мерида подалась вперед. Гул её сервоприводов стал более акцентированным, а алая оптика сузилась, фиксируя каждую микро-реакцию на лице собеседницы. Ей жизненно важно было пробить этот внезапный барьер, понять, что именно вызвало диссонанс у опытной нейтралки. — Он ученый. Его интеллект безграничен, он способен на всё. — Дело не в способностях, Мерида. Просто… ну, Шоквейв ведь… — Каала замялась, подбирая слова с такой осторожностью, словно шла по минному полю. Она не хотела безжалостно рушить мир молодой фемки, но и молчать не могла. — Я понимаю, что для тебя он — единственная опора, раз он взял на себя ответственность. Но… будь с ним предельно осторожна. Он — один из самых жестоких десептиконов, каких знала эта война. Его процессор — это холодный абсолют, в котором порой нет места для того, что мы, живые существа, называем милосердием. Мерида резко нахмурилась. Слушать что-либо порочащее опекуна было для неё физически болезненно — внутри мгновенно вспыхнул искровой разряд негатива, отозвавшийся тяжелым, вибрирующим гулом в грудной пластине. Для неё Шоквейв был константой, незыблемой точкой опоры в этом хаотичном мире. Слышать, как его называют «жестоким», было всё равно что слышать, как называют ядовитым сам энергон, на котором работает её система. Но она заставила себя смолчать. Железная дисциплина, вбитая Шоквейвом, и обостренная интуиция подсказали: сейчас не время для протестов. Лучше слушать. Лучше впитывать информацию, даже если она горчит на языке и пахнет гарью грядущей беды. — Шоквейв был рядом, — глухо произнесла Мерида, словно выстраивая перед собой невидимый силовой щит. — Он был там, когда создатель… исчез. Он не жестокий. Он… он хороший. Каала посмотрела на неё с той особенной, невыносимо грустной улыбкой, в которой без слов читалось: «Бедное дитя, ты даже не представляешь, насколько виртуозно он перекроил твоё восприятие». Но вслух она ничего не добавила, понимая, что верность Мериды сейчас — это не просто преданность, а вопрос выживания её рассудка. — Почему ты говоришь, что создатель тебя бросил, если он просто пропал? — Каала пытливо сузила линзы, мгновенно уловив программную несостыковку в логике фемки. — Если он жив, он вернется. Это закон Искры. — Ну, он… жив. Но я дум… я считаю, что я ему не нужна, — запинаясь, ответила Мерида. — И это не Шоквейв меня в этом уверил! — она поспешно, почти отчаянно выгородила опекуна, боясь, что Каала вновь припишет ему злой умысел. — Напротив. Он твердит, что создатель вернется… когда-нибудь. Просто нужно ждать. — Вздор твоим словам! — отрезала Каала. В её голосе прозвенела сталь профессионала, вырастившего не одно поколение кибертронцев. — Такого просто не бывает, Мерида. Создатель и его создание связаны незримым квантовым резонансом, нитью, которую не способны разорвать даже ворны тишины. Он захочет тебя видеть, я знаю это так же верно, как-то, что в нас течет энергон. Не смей отравлять свою Искру подобными заблуждениями! Ты — его продолжение. Ты для него особенная. Мерида медленно, почти механически покачала головой. В её памяти, вопреки словам Каалы, всплыл холодный, властный образ Того, Кто Дал Ей Жизнь. Она словно наяву услышала тяжелую поступь его сервоприводов — шаги, от которых содрогался металл пола. Она вспомнила, с какой пугающей легкостью он перешагивал через судьбы тех, кто переставал быть ему полезен, превращая живых существ в отработанный шлак. Каала апеллировала к законам природы, но Мерида выросла по законам Мегатрона. И эти законы не знали пощады. — Вы не знаете моего создателя, — тихо произнесла Мерида. В этом шепоте, лишенном всяких эмоций, веса было больше, чем в самом яростном крике. — С ним всё… иначе. — Может быть, он просто слишком занят? Война требует огромных ресурсов… — Каала попыталась улыбнуться, отчаянно цепляясь за простые, понятные оправдания. Она не хотела верить в то, что мир может быть настолько жестоким. — А может я ему просто не нужна, — Мерида произнесла это без горечи, сухой констатацией факта, словно зачитывала отчет о повреждениях. Каала замолчала. Её буквально парализовала эта взрослая, ледяная безнадежность, на мгновение мелькнувшая в глубине алой оптики юной фемки. В этот миг она осознала: перед ней не просто обиженная бэта, а жертва чьей-то тотальной, сокрушительной воли. Воли, которая выжгла в Мериде саму способность надеяться на любовь, оставив место лишь для верности и страха. — То, что ты нашла опору в лице опекуна — это прекрасно, — Каала поспешила увести разговор в сторону, физически ощущая, как опасно и неровно вибрирует эм-поле Мериды. — Шоквейв — твоя броня сегодня, твоя защита от хаоса. Но создатель — это иное. Это твой исток, твой программный код. Ты должна быть рядом с ним. Раз твоя искра тянется к нему, значит, и он чувствует то же самое. Ведь вы с ним — единая частота, Мерида. Фемка ничего не ответила. Слова о «единой частоте» казались ей прекрасной, но абсолютно бессмысленной сказкой из тех древних архивов, что она порой открывала в своей памяти. Она знала истину, лишенную сантиментов: если Мегатрон — это ледяное пламя, пожирающее миры, то она — лишь крошечная искра, высеченная его мечом из хаоса войны. Огни могут быть схожи по своей природе, но титанический пожар никогда не «скучает» по одной искорке, затерявшейся в пустоте космоса. Она невольно перевела взгляд на Шоквейва. Ученый стоял неподвижно, его единственный окуляр был безэмоционально направлен на них, фиксируя каждое движение, каждое колебание воздуха. Он был её настоящим. Её осязаемой, жесткой реальностью. И в этот момент Мерида почувствовала странную, почти болезненную благодарность за его ледяную честность. В отличие от мягких, убаюкивающих слов Каалы, честность Шоквейва была подобна скальпелю — она причиняла боль, но никогда не давала ложных надежд. Он не обещал ей любви, он давал ей цель и структуру. И для Мериды, выросшей в тени великого разрушителя, этого было достаточно. — Твой создатель должен будет официально одобрить ваш союз, и только тогда ты перейдёшь под его полное влияние. Если, конечно, ты уверена, что вы подходите друг другу по резонансу? — А?.. Что? — Мерида вздрогнула, словно от резкого скачка напряжения. Эта информация мгновенно вырвала её из оцепенения. Она непроизвольно подалась вперед, и её массивная тень, тяжелая и густая, вновь накрыла хрупкую фигуру нейтралки. — В каком смысле — «подходите»? О чем вы говорите? — Да ты совсем ничего не знаешь о собственной природе! — Каала всплеснула манипуляторами. В этом жесте смешались искреннее возмущение научным невежеством опекуна и глубокая, горькая жалость. — Послушай меня внимательно, дитя. Когда происходит искусственное деление Искры, рождается новая жизнь. Но эта жизнь — лишь крошечный фрагмент, едва ли четверть от изначального заряда родителя. И эта маленькая искорка с самого момента первой активации обречена искать того, кто её дополнит. Без внешней подпитки твой корпус просто не сможет долго поддерживать жизнедеятельность. — То есть… — голос Мериды сорвался на едва различимый шелест статики. — Искусственно созданные боты никогда не смогут существовать в одиночестве, Мерида. Такова цена вашего появления. Вы всегда будете искать «вторую половину», — Каала говорила жестко, обнажая правду, которую Шоквейв, вероятно, считал слишком опасной для ее процессора. — Ты неполноценна по своему происхождению. Именно поэтому такие, как ты, столь отчаянно, почти инстинктивно тянутся к близости. Ты ищешь себе опору уже сейчас, потому что этого требует твой код. Без связи ты — лишь пустая оболочка, медленно теряющая заряд. — А как Искра… ищет это дополнение? — Мерида почувствовала, как внутри всё заледенело, а системы жизнеобеспечения выдали тревожный цикл. — По каким критериям? — По принципу энергетической компенсации, — Каала смотрела ей прямо в застывшую алую оптику, не давая отвести взгляд. — То, чего не хватает тебе, должно в избытке присутствовать в твоей опоре. И наоборот. Вы как два фрагмента одного пазла, два расколотых кристалла, которые, только соединившись, образуют единую, цельную и стабильную Искру. Мерида замерла, не веря тому, что слышит. Весь её «нелогичный» голод по тактильному контакту, её навязчивое желание находиться в радиусе эм-поля Шоквейва, её потребность буквально греться о его корпус — всё это вдруг обрело пугающе четкое, научное объяснение. Она не была «сломанной». Она была половинчатой. — Из-за неполноценности искусственные боты обычно ищут подобных себе, — продолжала Каала, не замечая, как меняется выражение лица её собеседницы. — Редко когда такие, как ты, вступают в союз с созданиями Всеискры. Те боты, как бы жестоко это ни звучало, более полноценны от природы. У них нет этого изначального «голода» по дополнению. Мерида застыла, обрабатывая данные. В её логических цепях, привыкших к беспощадным уравнениям Шоквейва, вдруг сложилась формула, результат которой заставил её Искру пульсировать с бешеной частотой, разгоняя энергон до критических отметок. — То есть… в каком-то смысле возможно, что мы… с ним… как бы… так сказать, что… созданы друг для друга? — она едва решилась произнести это вслух, боясь, что логика Каалы разрушит это хрупкое предположение. Она смотрела на Каалу с надеждой, которая была почти осязаемой. Каала подняла взгляд на сияющую фемку — на этот колоссальный корпус, который в одно мгновение перестал казаться грозным боевым монолитом, став каким-то трогательно-нескладным и уязвимым. Нейтралка мягко, почти торжественно кивнула. Мерида резко выпрямилась, и в этот миг её былая скованность, страх задеть Каалу или показаться неуклюжей — всё растворилось в мощном импульсе энергии. Лицевые пластины фемки озарились детской, ослепительно чистой радостью. Она заулыбалась — широко и искренне, глядя куда-то поверх стерильных стеллажей, словно видела там будущее, которое больше не внушало ей трепета. «Я так и знала!» — читалось в её торжествующем взгляде. Все её мучительные сомнения по поводу «экспериментального образца» и «расходного ресурса» рассыпались в пыль. Если она была рождена неполноценной лишь для того, чтобы стать идеальным дополнением для такого же неполноценного Шоквейва, то она была готова благословить каждый цикл своего искусственного генеза. — Мне… мне пора! — выпалила Мерида. Её алая оптика сияла так интенсивно, что казалось, тёмные бронепластины начали фосфоресцировать, отражая внутренний жар Искры. Она торопливо, почти по-детски помахала Каале манипулятором. — Спасибо! Каала лишь тихо, с легкой грустью рассмеялась ей вслед. Она даже не успела предложить свою помощь или стать для Мериды наставником — она уже неслась прочь по коридорам, ведомая единственной, неоспоримой целью. Гул её сервоприводов теперь звучал не как угроза, а как торжественный марш. Каала смотрела, как Мерида летит к своему опекуну, и понимала: её слова упали на самую благодатную почву. Она дала этой фемке не просто информацию — она дала ей смысл Мерида ворвалась в отсек подобно сбившемуся с курса метеору. Шоквейв, не меняя позы, застыл у терминала; его единственный окуляр сузился, фокусируясь на подопечной и транслируя немое, лишенное помех недоумение. Он ожидал увидеть её программно подавленной, сомневающейся или даже окончательно сломленной после разговора с Каалой. Вместо этого перед ним предстало нечто охваченное лихорадочным возбуждением и пугающей, почти ослепительной радостью. Не сбавляя скорости, Мерида крутанулась перед ним в восторженном, хаотичном пируэте, а затем, застав ученого врасплох, буквально впечаталась в его массивный корпус. Стальные объятия сомкнулись на его броне с лязгом, который эхом разнесся по стерильной лаборатории. Не давая опекуну опомниться, она перехватила его тяжелые манипуляторы и, игнорируя все законы инерции, потащила его за собой в нелепом, стремительном танце. Шоквейв — монолитный, угловатый, чья каждая деталь была подчинена функциональности, а не грации — едва удерживал равновесие. Его сервоприводы жалобно взвыли, пытаясь компенсировать резкие толчки и перегрузку на суставы, но вырваться было невозможно: хватка Мериды сейчас превосходила по мощности гидравлические прессы Каона. — Мерида!.. Прекрати! — пророкотал его глубокий вокалайзер, в котором на мгновение прорезались нотки системного сбоя. — Ослабь захват! Твои действия… нелогичны! Он пытался вернуть контроль, но его датчики зашкаливали: эм-поле Мериды буквально искрило, обжигая его собственные сенсоры волнами такой силы, которую его процессор просто не мог классифицировать. Мерида резко разжала манипуляторы. Лишившись опоры, Шоквейв пошатнулся и совершил несколько тяжелых, рваных шагов назад, едва удерживая равновесие. Он мгновенно выставил ладони перед собой в защитном, почти оборонительном жесте — жест, который он обычно приберегал для поля боя. Но угроза была иного рода: Мерида вновь надвигалась на него, и её алая оптика горела таким неистовым светом, что Шоквейв всерьез опасался за целостность своих грудных пластин. Она явно намеревалась завершить начатое и окончательно «удавить» опекуна в своих восторженных объятиях. — Я тебя люблю! Слышишь? Люблю! — почти прокричала она. В её вокалайзере не осталось ни тени прежней робости, ни единого сомнения — только чистая, концентрированная энергия, сбивающая с толку. «Праймус… что эта фемка внедрила в её сознание?» — единственная мысль, пульсирующая в процессоре Шоквейва, была близка к панике. Его температурные датчики фиксировали критический перегрев — тепло, исходящее от корпуса Мериды, обжигало его сенсоры, а логические цепи искрили, не в силах выстроить алгоритм защиты от этого иррационального признания. — Я просто очень рада тебя видеть, — добавила она тише, заметив его застывший, почти комично ошеломленный взгляд. Объективно, Шоквейв испытывал нечто близкое к системному испугу за свой актив. Поведение Мериды полностью вышло за рамки предсказуемости, лишившись всякой логической базы. Но где-то в глубине его холодного процессора, под слоями формул и стратегий, зажглось иное чувство. Это было несомненно… любопытно. Столь мощный девиант в поведении требовал немедленного изучения, а не тривиального подавления. Шоквейв был ученым до последнего винтика, и аномалия такой силы не могла быть проигнорирована. Однако с каждым новым циклом сохранять беспристрастность становилось всё труднее. Чем больше Мерида становилась — буквально прибавляя в росте и массе после каждого скачка формирования, — тем менее безопасно чувствовал себя Шоквейв. Её порывы любви превращались в испытание для его конструкционной прочности. Когда на тебя налетает шеститонный титан, ведомый абсолютным, иррациональным восторгом, логика отступает перед законами физики. Каждый раз, когда её массивные манипуляторы смыкались на его плечевых сегментах, датчики давления в корпусе Шоквейва окрашивались в тревожный багровый цвет. Он понимал: его подопечная не просто растет, она заполняет собой всё его пространство — и физическое, и ментальное. И в этом не было ни капли логики, но было нечто гораздо более сокрушительное — чувства.

***

Разговор о собственной природе — о том, что она принадлежит к виду, столь пугающе похожему на кибертронцев и в то же время презираемому ими, — вдохнул в Мериду надежду. Впервые за всё время активации она почувствовала, что туман самопознания начинает рассеиваться. Она задавала вопросы десятками, сотнями, выплескивая накопленное за циклы молчания любопытство, но Каала отвечала лишь на малую часть. Нейтралка понимала: нельзя грубо менять алгоритм развития бэты. Если судьба позволила Мериде начать этот путь самостоятельно, без внешних директив, то это движение должно оставаться естественным. Один вопрос особенно тяготил Мериду. Она спрашивала про Предакинга: устроена ли его Искра так же, как её? Проходит ли он через те же фазы и, главное — нужна ли ему «опора»? Нужна ли королю предаконов пара? Каала заметно колебалась. В её окулярах читалась неуверенность. — Предаконы — это эхо вымершей эпохи, Мерида. В естественной среде их развитие регулировалось строгим балансом, который давно утрачен. Отсутствие самок, нарушение циклов воспроизводства… природа просто стерла их с лица Кибертрона. — Она сделала паузу. — К тому же, методы твоего опекуна… Клонирование — это никак не назвать созданием искры или деланием. Это извлечение кода из древних окаменелостей. Клонированные боты, будь то даже могучие предаконы, подчиняются иным правилам. В их коде может не быть того «голода» по дополнению, который есть у тебя, потому что их Искра — это не деление, а искусственная репликация. Они могут быть функционально совершенны, но при этом… бесконечно одиноки в своей самодостаточности. — Но он такой же, как и я, — тихо возразила Мерида, цепляясь за это призрачное сходство. — Он тоже создан в лаборатории. — Формально — да, — Каала кивнула, постукивая пальцами по краю терминала. — Вы оба — плоды науки, а не Всеискры. Но методы вашего создания принципиально разные, и это накладывает свой отпечаток на каждую систему. У каждого из вас свои программные особенности и… свои ограничения. Мерида замолчала, переваривая услышанное, и Каала продолжила, понизив голос, словно делясь запретным знанием: — Как бы странно это ни звучало сейчас, но в древних прайдах предаконов всем руководили самки. Фемки были истинной силой того времени, но совершенно неуправляемы. Говорят, они отличались запредельной агрессией и держали мехов на коротком поводке, используя их лишь для охоты и продолжения репродуктивной функции. Такая форма правления, основанная на тотальном доминировании, всегда ведет к краху. Именно поэтому я допускаю, что Шоквейв сознательно переписал код своих нынешних созданий. Он сделал их… куда спокойнее и покорнее, чем того требовала их дикая природа. — Они — спокойны? — Мерида искренне удивилась, вспомнив мощь и ярость, которую излучал Предакинг. — О да… — Каала невесело усмехнулась. — Я изучала хроники той эпохи. Поверь, Мерида, твои друзья в сравнении с предками выглядят почти ручными. Они слишком… «окибертронились», если можно так выразиться. Шоквейв вытравил из них первобытный хаос, заменив его логикой и субординацией. Вероятно, именно поэтому он не создал ни одной фемки-предакона. Управлять ими было бы невозможно — их агрессия была системной, вшитой в ядро — в суть выжиния своего вида. К тому же, генетический код фем-особей на порядок сложнее, чем у мехов. Риск развития необратимых патологий при клонировании был бы слишком высок. В этом плане выбор Шоквейва в пользу послушных мехов я одобряю — это логично. Безопасно. Предсказуемо. Весь мир вокруг был другим. Другим была и она. И наконец этот мир мог ей открыться. Но Шоквейв чувствовал, как контроль медленно, но необратимо утекает сквозь его манипуляторы. С каждым новым циклом Мерида всё стремительнее покидала отсек, едва ли не бегом направляясь к Каале, чтобы вновь погрузиться в её бесконечные рассказы. Но возвращаясь, она приносила с собой лишь молчание. Она больше не делилась с ним каждым битом полученных данных, не искала его одобрения для каждого нового вывода. Для Шоквейва это было не просто отклонением от протокола — это было почти оскорбительно. Его мощный, отточенный процессор, привыкший к абсолютному доминированию в поле информации, требовал ответов. Он ощущал эту недосказанность как системную ошибку, которую невозможно устранить, не имея доступа к исходному коду их бесед. Ему было жизненно важно знать, какие семена Каала сеет в этот неокрепший разум. Что она говорит о его методах? Что она открывает Мериде о её собственной природе, чего он сам предпочел бы не касаться? Незнание вызывало в нем нечто, подозрительно похожее на искровую тревогу, хотя он и продолжал называть это «необходимостью восполнения пробелов в данных». Шоквейв привык изучать Мериду под микроскопом, но теперь она сама стала для него самым сложным и непредсказуемым объектом во всей Вселенной. Настал день, когда Каала решилась познакомить её со своим созданием. Она вывела бэту вперед с осторожностью, словно хрупкий сосуд, который мог треснуть от одного лишь взгляда. Мерида инстинктивно замерла, мгновенно увеличив дистанцию; она слишком хорошо знала свои габариты и то, насколько беззащитным кажется этот малыш на фоне её брони. Совсем крошечный. Его позывной — Нут — показался Мериде забавным и странно притягательным. Слишком просто, почти невесомо, и в то же время удивительно гармонично для существа такого размера. Мерида начала медленно, сантиметр за сантиметром, опускаться перед Нутом на корточки. Её массивные, окованные темно-серой броней сервоприводы издали тяжелый, протяжный скрежет, который в утренней уличной тишине прозвучал подобно грозовому раскату. Каждое сочленение её гигантского корпуса отзывалось вибрацией, ощутимой даже сквозь плиты пола. Бэта невольно отшатнулась. Его невинно-голубые линзы расширились, фиксируя каждое движение этого огромного титана, а в маленьком корпусе отчетливо проступил трепет перед лицом неведомой и сокрушительной силы. Мерида замерла, боясь даже вентилировать слишком громко, чтобы случайный поток воздуха из систем охлаждения не сбил это крошечное создание с ног. Мерида, совершенно не осознавая собственного пугающего величия, медленно протянула к нему раскрытую ладонь. Её пальцы — длинные, изящные, с острыми когтистыми наростами на фалангах — могли бы с легкостью кромсать титановую обшивку дредноутов, но сейчас они едва заметно дрожали от непривычной, почти пугающей её саму нежности. Она смотрела на Нута своими алыми, как бушующее пламя, линзами, в самой глубине которых, вопреки десептиконской природе, пульсировал чистый белый свет. На её лице проступила слабая, робкая улыбка, невольно обнажившая хищный ряд клыков. — Она меня пугает… — прошептал Нут, вжимаясь в корпус Каалы. Его окуляры были полны почти первобытного ужаса перед этой живой горой металла, от которой веяло жаром мощного реактора и запахом жженого озона. — Мерида проектирована, как воин, — мягко проговорила Каала. Она присела позади бэты, надежно положив ладони ему на плечи, и её голос зазвучал как успокаивающий ритм стабилизатора. — Тебе нечего бояться этой силы, Нут. Мерида замерла. Её рука так и осталась висеть в воздухе, застыв в нескольких дюймах от малыша. Слова Каалы ударили по её сенсорам сильнее, чем любой расчет или сухой приказ Шоквейва. Глядя в широко распахнутые окуляры Нута, она впервые увидела в них не отражение своей мощи, а собственный пугающий облик глазами слабого. Она вдруг остро, до фантомной боли в стыках брони, почувствовала всю тяжесть своего корпуса и убийственную остроту когтей. Она была спроектирована как инструмент разрушения, но её Искра, узнавшая в этом крошечном существе родственную жизнь, сейчас отчаянно требовала лишь одного — чтобы её перестали бояться. Мерида слушала Каалу с жадной тишиной, впитывая каждое слово, словно иссохший кристалл — чистую струю энергона. В её процессоре, привыкшем к жестким алгоритмам, рождались десятки новых вопросов, на которые у Шоквейва никогда не было ответов, потому что они не имели отношения к логике. Она видела, как Нут постепенно меняется в лице. Его страх медленно уступал место научному любопытству. Он присматривался к ней, широко распахнув голубые линзы; казалось, он пытался просветить её многослойную композитную броню насквозь, чтобы разглядеть ту самую Искру, о которой говорила его создательница. В этот миг между ними — огромным боевым титаном и хрупкой бэтой — натянулась невидимая нить понимания, более прочная, чем любой сплав. Мерида слабо улыбнулась — так искренне и открыто, как только позволяли её лицевые пластины. И в этот миг она почувствовала невидимое касание. Робкое, едва уловимое электромагнитное поле бэты осторожно, словно пробуя воду, коснулось её собственного колоссального поля. Это было похоже на несмелое «привет», сказанное шёпотом в огромном пустом зале. Мерида отреагировала мгновенно: она намеренно замедлила пульсацию своих систем, приглушила гул реактора и сделала своё поле мягким, обволакивающим и теплым. Это было её безмолвное, добродушное согласие на контакт. — Она исполин, как Боунд-Хоул? — спросил Нут тонким, мелодичным голоском, в котором остатки страха окончательно растворились в чистом любопытстве. — Не знаю, сомневаюсь, — неуверенная в своем ответе говорит Каала, нежно погладив бэту по шлему. — Но Боунд-Хоул — строитель, его манипуляторы возводят города. А Мерида — воин. Её путь — защита и битва. Видишь разницу в их сути? Мерида не до конца понимала эту тонкую философскую грань между созиданием и разрушением, о которой говорила Каала, но она бережно сохранила эти слова в активной памяти, чтобы позже разобрать их на составляющие. Её заворожила сама мысль: она ведь тоже когда-то была такой. Крошечной, хрупкой, уязвимой. Глядя на Нута, она ощущала невероятную, почти физическую пропасть в их массе и опыте, но это не порождало отчуждения. Напротив, внутри, в районе искровой камеры, разливалось незнакомое, щекочущее тепло. Она видела в бэте маленькое зеркало своего возможного прошлого, и впервые за долгое время мир вокруг перестал казаться ей лишь полигоном для бесконечных испытаний. Мерида уже открыла вокалайзер, чтобы задать те самые вопросы, что жгли её процессор, но в этот миг реальность вокруг неё дрогнула. Чужое, агрессивное эм-поле ударило по её сенсорам, как взрывная волна, несущая запах статики и угрозы. Фемка резко развернула голову; её алая оптика сузилась до тонких щелей, мгновенно переходя в боевой режим. Она сделала стремительный шаг назад, увеличивая дистанцию и инстинктивно закрываясь массивным манипулятором, словно выстраивая физическую преграду. Из густой тени коридора вышел он. Демейвинт — нейтрал, который был частью их общества, их «семьи», но чьё присутствие сейчас ощущалось как инородный, опасный код в системе. Каала среагировала мгновенно: коротким, властным жестом она отправила Нута вглубь помещения, подальше от эпицентра напряжения. Сама же она решительно преградила путь своему возлюбленному. Её корпус казался крошечным по сравнению с его мощью, но в этот момент она была единственным щитом, удерживающим ситуацию от неминуемого взрыва. — Демейвинт, — просящим, но твердым тоном произнесла она. — Всё хорошо. Остановись. Но мех не слушал. Его восьмиметровый корпус, спроектированный для затяжных изнурительных войн и сокрушительных фронтальных ударов, буквально источал скрытую угрозу. В нем не было ни капли мягкости ученого или созидательной точности строителя. Каждое сочленение его тяжелой брони, каждый кабель, пульсирующий под темным металлом, выдавали в нем профессионального военного высшего ранга. Его ярко-голубые линзы горели холодным, режущим светом — он препарировал Мериду взглядом, мгновенно считывая её боевой потенциал, оценивая массу и ту колоссальную разрушительную силу, что была заперта в её искусственной Искре. Демейвинт видел в ней не гостью и не бэту. Для него каждая деталь её облика — резкие, агрессивные углы брони, хищная палитра десептиконского фиолетового и сама аура неотвратимого хаоса — кричали о том, что она является критическим фактором угрозы. Опасностью, способной в один миг стереть в порошок всё, что он так долго и бережно оберегал. — Что тебе нужно от моего создания? — прогремел голос воина. Бас был такой мощи, что плиты пола и тонкие перегородки отсека отозвались мелкой вибрацией. Мерида не шелохнулась, оставаясь в оборонительной стойке, но внутри её систем что-то дрогнуло. «Моего создания». Эти слова отозвались в её Искре болезненным, но невероятным теплом. Демейвинт не называл Нута «экспериментальным образцом», «объектом» или «результатом синтеза». Он открыто, перед лицом потенциального врага, признавал его частью своего собственного пламени. Он стоял перед малышом незыблемой стальной горой, и казалось, только хрупкий корпус Каалы, преградивший ему путь, удерживал ветерана от того, чтобы превратить ее корпус в смятую консервную банку. — Хотела познакомиться, — честно и максимально сдержанно ответила Мерида, стараясь не провоцировать его. — Я впервые вижу себе подобного. — Нут — не тебе подобный! — отрезал мех, и в его голосе зазвучал металл. — Он создан из любви двух нуждающихся друг в друге Искр. Нут ничем не отличается от любого другого создания Всеискры. Не смей сравнивать наше дитя с такими, как ты! — Любовь моя… — Каала попыталась коснуться его манипулятора, ища способ смягчить этот гнев. — Нет, Каала, — прервал её мех, не сводя окуляров с гостьи. — Разница есть, и она будет всегда. Мерида смотрела на этого нейтрала с растущим подозрением. Его презрение к «искусственным» было слишком личным, слишком надрывным. Так ненавидят только то, что видят в собственном отражении каждое утро. — Ты… мне подобный, — внезапно догадалась она. Печаль коснулась её светлого лица, гася алое сияние оптики. — Верно? Мерида провожала их взглядом — долгим, тяжелым, в котором смешались жгучая зависть и безнадежное желание. Она смотрела, как Демейвинт прижимает к себе Нута, как он смотрит на него — не как на результат удачного эксперимента, а как на сокровище всех миров, ради которого готов погасить солнце. «Вот бы и меня так ценили…» — пронеслось в её процессоре, отдаваясь тупой болью в грудных пластинах. Но Мерида была достаточно взрослой, чтобы понимать: её реальность соткана из другого материала. Её создатель… он был иным. Она попыталась вызвать в памяти образ Мегатрона, пробуя подставить его фигуру в эту сцену. Представить Лорда Десептиконов, несущего её на руках, смотрящего в её оптику с такой же нежностью, с какой Демейвинт смотрел на бэту… Это было невозможно. Картинка рассыпалась статическими помехами. Мегатрон был троном, мечом, волей — но он никогда не был объятиями. Это было невозможно. Картинка в процессоре рассыпалась едкими статическими помехами, не в силах преодолеть барьер реальности. Мегатрон был троном, сокрушительным мечом, непоколебимой волей — но он никогда не был объятиями. В его мире любовь измерялась преданностью и полезностью, а не теплом эм-полей. Каала, оставшись стоять рядом с застывшей фемкой, видела этот изучающий и бесконечно потерянный взгляд. Она тяжело, со свистом вентилировала системы, чувствуя, как её собственная Искра болезненно сжимается от сочувствия к титану с искрой брошенного, запутавшегося в директивах ребенка. — Почему он назвал меня исполином? — спросила Мерида, и этот вопрос прозвучал почти по-детски на фоне её грозного облика. — Как мы появились и зачем? Почему нас так… презирают? — Это не так просто объяснить… — ответила Каала, и в её глазах отразилась мудрость многих ворнов. — Никто точно не знает, сколько лет нашей планете, Мерида. Никто не знает, как именно она зародилась. Говорят, что Праймус — это и есть наш Кибертрон. Он — наш первый родитель, сотворивший Тринадцать Праймов, наделив их величием, силой, грехами и подвигами. А затем он создал нас — кибертронцев, которых называют «настоящими». Праймус ушел в стазис, оставив дела живых на свои создания, а Тринадцать Первых должны были направлять и защищать остальных. Мерида слушала затаив дыхание. Шоквейв никогда не упоминал Праймуса как личность — только как энергетический ресурс. — Такова наша природа, Мерида, что мы… созданы уничтожать. Трансформеры любят войну, любят вкус победы. Но наше число неуклонно сокращалось. Праймус создавал искры нечасто, чтобы избежать перенаселения, а вот убитых становилось всё больше. Со временем трансформеры научились создавать клонов — идеальные оболочки, лишенные искры. Но возник вопрос: откуда брать жизнь, если Колодец Искр опустеет когда-нибудь? — Каала подошла чуть ближе, её голос стал тише. — Мы научились делить искры. Двое — пара — путем священного слияния создавали новую, полноценную жизнь. Эту искру помещали в клона, надеясь на успех. Так появились первые искусственно созданные боты. Но со временем стало ясно: оболочка имеет критическое значение. Искра внутри должна расти. Если корпус уже зрелый, жесткий, укрепленный броней, искре некуда расширяться. Она задыхается, деградирует… и гаснет. — Значит, корпус должен быть податливым, — быстро проговорила Мерида, её аналитические модули заработали на полной мощности. — Нужна гибкая протоформа. — Именно, — кивнула Каала. — Искры стали помещать в протоформы внутри кювезов, но и этого оказалось мало. Протоформе нужен вектор — внешние данные, черты корпуса, чтобы знать, в какую сторону расти. И тогда ученые поняли: нужно вводить КНК создателей. Их энергон, в котором зашифрован код внешних показателей. — Но я… У меня только один родитель, — севшим голосом произнесла Мерида. — Да, — печально согласилась Каала. — Создание жизни — это сложнейший и крайне опасный выбор. Деление Искры — метод возможный, но болезненный и разрушительный. Мало кто согласится отдать часть своего пламени — жизни. Поэтому ученые попробовали пойти иным путем: использовать Искру лишь одного родителя, не рискуя жизнью второго, а взамен получит… верного соратника. — Раба, — поправила Мерида холодным голосом. — Да… Некоторые так говорят, — согласилась Каала не без печали. — Казалось бы, какая разница — одна половина искры или две? Но разница оказалась фундаментально важной. Видишь ли, когда двое делят Искры, они отдают по одной четверти. Соединяясь, эти части образуют половинку целого. С такой Искрой можно жить, расти и позже найти себе вторую половину, чтобы стать по-настоящему целостным. Понимаешь? Мерида опустила взгляд. Внутри всё похолодело. Она уже догадывалась, к чему ведет этот рассказ. — Одной четверти от одного родителя оказалось слишком мало. Там недостаточно информации о создателе, лишь поверхностные черты. Чтобы сбалансировать систему и дать Искре достаточно данных для роста, ученые начали смешивать КНК нескольких разных ботов. Эксперимент был не очень удачный. Появилось много дефектных ботов и пришлось многих утилизировать. -… — Но потом вместо энергона ввели амнио-кибернетическую жидкость — капсулярную, как некоторые называют. Смешали ее, создав вам вашей искре дополнительные насосные функции. И эта среда стала благоприятной для роста тебе подобных. Только по ее запаху, что протоформа сохраняет в себе ты можешь узнать насколько вы близки, поэтому Нут и ты, Мерида, пусть и созданы не Всеискрой, фундаментально отличаетесь по развитию. Нут рос в среде из чистого энергона, а ты — в смешанной среде. Если ты будешь мало двигаться, то температура твоего корпуса достигнет нуля и ты уйдешь в стазис. — Это почему? — Возмутилась Мерида. — Потому что капсулярная жидкость склонна к изменениям вне зависимости от того, находится она внутри или снаружи корпуса. Она может испаряться, густеть или замерзать. А энергон — нет, он стабилен, — Каала внимательно проследила за тем, как Мерида невольно сжала манипуляторы. — Наверное, ты замечала, что ты крайне чувствительна к холоду и стремительно теряешь тепло? Это происходит потому, что твоя внутренняя «печь» гаснет, стоит тебе перестать двигаться. У Нута полноценный, глубокий энергоновый поток — и этот жар греет его изнутри, даже когда он находится в глубоком офлайне. — Но во мне тоже есть энергон! Я чувствую его пульсацию! — возразила Мерида, почти оправдываясь. — Есть, но на данном этапе он не так важен, как капсулярная жидкость, — Каала подошла вплотную, глядя на мощные системы фемки. — До момента, пока ты не достигнешь статуса взрослого актива, энергон для тебя вторичен. Это твоя уникальная страховка. В теории, ты можешь заправляться хоть водой, хоть токсичными отходами — твой корпус переработает и очистит любой субстрат до состояния капсулярной жидкости, лишь бы не дать тебе угаснуть. Это же прекрасно, Мерида. Твоя природа защищает тебя любой ценой. Мерида замолчала, и в её процессоре один за другим начали всплывать отчеты о пережитом. Она вспомнила случай, когда ей пришлось употребить переработанный, грязный энергон, который убил бы обычного бота. Вспомнила, как после внедрения в её магистрали тяжелого наркотического состава она пришла в себя подозрительно быстро. Даже кровь Каракса, которую она случайно проглотила в пылу битвы — ядовитая, едкая субстанция, — была бесследно отфильтрована её организмом. Одному Праймусу было известно, смог бы кто-то другой выжить на её месте в таких условиях. Её корпус был не просто броней — он был неумолимым химическим заводом, созданным, чтобы существовать там, где жизнь невозможна. — А… про исполина? — тихо напомнила Мерида, не желая отпускать эту нить. — Думаю, на сегодня с тебя хватит потрясений, — мягко улыбнулась Каала. Она видела, как перегружен информационный стек фемки. — Я никуда не ухожу. Я буду здесь, в Аяконе. Не спеши узнавать всё и сразу, Мерида. Тем более… Нут может ошибаться. Настоящие исполины древности вырастали до двадцати и более метров. Ты большая и статная, но размер — еще не окончательный показатель вида. Мерида промолчала, но в её оптике читалось разочарование. Она жаждала определенности, жаждала имени для своей сути. — Это еще не всё, — продолжила Каала, коснувшись её манипулятора. — Но давай пойдем по порядку. Поговорим позже? Я должна успокоить Демейвинта. — Она с печалью обернулась туда, где скрылся её спутник. — Его Искра всё еще не может принять собственное существование. Он борется с тенью своего создателя каждый цикл. — Если он — искусственно созданный бот, — Мерида запнулась, формулируя догадку, — то ты тоже… из «наших»? — Не совсем, — Каала снова улыбнулась, но в её голубых линзах на мгновение проявилась тень такой глубокой скорби, что Мериде стало холодно. — Я стала… неполноценной после событий, о которых трудно говорить. Ты еще слишком молода, чтобы понять цену некоторых «улучшений» и потерь. — Я не смогла себя защитить. И долго скрывала это… Я потеряла напарницу, а после — потеряла саму себя, — тихо произнесла Каала, и её голос едва преодолевал тишину отсека. — Она отдала жизнь, чтобы спаслась я. Если бы я тогда не была так слепо уверена в своей правоте, ничего бы не случилось. Оставив Мериду наедине с этой исповедью, Каала тихо ушла, скрывшись в глубине коридоров. Фемка осталась сидеть у подножия базы, привалившись спиной к холодному металлу. Она казалась монументом самой себе — огромная, неподвижная, затерянная в тени собственных раздумий, которые давили на неё сильнее, чем любая гравитация. Её взгляд был прикован к небу Кибертрона, где медленно и нехотя собирались тяжелые, маслянистые тучи, предвещающие скорый кислотный дождь. «Где же ты?» — пульсировала в её процессоре единственная, изнуряющая мысль. — «Мой Создатель, которому я стала не нужна». Печаль овладевала её Искрой медленно и неумолимо, словно коррозия, разъедающая даже самый благородный сплав. Тоска постепенно сменялась едкой горечью, а та, в свою очередь, перерастала в глухую апатию. Мерида молча приняла решение остаться в этой эмоциональной трясине. Она не хотела барахтаться, не хотела искать выход. И больше всего на свете она не хотела кормить себя ложью о том, что Мегатрон однажды вернется, чтобы забрать её. Она была слишком логична, чтобы верить в чудеса, и слишком одинока, чтобы продолжать надеяться. Рассказать об этом Опекуну? Прийти к Шоквейву и признаться, что она — лишь биологически запрограммированный раб, обреченный на вечное служение из-за дефекта Искры? Нет. Мерида содрогнулась, и этот импульс прошел мелкой дрожью по её обшивке. Зачем она ему? Зачем существу, которое не нуждается ни в ком и привыкло брать от жизни всё силой, такая обуза? «Половинка Искры», требующая постоянной эмоциональной подпитки, выглядела в её собственных глазах системной ошибкой, недостойной внимания великого логика. Она не хотела говорить. Не с Шоквейвом, чьи алгоритмы мгновенно превратят её живую боль в сухую статистику. И ни с кем другим. Не сейчас. Шоквейв же буквально изнывал от когнитивного голода. Его пожирал интерес, граничащий с одержимостью. Он требовал данных, жаждал ответов, но каждый его запрос наталкивался на глухую стену молчаливого взгляда. «Дай мне время», — просила Мерида одними движениями окуляров и просто оставалась рядом, превращаясь в бессловоную тень. Но если Шоквейв искал аномалии в коде, то Нокаут искал их в поведении. Красный спорткар, вопреки своему легкомыслию, был чертовски внимательным медиком. Он видел, как фемка раз за разом цепляется взглядом за Нута — за эту крошечную бэту, которая самому Нокауту ни капли не импонировала. Но именно в этом векторе взгляда медик разглядел корень проблемы. Нокаут ощутимо толкнул Шоквейва в плечевой сегмент, бесцеремонно привлекая его внимание, а затем коротким, красноречивым кивком указал в сторону Мериды. Фемка замерла, словно её системы поразил парализующий вирус; она не заметила этого жеста, продолжая смотреть в пустоту. Учёный медленно выпрямился, отложив калибровочные инструменты, и встал плечом к плечу с медиком, зафиксировав единственный окуляр на своей подопечной. Теперь он не просто смотрел на неё — он начал видеть. Демейвинт и Нут взаимодействовали. Это было странное, почти сюрреалистичное зрелище для тех, кто привык к субординации Немезиды: огромный, видавший виды мех что-то тихо рассказывал своему созданию, с безграничным терпением показывая, как чинится зажатый в его массивном манипуляторе инструмент. Его грубый, рокочущий баритон, способный отдавать приказы на поле боя, сейчас звучал мягко и не пугал Нута. Напротив, бэта слушала предельно внимательно, засыпая старшего вопросами и доверчиво заглядывая в его линзы. Мерида впитывала эту идиллию с жадным любопытством существа, которое только начинает открывать для себя основы истинного мироздания. Её оптограни были широко распахнуты. Она лихорадочно сканировала их жесты, микродвижения, тепловые сигнатуры, сравнивая эту естественную близость со своим собственным существованием. И со своим Создателем, которого сейчас не было рядом. — Ух ты! Это так просто, оказывается! — радостно воскликнул Нут, высоко поднимая собранную конструкцию. — Спасибо, Опи! «Опи». Это слово зациклилось в аналитических блоках Мериды, вызывая системный резонанс. Короткое, мягкое обращение к тому, кто подарил тебе искру. В её мире этот звук был лишен того сакрального смысла, что заложен в него изначально. Для Мегатрона он был бы пустым шумом, для Шоквейва — логическим обозначением функции. Слово без адресата. Позывной для пустоты. Впервые за долгое время она позволила себе не просто вспомнить о Мегатроне, а препарировать саму причину своего одиночества. Мысли о Лорде больше не вызывали трепета — только ледяную, выматывающую горечь. «Что я сделала не так?» — задавалась она вопросом, на который не могла ответить ни одна база данных. — «В какой момент моей калибровки я стала ошибкой, которую проще оставить на гибнущей планете, чем забрать с собой?» Когда она вернулась к Шоквейву, её облик говорил об ущербе куда более серьезном, чем любая боевая вмятина. Плечи были поникшими, мощные крылья на спине сложены под неестественно острым, изломанным углом, а сияние новой темно-серой брони, которой она так гордилась, словно потускнело, лишившись внутреннего отсвета Искры. Она молча опустилась на рабочем месте рядом с учёным, не издав ни единого звука приветствия. Шоквейв замер, его единственный окуляр на долю секунды сузился, фиксируя изменения. Он чувствовал исходящую от неё волну подавленности — плотную, почти осязаемую электромагнитную бурю, которая резонировала с его собственными датчиками. Однако вопреки своей привычке требовать немедленного отчета, он предпочёл не вмешиваться. Его холодный расчет подсказывал: Мерида угодила в ту самую ментальную ловушку, где логика бессильна. Учёный понимал, что из таких лабиринтов самопознания нельзя выбраться невредимым — там старые настройки сгорают, освобождая место для чего-то нового, непредсказуемого и, возможно, опасного для его контроля. Он просто продолжал свою работу, позволяя своей тишине стать для неё единственным доступным сейчас подобием опоры. — Почему я стала ему не нужна? Вопрос, на который у Шоквейва не было ответа, заложенного в базу данных. Учёный мог обеспечить её защитой, передать колоссальные знания и даже позволить греться у жара своего реактора, но он был бессилен заменить ей Мегатрона. Как бы Мерида ни отрицала это раньше, место её биологического Альфы — того, из чьего пламени была высечена её Искра — пустовало. И эта зияющая черная дыра в её коде требовала заполнения, пульсируя фантомной болью. Этот вопрос должен был прозвучать. Шоквейв мог быть наставником, опекуном, щитом, но он никогда не пытался занять место Альфы. В глубине своего процессора Мерида понимала: её внутренний фундамент был заложен другим. В её коде была прописана связь, которую невозможно разорвать простым удалением файлов. Ей был нужен тот, от чьей Искры была зажжена её собственная. Ответить оказалось гораздо сложнее, чем проанализировать структуру проблемы. Шоквейву не было свойственно лгать; его процессор отвергал ложь как неэффективный и деструктивный метод коммуникации, ведущий к накоплению ошибок. Он стоял над поникшей фемкой, и его единственный окуляр пульсировал тусклым, едва заметным алым светом — признак того, что его вычислительные мощности работали на пределе. — Мегатрон вернется, — наконец произнес он, тщательно выверяя каждое слово. — Тебе нужно только ждать. — Ты сам-то в это веришь? — Мерида подняла на него взгляд, в котором не было вызова, только бесконечная усталость. Он на мгновение замолк, видя, как она сжалась, словно от физического удара. — Его отсутствие не означает твою неполноценность, — голос Шоквейва прозвучал ровно, вибрируя в тишине лаборатории. — Это означает лишь то, что его текущие приоритеты смещены в сторону деструктивных алгоритмов войны. Он понимал, что это звучит сухо и отчужденно. Но это была единственная правда, которую он мог ей предложить: она не была системной ошибкой. Она была сокровищем — венцом его научных изысканий, их общим будущим, на которое у Мегатрона просто не хватило дальновидности и терпения. «Неполноценность» — это слово эхом отозвалось в её процессоре. Легко анализировать чужую боль, когда твоя собственная Искра подчинена железному порядку. — Тебе нужно расти, Мерида, — добавил учёный. — Чтобы что? — резко спросила она, и в её вокалайзере прорезался скрежет. — Чтобы зачем? Править? Стать еще одним мечом в его руке? Шоквейв промолчал. Его единственный окуляр тускло светился, фиксируя её эмоциональный пик. — Пока Искра не иссякнет, видимо… — шепотом добавила Мерида, поникнув. — Я не понимаю… Он даже не искал меня, когда вспыхнула война! Он не открыл мою капсулу. Если я была ему не нужна все эти миллионы лет, то зачем вообще было меня создавать? Разве в этом есть хоть капля логики — отдать часть собственной Искры, а потом просто… исчезнуть? Шоквейв не знал ответа. Этот пробел в данных терзал его не меньше, чем саму Мериду. Ведь она была готова к активации еще эпохи назад. Настолько давно, что Мегатрон мог бы превратить её в свой самый грозный козырь в разгар Гражданской войны. Но он не искал. Шоквейв лично проверял архивы — ни единого поискового отряда, ни одного запроса по зашифрованным каналам. Мегатрон просто… вычеркнул её. И здесь учёному нечего было противопоставить фактам. Логика отсутствовала. — Ты меня любишь? Шоквейв снова услышал этот вопрос, и на этот раз он прозвучал как смертный приговор тишине. Мерида смотрела прямо на него. Её взгляд был пронзительным и холодным, но за этой ледяной коркой скрывалось затравленное, смертельно уставшее существо. Испуганное. Неуверенное. Молящее об одном-единственном слове, которое станет её новым фундаментом. Этот эмоциональный напор был настолько мощным, что величайший из умов Кибертрона впервые ощутил нечто похожее на системный сбой. Он не позволил себе медлить. Не позволил размышлять или искать обтекаемые формулировки. В его процессоре не было алгоритма «любви» — только целесообразность, защита и анализ. — Нет, — отрезал он. Голос прозвучал сухо, как лязг затвора. Без ненависти, без жалости. Просто констатация факта, которая в одно мгновение обрушила последние надежды Мериды. Мерида впервые не ответила. Не было привычной вспышки детской обиды, не было попытки спрятаться в его объятиях, выпрашивая хотя бы крупицу тепла или одобрения. Она просто продолжала смотреть на него — отчаянно и бесконечно одиноко. В этом взгляде Шоквейв, несмотря на всю свою эмоциональную глухоту, прочитал нечто, что не поддавалось логическому анализу: окончательное, вымороженное принятие собственной ненужности. Она медленно, почти механически отвернулась от него. Если они с Мегатроном действительно были связаны на квантовом уровне, то почему все так печально? Если он стер саму мысль о ее существовании из своих регистров памяти, то какой смысл в этом предназначении? Мерида почувствовала, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Весь её боевой потенциал, её рост, её уникальность — всё это превратилось в пустую массу, лишенную вектора. Мерида ощущала себя паршиво — так, как никогда прежде за все циклы своего осознанного актива. Вдалеке, на другом конце базы, она видела Смоукскрина. Он уже бодро ходил, лишь изредка морщась от фантомных болей; он восстанавливался стремительно, потому что за его спиной стояла команда, а впереди его ждало четкое, светлое будущее. А Мерида в этот день остро, до физической рези в грудных пластинах, нуждалась в своей «половинке». В том, от кого когда-то отделилась её Искра, оставив её недописанным кодом. Но разве Мегатрон был способен на тоску? Сама мысль об этом казалась системной ошибкой. Конечно же нет. Для него она была лишь забытой строчкой в пожелтевшем от времени отчёте, архивным файлом, который не стоил затрат энергии на восстановление. В то время как для неё он оставался единственным смыслом всей её дефектной, медленно угасающей жизни. Она была планетой, навсегда сошедшей с орбиты, чьё солнце просто забыло о её существовании. «Конечно же нет…» — эхом отозвалось в её процессоре, и этот внутренний голос звучал суше и безжалостнее, чем вокалайзер Шоквейва. Сколько бы лет ни прошло и кем бы ни считали Мериду окружающие — будь она величественной и мудрой или, напротив, безрассудной и глупой, хитрой или наивной, — она знала одно: во всей Вселенной лишь Шоквейв был тем, кому она готова была сдаться без единого выстрела. Перед ним она мгновенно забывала о гордости, которая вечно бежала впереди неё самой, диктуя свои правила. Эта почти болезненная беззащитность ломала её внутренний стержень; стоило ему произнести лишь слово — и вся её стойкость рассыпалась вдребезги, обнажая хрупкую сердцевину. Он был её силой — тем самым зовом, летевшим сквозь бездну пространства и десятки миллионов лет. Тем, кто когда-то велел ей не сдаваться и продолжать поиски в темноте космоса. Но он же был и её главной слабостью — тем единственным, от чего она не могла отказаться даже под страхом деактивации. Ей хотелось отнять его у целого мира, присвоить и спрятать в самой глубине своего корпуса. Уйти к нему, напрочь стерев из памяти и прошлое, и будущее, чтобы просто уходить в офлайн в его тени и согреваться рядом с его реактором. Понимал ли Шоквейв истинную, сокрушительную глубину этой короткой фразы — «я тебя люблю»? Осознавал ли он смысл её личной теории о том, что они созданы «друг для друга» не как части механизма, а как части одного пламени? Нет. Конечно же нет…