Тень от тьмы моей

«Я тебя нашел… Привет, Кукла.» Сквозь марево крайней усталости и бреда, терзавшего измотанный разум, кошмару было легче просочиться в сознание. Тот багровый огненный корабль пульсировал, словно живой единый организм: он то заходился в издевательском смехе, то хрипел в болезненном стоне. В его углах, будто взращенные одиночеством и жаждой тепла, множились кристаллы кораллов — уродливые наросты, расцветавшие в сырости и пустоте. Как болезнь. Заразная чума, способная проникнуть не только в тело плоти и металл корпуса, но и в сознание, отравляя весь разум токсичным бредом сумасшествия. Место, где не было темноты. Не было того бархатистого, всепоглощающего мрака — спокойного, уютного, дарующего забвение. Не осталось ни тишины, ни той надежной тени, что служила защитой. Укрытием. Здесь смотрят. Все разом и никто вовсе. Ибо все это теперь в голове. Если бы в мире Мериды существовал Ад, он был бы цвета «Огненного Каракса». Чудовища, которого природа никогда не должна была порождать. Плоть и металл не могут существовать в соитии: металл ржавеет от крови, а плоть гниет от контакта с энергоном. Но волею слепого случая этот кибергитанус, единственный в своем роде, выжил. Ошибка естественного отбора, плод генетической мутации и извращенной, неправильной любви трансформера и гитанца. Само его существование было оскорблением жизни. Вызовом всему естественному. Прошло и всё? Забылось? Так ли всё легко? Больше всего на свете хотелось забыться. Стереть из памяти те три цикла, проведенные в красных отблесках. Вытравить это мерзкое, липкое ощущение постоянной слежки, чужого взгляда, пренебрежительного смеха. И этот голос, раз за разом чеканящий: «Кукла»… Его касания и эту… власть. Пугающую мощь голоса, непоколебимую веру в собственное превосходство, силу убеждения. Насколько же сокрушительными становятся слова, когда враг видит твою нужду, твою жажду и потерянность. Словно нащупав крохотную трещину в протоформе, он ковырял её до боли — без цели, просто ради забавы, ради праздного интереса. Садизм, плескавшийся в его голубых линзах, сводил с ума своей уверенностью и абсолютной вседозволенностью. Голубой цвет линз так не подходит красному оттенку его корабля. Как же она ненавидела сочетание этих цветов. Мерида через силу вышла в онлайн. Разлепив оптику, она ощутила дикую тяжесть: полный заряд энергии не принес облегчения. Мысли измотали сильнее любой работы. С первых же кликов после пробуждения становится понятно, что сил просто существовать не осталось. И продолжила неподвижно лежать на платформе, уставившись алой оптикой в темный потолок. «- Ты меня любишь? — Нет.» Кошмар. Всего лишь иллюзия процессора. Ничего реального в «сейчас». Все в прошлом. Но от одной мысли о том, что туда можно вернуться, становилось по-настоящему страшно. Это было изнуряюще — хранить всё в себе, как постыдную тайну, не смея признаться ни единой искре, медленно отравляя себя токсинами сомнения. «Кукла…» А ведь она… она оставила Старскрима. Что с ним теперь? Слепая, глупая вера в его изворотливость и в то, что он уж точно сумеет выкрутиться, больше не спасала. Мысли путались, выстраивая шаткую защиту против самой себя. Ведь Старскрим хотел её продать! Но ведь передумал… Но ведь собирался же! И всё-таки — не сделал. И в итоге остался там, в багровом чреве красного кошмара. Жив ли он? И можно ли вообще назвать жизнью то, что ждёт выжившего в этом аду? За три цикла Мерида едва не лишилась рассудка, а от Старскрима нет вестей уже три декацикла. Если бы она нашла в себе силы рассказать, если бы открылась кому-то — может, его бы успели найти? Но тогда все узнают. Узнают, что Каракс надругался над ней… Стыдно. Позорно. Невыносимо. «- Ты меня любишь? — Нет.» Страх сковывает, как цепи на шее. Мерида трусливо сжималась от одной мысли, что Шоквейв всё узнает. И что он тогда скажет? Что она сама пошла за Караксом? Что доверилась этому извращенному существу по собственной глупости? Шоквейв раз десять предупреждал — не верить. Саундвейв предостерегал. Да и сам облик монстра: двенадцатиметровая красная угроза, нездоровый блеск голубых линз — всё буквально кричало о его безумии. Но она не послушала. «- Ты меня любишь?..» Мир вокруг сжимался до точки невозврата. Мерида сидела на платформе, ссутулившись и крепко обняв себя манипуляторами, словно пыталась закрыться от взгляда, которого здесь не был на яву. Будто сама темнота окрашивается в багровый, а стены начинают пульсировать, выкрикивая: «Позор!» Ядовитый и жалящий: «Создание Мегатрона не смогло выстоять свою честь. Жалкое зрелище!» И весь мир содрогался в конвульсиях её собственного стыда. — Эй!.. Мерида резко дернулась, напрягаясь всем корпусом от накатившего ужаса. На краткий миг перед глазами всплыло пугающий образ: в острых чертах лица Предакинга и в его горящих желтых линзах ей померещился Каракс. Наваждение длилось лишь секунду, прежде чем образ монстра осыпался, оставив перед ней Короля предаконов. «- …Нет.» — Что смотришь так? — спросил мех, внимательно всматриваясь в её непривычно потускневшую лицевую пластину. — Ты долго не выходила в онлайн. Погода благоволит. Надо полетать. — Погода?.. — эхом отозвалась она, не в силах сразу переключиться. — Дожди кончились. «Кукла?.. Я тебя ви-и-ижу.» Мерида молча пошла впереди Предакинга, стараясь унять внутреннюю дрожь, пока взгляд не упал на самый крайний угол тюремного отсека. И застыла. Облачный образ чудовища растворяется и становится навождением. И первая мысль, вонзившаяся в разум: «Нашел…» Небо Кибертрона после затяжных дождей казалось неестественно чистым, выстиранным до зеркального блеска, но для Мериды эта чистота была враждебно пугающей. Она трансформировалась в полете, чувствуя, как суставы и плоскости истребителя с лязгом занимают свои места. Турбины взревели, выталкивая её в лазурную высь, но вместо восторга она ощутила лишь голый, арктический холод. Рядом мощными взмахами крыльев рассекал воздух Предакинг, и его огромная тень то и дело накрывала её корпус, и каждый раз Мерида вздрагивала, принимая это мимолетное затмение за тень красного корабля. «…Любишь?» Казалось, что она не взлетает, а… падает в бесконечную пустоту. Чистое небо не давало защиты — оно выставляло напоказ, делало идеальной мишенью на открытом пространстве. В каждом блике на металле соседних высоток виделся голубой всполох чужих линз. Ветер, свистящий в воздухозаборниках, подозрительно напоминал тот самый надрывный, хриплый стон живых стен и смех его хозяина. «…Любишь меня?!» Чем выше они поднимались, тем сильнее её процессор затапливала паника. Свобода пространства оборачивалась агонией: здесь негде было спрятаться, не за чем укрыться. Как на ладони. ПТСР превращало безоблачную лазурь в кровавое марево. Чудилось, что облака впереди начинают густеть, наливаться тяжелым багрянцем, и если пролетит сквозь них, то снова окажется внутри того органического ада. «…друг для друга…» Предакинг игриво прорычал, закладывая крутой вираж, приглашая к игре, не подозревая, что в их воздушном дуэте есть миражный силуэт. Потому что ее датчики зашкаливали в поисках несуществующей рядом опасности. Система выдавала ошибки сближения, хотя небо было пустым. Собственное отражение пропадает от страха. Мерида не видит больше себя. «…созданы?..» Воздух казался слишком разреженным, чтобы держать её вес. Мерида чувствовала, как её истребитель начинает вести в сторону из-за того, что она теряла над собой контроль — внутренняя опора и вера в себя окончательно рассыпается в пыль. И траектория истребителя изящной дугой надломилась, превращая полет в стремительное, неуправляемое падение, несясь к истерзанной поверхности Кибертрона так, словно сама гравитация превратилась в удавку. Предакинг, наблюдавший за ней с высоты, поначалу лишь азартно рыкнул. Он принял этот маневр за вызов, за лихую игру и приглашение. Сложив мощные крылья и прижав их плотно к многослойному корпусу, Король предаконов камнем бросился следом, намереваясь повторить ее движения. Свист ветра превратился в яростный рев, а датчики высоты исступленно мигали, отсчитывая клики до столкновения. Он ждал, когда она выровняет курс, когда в последний момент вскинет нос истребителя вверх, обдав его жарким выхлопом турбин. «…особенная…» Но Мерида не выравнивалась. Мир… красился… в красный цвет. Процессор кричал багровой сиреной «катапультируйся»! Спастись. Бежать. Скрыться. Но куда? Если все стало огненно пылающим адом, где нет опоры, чтобы не упасть? «…неполноценная…» Сквозь вихрь падения Предакинг разглядел, что закрылки истребителя безвольно дрожат, а двигатели работают неровно, захлебываясь в собственном ритме. Это не была фигура высшего пилотажа. Это был провал. В бездну. Которая поглощала ее. В сознании в этот момент не было неба. Была лишь красная пелена и торжествующий голос, шепчущий, что падение — единственный способ очиститься. Истребитель мчался вниз, словно стремясь разбиться вдребезги, лишь бы прекратить эту невыносимую пульсацию болезненных воспоминаний. Металл корпуса стонал от перегрузок, но липкий страх, который тянул её вниз надежнее любого магнита, туманил рассудок. «Ты меня любишь? Скажи!» Предакинг осознал правду поздно. —!!! — Грозный рев, усиленный эм-полем, ворвался в её лихорадочный бред. Королю пришлось действовать на пределе своих возможностей. Резко расправив крылья, создавая чудовищное сопротивление, он попытался перехватить падающую машину, пока Кибертрон не принял её в свои смертельные объятия. Голос в голове скандировал ритмично, в такт перегретым турбинам: «Сжечь дотла! Сжечь дотла!» и Мерида больше не видела горизонта. Перед оптикой стояло ядовитое багровое марево, и единственным спасением ей казался очистительный огонь столкновения. Хотелось расплавить саму память, сжечь каждый дюйм обшивки, которого касались, и вместе с металлом содрать с себя его липкие взгляды. «НенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижуНенавижу» Предакинг взревел, выходя на запредельное ускорение. Расстояние до поверхности сократилось до критического минимума. В последний момент, когда жар от трения об атмосферу уже начал лизать носовой обтекатель истребителя, Король предаконов настиг её. Раскрыв крылья, словно огромный парашют, принимая на себя чудовищную инерцию падения, замедлил чудовищное падение. Когтистые лапы мертвой хваткой вцепились в плоскости крыльев истребителя. Металл заскрежетал под его весом, гася безумную скорость. В отчаянной попытке не раздавить её и не врезаться самому, Предакинг дернул корпус на себя и в последнем рывке отбросил в сторону — подальше от острых шпилей и пропастей, разрезав правое крыло когтями в четыре вертикальные полосы. Инерция была слишком велика. Истребитель, вышедший из строя и лишенный управления, ударился о неровный скалистый слой кибертронской равнины. Удар высек сноп искр, сминая крыло, вынуждая трансформироваться и подбрасывая корпус на острых камнях. Предакинг приземлился в отдалении, и его огромный обтекаемый корпус в тот же миг гибкой, стремительной волной заскользил по изломанному рельефу к ней. С грацией исполинской киберкошки он перепрыгивал шипастые металлические наросты местности, не сводя горящего взгляда с неподвижной фемки. «Сама виновата. Так почему я ною?» Мерида лежала в неестественной, пугающе изломанной позе, отвернувшись от него. На первый взгляд, объективных повреждений, способных оборвать жизнь, не было — корпус остался цел, не считая смятого крыла и глубоких царапин. Но именно это безмолвие и пугало Предакинга больше всего. Он замер над ней, не решаясь повернуть её к себе лицевой пластиной. Внутри него, под бронированной грудью, ворочался первобытный страх: а вдруг она… умерла? Вдруг искра угасла, не выдержав перегрузки? Предакинг медлил. Из глубины его нутра вырвался низкий, вибрирующий рокот сомнения, больше похожий на молящий стон. Его мощные передние лапы, способные дробить горы, сейчас едва касались её плечевого сегмента. Он осторожно, боязливо подтолкнул её корпус, надеясь уловить хотя бы мимолетный отклик систем или слабый щелчок перезагружающегося гироскопа. И трансформировался в робо-форму, осторожно косаясь ее спины. — Мерида… — сорвался с его уст тихий шепот, в котором не осталось ни капли королевского величия, только горькая тревога. «Не умирай. Не покидай меня. Не оставляй. Ты часть меня и моего прайда. Ты мне подобна. Ты нужна. Нужна мне. Нужна, мой друг и часть моей общины. Я не смогу продолжить эту жизнь, зная, что снова не уберег одного из своих. Мерида… Мерида.» «Проснись, Кукла. Игра не окончена.» Когда корпус фемки мелко вздрогнул, Предакинг, замерев в диком испуге, и в этом смиренном, почти пугающем ожидании смотрел, как Мерида медленно, с трудом принимает сидячую позу. Она поморщилась, ощущая, как по корпусу разливается тупая боль от удара, и инстинктивно обернулась, пытаясь рассмотреть поврежденную спину. В ту же секунду она замерла, и её системы, казалось, сковал ледяной холод. На плоскости её крыла отчетливо виднелись четыре вертикальные рваные линии. И хотя это были лишь свежие царапины, оставленные когтями Предакинга в отчаянной попытке спасти её от падения, для Мериды реальность мгновенно исказилась. Прошлое нахлынуло удушающей волной: перед оптикой встали точно такие же следы, оставленные когтями Каракса после её последней, удачной попытки вырваться на свободу. Те старые раны давно затянулись, но воспоминания о них вспыхнули с такой силой, будто её снова прижали к пульсирующей багровой стене. — Мерида… — негромко позвал он, и в его голосе прозвучала тревога. Мерида резко вскинула голову. Её взгляд, еще затуманенный пережитым ужасом, сфокусировался на золотых линзах Короля — жарких, пронзительных и безмолвно требующих объяснений. В этом тяжелом взоре Предакинга читалось недоумение воина: как та, кто был создан, как он и воспитывалась тем, кто создал его могла так позорно сдаться пустоте? — Я не хочу об этом говорить, — отрезала она. В её сухом, надтреснутом голосе звучал не просто протест, а окончательный, категорический отказ впускать кого-либо в свой личный кошмар — мираж сомнении, марево страха. «Все знают, Кукла. Все.» Она выстроила вокруг себя стену, надеясь, что за ней не будет видно дрожи в коленных стыках и того, как нестабильно пульсирует её искра. И Предакинг долго всматривался в её лицевую пластину, считывая лихорадочный блеск алой оптики. На мгновение показалось, что его ярость перевесит, что его гордость потребует ясности здесь и сейчас. Он не привык к загадкам — он привык к силе. Требовать. И получать. Но, увидев, как она судорожно сжимает кулаки, впиваясь пальцами в собственную поврежденную броню, мех лишь тяжело выдохнул. Этот звук был похож на утихающий гром в горах. — Хорошо, — коротко уронил он. Это «хорошо» прозвучало весомо и мрачно. Он не поверил ей, не принял её слабость, но согласился отступить — пока что. Он медленно развернулся, давая ей возможность подняться самой, не унижая её помощью, но Мерида чувствовала исходящее от него напряжение. Тишина, повисшая между ними, была тяжелее, чем воздух в утробе красной смерти. Она знала: этот разговор не окончен. Предакинг просто ждет, когда она восстановится, чтобы снова потребовать ответа. Но сейчас её единственным желанием было вернуться в ту камеру, где за закрытой дверью, наверное, уже бы в оффлайне Шоквейв — единственный, чей голос мог заглушить это давящее безмолвие. «- Ты любишь меня?» И который не любит. Конечно же не любит. «- Нет.» Что-то было не так. Предакинг чуял перемены нутром — на уровне инстинктов, которые никогда не обманывали. Даже её запах стал иным. Возможно, дело было в обычном взрослении: черты бэты стирались с каждым новым скачком роста, уступая место зрелости. Но эти изменения ему не нравились. Ещё больше не нравился этот её сухой ответ: «Не хочу». И ждать кажется ему глупостью. Нельзя давать время на продумывание новой отмазки. С тех пор как он привел её на базу, прошло совсем немного времени — три декацикла с натяжкой. Но с каждым новым циклом Предакинг замечал в ней трещины. Едва уловимые, но они были. Дело было не в характере — Мерида осталась всё такой же капризной и привередливой. И даже не в манерах. Шоквейв усердно «отсекал лишнее», пытаясь обуздать её импульсивность, учил быть сдержанной, плавной, бесшумной. Идеально откалиброванной. Но всё равно что-то не сходилось. Причина крылась глубже — в её реакциях. Предакинг наблюдал за ней со стороны, с высоты своего роста и титула. Как истинный Король, он следил за Даркстилом, Скайлинксом — и за ней тоже. И он видел то, чего не замечали другие. Стоило ей остаться наедине с незнакомыми мехами, как в её оптике вспыхивал затравленный, пугливый блеск. Но стоило кому-то из собратьев-предаконов или Опекуну оказаться поблизости, как взгляд Мериды мгновенно застывал. Она смотрела в упор. Прямо. Упрямо. Без тени страха. Но в ожидании. — Мерида, — позвал он. Фемка замерла и медленно обернулась. — Как ты попала на Кибертрон? Вот он — тот самый взгляд. Холодный, пронзительный, смотрящий словно сквозь него. Алая оптика Мериды не мигающим взглядом сканировала его острые черты лица, пытаясь понять: что именно ему известно? Предакинг не был глупцом. Он умел связывать факты в единую цепь. Он был последним, кого она видела в ледяной пустоши Земли, и он же стал первым, кто встретил её после ДО столкновения с автоботами. Тогда она от кого-то бежала. От какого-то чудовища, которое трусливо скрылось, едва завидев Короля. Нечто, внешне напоминающее предакона, но чей запах ясно давал понять: это чужак. Не брат ему. Извращенная пародия на их род. — Что? — надавил Предакинг, не дождавшись ответа. — Об этом ты тоже предпочтёшь молчать? Мерида хранила молчание. Порой даже самый маленький зверь, зажатый в угол, под давлением инстинкта самосохранения бросается на врага, превосходящего его в разы. Убить — не убьет, но успеет оставить глубокие рваные раны. Предакинг методично загонял её именно в такой угол. Он ждал. Он требовал. — То странное существо, — заговорил мех, нарушая тишину. — Красное… Красное… Пылкое. Обжигающее. Пугающее. Воспоминания отозвались в сознании Мериды яркими вспышками боли. Она медленно прикрыла оптику и чуть отвернула голову, словно пытаясь физически закрыться от этих образов. — …Он что-то с тобой сделал? «Что-то?» — эхом отозвалось в мыслях Мериды. Она снова взглянула на Короля, и в этом взгляде уже не было пустоты — лишь горькая, острая насмешка над его неосведомленностью. Мерида ничего не ответила. Тишина между ними стала почти физически ощутимой, а её молчание — слишком красноречиво. — Я хотел ждать, пока ты завершишь свой цикл развития, — признался Предакинг. — Но то существо… я больше не видел его здесь. Сомневаюсь, что это был твой друг — я не знаю его. Она промолчала, но напряжение в её эм-поле стало осязаемым. — Я должен знать правду, — прогремел мех. — Я — твой Король. — Чтобы что? — вопрос вылетел из воколайзера резкий и цепкий. — Помочь? Ты ничем мне не поможешь. Предакинг внимательно просканировал её реакцию. — Шоквейв знает? — спросил он и по едва заметному вздрагиванию плечевых пластин понял ответ: — Не знает. — Если ты скажешь ему хоть слово, — голос Мериды стал неестественно ровным, ледяным, — ты перестанешь быть мне Королем. Предакинг нахмурился, пораженный этой внезапной угрозой. — Я вычеркнула из своей жизни создателя. Неужели ты думаешь, что не смогу вычеркнуть и тебя? В её линзах плескалось безумие. Чистейшее, неразбавленное сумасшествие. Он видел и чуял это каждой клеткой своего корпуса — она была не в себе. Мерида стояла на самом краю, и бездна уже тянула к ней свои руки. — Оставь меня в покое. Это не твое дело. Она манипулировала. Давила на самое больное, пытаясь перехватить контроль над ситуацией. Мерида видела, что он действительно сопереживает ей — как собрат, как дальний сородич, как единственный, кто был рядом в трудный час. И она безжалостно использовала эту привязанность против него самого. — Ты ведь знаешь, как ты мне дорога, и всё равно… — начал был Предакинг, но она оборвала его на полуслове. — Да, — легко, почти небрежно бросила Мерида. — И я повторю: это не твое дело. Предакинг нахмурился. Внутри него, подобно глухому рычанию, закипало недовольство, густо смешанное с обидой. Теперь сомнений не осталось: в ней пустило корни нечто чуждое. То, как она вела себя рядом с Опекуном, и то, какой становилась со всеми остальными — это были две разные личности, два несовместимых набора черт. Шелковая, покладистая, едва ли не ручная рядом с Шоквейвом — и колючая, ядовитая, готовая вцепиться в горло любому другому. Даже ему. Несмотря на то, что он буквально собирал её по частям. Несмотря на то, что защищал. Несмотря на то, что всё ещё видел в ней бэту, остро нуждающуюся в опеке. Это было несправедливо. Он этого не заслужил. Предакинг поджал шрамированные металлы губ и медленно обошёл её по дуге, словно опасаясь заразиться этим безумием, и зашагал прочь, тяжело печатая шаг. — Ты такая глупая, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Я никогда не был тебе врагом. Мерида проводила его ледяным взглядом, не проронив ни звука. Перед ней стоял огромный и опасный зверь, хищный правитель, способный сокрушать горы, — и сейчас он был беззащитно открыт перед ней. Он любил её как часть своего Прайда, как бэту, за которую, не раздумывая, отдал бы искру. Но Мерида была слишком изломана, чтобы оценить это великодушие. Его мудрость и безграничное терпение разбивались о возведенную ею стену, так и не найдя отклика. Но стоило тяжелым шагам Короля затихнуть вдали, как её захлестнуло жгучее, почти физическое сожаление. Она не должна была так с ним. Не имела права. И всё же… стоило ли удивляться этой холодности, если её искра была порождением искры Мегатрона? Того самого, кто выжигал миры, стирал в пыль целые расы и топил народы в агонии боли. Неужели это и есть её истинное «я»? Неужели семена жестокости, уже давшие всходы в её искре, со временем превратят её в подобие Мегатрона? Осознание того, что её собственная природа может оказаться страшнее любых теней, от которых она так отчаянно пыталась скрыться пугает. «Кукла, ты такое же чудовище, как я.»

***

Бамблби помогал Арси перетаскивать пустые кубы из-под энергона, когда системы зафиксировали сигнал о проникновении на охраняемую территорию периметра. Ультра Магнус в это время был поглощен расчетами: он сопоставлял остатки топлива и их боевую мощь, пытаясь понять — сумеют ли они отразить серьезную угрозу, если число прибывающих трансформеров возрастет еще. К счастью, на призыв пока откликнулись лишь автоботы и несколько нейтралов. Балкхеда вместе с остальными рэкерами Магнус отправил на стройку и патрулирование — уж больно шумными были эти солдаты; лучше пусть занимаются делом подальше от командного центра. Смоукскрин едва пришел в себя и еще нуждался в покое, но его неугомонная юная искра рвалась в бой — он жаждал быть полезным здесь и сейчас. Взгляд голубой оптики командующего переместился на Нокаута. Медик приводил в порядок отсек после Смоукскрина; стоило признать — свое дело он знал безупречно. Пока за ним не числилось никаких проступков, и хотелось верить, что десептикон действительно выбрал их сторону, а не просто выжидает момент для удара в спину. «Перевертыш» — последнее, что им сейчас был нужен. Будь здесь Рэтчет, им бы не пришлось так сильно полагаться на навыки этого щеголя. И были еще эти двое. Шоквейв и Мерида вели себя тихо, почти неприметно, но стремительно растущая фемка не внушала Магнусу ни капли спокойствия. Еще пару циклов назад она едва доставала Шоквейву до плечевого сегмента — что само по себе уже было внушительно, — но сегодня она вытянулась еще на добрый метр. При этом Мерида заметно потеряла в массе: корпус стал сухим и тонким, линии — острее, а черты — агрессивнее. Острая нехватка энергона давала о себе знать. Она проводила в оффлайне пугающе много времени, но даже в условиях дефицита топлива Шоквейв регулярно переливал ей часть собственной порции. Выглядело ли это как акт милосердия? Для Ультра Магнуса это выглядело подозрительно. Подобная самоотверженность в корне противоречила натуре холодного, расчетливого ученого десептиконов. Командующий не верил в бескорыстие врага — за этой «заботой» он видел лишь долгосрочную инвестицию в нечто крайне опасное. В нечто, что росло прямо у них под присмотром, обретая пугающие формы. — Ультра Магнус, сэр, — обратился к нему Бамблби. — Датчики зафиксировали движение в секторе А-2. Разрешите отправиться на проверку. — Отставить, солдат. Оставайся на базе, — отозвался Ультра Магнус, не отрываясь от монитора. — Я проверю сектор сам, заодно проинспектирую работу рэкеров. Желтый разведчик не собирался спорить. Он уже готов был вернуться к своим обязанностям, когда заметил движение со стороны лабораторий: к ним направлялся Шоквейв. Шел медленно, властно и пугающе вальяжно. Однолинзовый десептикон явно шел на встречу с командующим лично. — Мне необходимо посетить одну из моих лабораторий в секторе А-1, — ровно сообщил мех в темно-фиолетовой броне. — Доступ внутрь ограничен моим персональным кодом. Ультра Магнус уже не раз сопровождал его к подобным объектам. Системы безопасности заброшенных комплексов были верны лишь своему создателю, признавая исключительно шифр ученого — и Шоквейв прекрасно осознавал свою значимость. Магнусу, как бы его ни раздражала эта необходимость, не оставалось ничего другого, кроме как дать добро. — Позвольте мне сопроводить его, — Арси подалась вперед. В её голосе прозвучало нечто большее, чем простое служебное рвение. Командующий знал: у фемки были к ученому давние, опаляющие искру счеты. Дай ей малейший повод — и она не упустит шанса замкнуть цепь возмездия. Шоквейв тоже это понимал. Насколько бы он ни был огромен и пугающе эффективен в бою, к миниатюрной автоботке он относился с необъяснимой осторожностью. Боялся ли он её? Вряд ли. Но Арси была слишком быстрой, слишком непредсказуемой и алогично живучей — комбинация факторов, которая лишала Шоквейва привычного хладнокровия. — Позволяю, — коротко кивнул Ультра Магнус. — Мерида идет со мной, — отрезал Шоквейв, не допуская возражений. Заметив хмурый, вопросительный взгляд командующего, он ровно пояснил: — Мне потребуется её летная альт-форма для транспортировки оборудования. Услышав свое имя, фемка лишь лениво приподнялась с платформы в глубине лаборатории, но тут же бессильно повалилась обратно. Арси заметно помрачнела, и в её оптике мелькнула тревога. Шоквейв видел это насквозь. Автоботка питала к его подопечной иррациональную привязанность, продиктованную жалостью — дефектом, столь характерным для их фракции. И именно это делало Мериду идеальным щитом. Если непредсказуемая и агрессивная Арси всё же решит вырвать ему искру, присутствие «бэты» её парализует. С точки зрения морали поступок был низким, но логика выживания в тылу врага требовала от ученого предельной прагматичности. «Я слежу за тобой» — этот безмолвный лозунг застыл в воздухе, читаясь во взгляде каждого присутствующего. — Мерида, — позвал Шоквейв, не оборачиваясь. — На выход. — М-н-х… — донеслось из глубины лаборатории глухое ворчание. Ультра Магнус никогда не считал Мериду прямой угрозой, но и спокойствия рядом с ней не знал. Истинная причина этой тревоги открылась ему лишь сейчас, когда она медленно выступила из тени, устало потягиваясь манипуляторами к потолку. Под светом ламп её темно-серая броня — лишенная массивных пластин, пугающе лаконичная, облегающая протоформу — казалось, не отражала, а поглощала сияние. Когда она вытянула руки вверх, её силуэт стал еще длиннее, еще выше. Внутри Магнуса шевельнулось инстинктивное предупреждение: он ощутил это доминирующее «нависание». Пусть она была тоньше в плечевых сегментах и вряд ли могла тягаться с ним в грубой мощи, её габариты уже внушали невольный подозрительный и недоверчивый трепет. Сама её суть казалась командиру угрожающей — это была сила, пока еще дремлющая, затаившаяся, но замершая в ожидании своего часа. Арси ощутила почти физическое давление, исходящее от этой фигуры. Мерида теперь сравнялась ростом с самим Ультра Магнусом. Это не сразу бросалось в оптику — командующий был шире, массивнее и внушительнее в объеме, — но когда они оказались бок о бок, стало очевидно: в длине корпуса она ничуть ему не уступала. Шоквейв не упустил из виду внезапную настороженность автоботов. Он понял: Арси разгадала его план по использованию Мериды в качестве «предохранителя». Что ж, это было даже к лучшему. Она не глупа. А главное — она не самоубийца, чтобы совершать необдуманный выпад в такой ситуации. Напряженное молчание затянулось, становясь почти осязаемым. Теперь это был не просто конвой — это был хрупкий и опасный паритет между тремя бойцами, каждый из которых ждал ошибки другого. Магнус непроизвольно сжал протезированную клешню, и та отозвалась резким металлическим клацаньем. Шоквейв в этот момент бесстрастно анализировал траектории возможных угроз. И лишь Мерида оставалась в неведении. Она искренне не понимала, почему воздух вокруг вдруг стал таким тяжелым, а взгляды окружающих — столь многозначительными Она первой перешагнула порог базы. Там, на открытом пространстве, распластав огромные крылья и греясь под скупым кибертронским солнцем, их ждал Предакинг в своей звериной форме. Пластины древнего охотника полыхнула огнем, когда он вскинул голову. Они замерли. Взгляд Мериды встретился с золотистыми линзами Короля Предаконов. В этом столкновении взглядов не было ни приветствия, ни тепла — лишь холодное узнавание. Через секунду оба они, словно по команде, демонстративно отвернулись друг от друга. Следом вышел Шоквейв. Он остановился, зафиксировав этот жест обоюдного отчуждения. Его единственный окуляр медленно переводился с застывшей фемки на бьющий хвостом по песку ящера. — Вы перестали ладить? — сухо спросил ученый. Мерида не ответила. Она стояла неподвижно, глядя куда-то вдаль, в сторону пустых каньонов. Гляделки продолжались в полном безмолвии. Ни единого слова, ни звука — лишь тихий гул систем охлаждения и свист ветра, поднимающего пыль с мертвых пустош, нарушали тишину. Для Предакинга она была сородичем, который отверг его силу. Для Шоквейва — творением, которое начало проявлять слишком много непредсказуемой воли. А Ультра Магнус, идущий позади и не сводящий глаз с этой группы, видел лишь тикающую бомбу. Потенциальную катастрофу, которая могла начаться с одного неосторожного слова. Арси вела их вперед, её взгляд постоянно сканировал горизонт в поисках угроз. Мерида следовала за ней, бесстрастно глядя на развалины некогда великих городов. Её процессор, казалось, застыл, отражая лишь руины — такие же мертвые и пустые, как её собственные мысли. Замыкали шествие Шоквейв и Ультра Магнус. Энергетический браслет на манипуляторе ученого предупреждающе искрился с каждым шагом. Стоило Шоквейву отклониться от курса или отойти от Магнуса чуть дальше положенного, и токовый удар в искру прекратил бы его функционирование. Отличное приспособление — лаконичное, эффективное. Шоквейв сам разработал его прототип, и видеть его на собственном корпусе было высшей степенью логического завершения цикла. Автоботы верили в чудеса. Магнус и его фракция жили мечтой: планета ожила, ядро бьется, скоро начнется великое восстановление. Они представляли, как из недр поднимутся новые Искры, как в небе появятся торговые суда, а пустоши покроются кристаллами чистого энергона. Они видели возрождение там, где Шоквейв видел лишь агонию. Мечтать было можно, но реальность оставалась непоколебимой. Планета была безжизненна. Запустить ядро — не значит вернуть жизнь. Кибертрон кишел падальщиками и каннибалами, одичавшими механизмами, чей разум давно превратился в набор простейших программ поглощения. Но самое страшное скрывалось в микроскопическом масштабе. Трупная инфекция. Токсин, который вырабатывался разлагающимися за миллионы лет пластами металла и отравленного энергона. Эта инфекция была подобна медленной ржавчине. Шоквейв знал о ней всё — и одновременно не знал ничего. Он не нашел лекарства, не знал, как очистить поверхность целой планеты от этого «яда мертвых». И он находил мрачное удовлетворение в том, что автоботы даже не подозревают о масштабах катастрофы. Они думали, что строят новый мир, а на деле лишь копали общую могилу. Мерида вдруг остановилась, её датчики уловили странную вибрацию почвы. Она посмотрела вниз, на серую пыль, которая начала медленно закручиваться в крошечные воронки. Она замерла перед входом в заброшенное здание, с подозрением оглядывая истерзанный фасад. Древние перекрытия жалобно стонали под порывами ветра; казалось, стоит сделать шаг — и эта махина рухнет, погребая их под тоннами ржавого шлака. Арси, полагаясь на свою легкость и маневренность, уверенно нырнула в узкий, темный зев коридора. Но когда Мерида уже занесла ногу, чтобы последовать за ней, тяжелая ладонь Шоквейва легла ей на плечо. Он не произнес ни слова, лишь едва заметно качнул головой, запрещая вход. В Мериде не было страха перед замкнутыми пространствами — инстинкт, заложенный в её Искру самим Мегатроном. Эта Искра была рождена в удушающей тьме шахт Каона, под чудовищным давлением миллионов тонн породы. Мерида была создана для глубины, а не для высоты. И не подозревала, что может застрять из-за своих габаритов. Несмотря на наличие крыльев (которые, как убедился Шоквейв еще во время её «розового» периода, были лишь съемным модулем), её основной скелет выдавал в ней чистого каонца. Массивный верх, широкие раздвоенные ступни для устойчивости на вибрирующем грунте, мощные предплечья и огромные ладони с длинными пальцами — всё это было наследием рабочего класса. Даже её маленькая относительно корпуса голова и специфическое строение шейных шарниров были оптимизированы для выживания в тесноте. Шоквейв был почти уверен: на ярком свету пустошей она видит чудовищно плохо. Её оптика, настроенная на минимальный световой поток, наверняка болезненно реагировала на скупое солнце Кибертрона. Но здесь, в полумраке руин, она была в своей стихии. Её датчики движения, высокочувствительные к малейшим толчкам породы, сейчас работали на полную мощность, «ощущая» здание всеми фибрами своего первичного кода создателя. Мерида отошла к стене, игнорируя взгляд Опекуна. Её внимание привлекли старые записи и огромные плакаты, лозунги на которых давно выцвели под влиянием времени. Любопытство — это неуемное качество молодой Искры, и оно взяло верх. Заметив в углу огромный плоский квадрат, бережно укрытый плотной, тяжелой тканью, она потянула за край. Защита с шелестом упала на пол, подняв облако серой взвеси и стружки, привлекая внимание двух мехов. Шоквейв и Ультра Магнус синхронно перевели взгляды на неё — алый и синий окуляры замерли на одном и том же объекте. С полотна на них смотрел Оптимус Прайм. Портрет был выполнен в героической манере: благородный разворот плеч, мудрый взор, символ автоботов, сияющий на броне. Мерида застыла. Она не знала, кто этот мех. Глифы на аяконском диалекте, каллиграфически выведенные под портретом, были для неё лишь набором красивых закорючек. Но глубоко внутри, там, где пульсировала Искра Мегатрона, что-то шевельнулось. Чудовищная, необъяснимая неприязнь к этим ярко-голубым линзам затопила её системы. В целом… ей просто не нравился этот цвет. Слишком чистый. Слишком правильный. Слишком «холодный» по сравнению с привычным ей багровым свечением ее собственных линз. — Кто это? — её голос прозвучал негромко, но в пустом зале он отозвался многократным эхом, дробясь о высокие своды. Ультра Магнус невольно выпрямился, его манипулятор едва заметно коснулся алой эмблемы на груди. Для него этот портрет был святыней, живым напоминанием о временах чести и долга. Шоквейв же замер, уподобившись изваянию из фиолетового металла. Его единственный окуляр мерно пульсировал, фиксируя малейшую перемену в поведении Мериды. Ученый ждал: проснется ли в ней «память кода» или его методы воспитания окажутся сильнее? Вспыхнет ли в ней ярость предков или победит абсолютное безразличие? — Оптимус Прайм, — произнес Магнус с тяжелым, почти осязаемым благоговением. Мерида склонила голову набок. В этом жесте проскользнуло нечто… хищное. Оценивающее. Словно она присматривалась к уязвимым местам в броне незнакомца. — М-м-м, — она бесстрастно отвернулась от портрета, словно перед ней был не великий лидер нации, а груда бесполезного лома, загромождающая проход. — Ясно. Она двинулась вглубь заброшенного зала, и её тяжелые шаги гулко разлетались по запыленному полу. Здесь, в руинах величественного и «чистого» Иакона, она чувствовала себя чужеродным элементом, опасным вирусом в стерильной системе. Шоквейв едва заметно вскинул голову — «умница». Самую разрушительную черту её искры — хаотичную вспыльчивость — он почти сумел обуздать, заменив её холодным расчетом. — Каон далеко отсюда? — спросила Мерида. Её голос эхом заметался под высокими сводами, заставляя Магнуса невольно вздрогнуть от самой постановки вопроса. — Я хочу увидеть этот город. — Четыре цикла пути по магистралям на средней скорости, — после короткой, нехарактерной для него заминки ответил Шоквейв. Далеко. Иакон, судя по архивным записям и рассказам, когда-то был колыбелью науки и сияющей столицей, величественной в своей чистоте. Но для Мериды он оставался чужим, выхолощенным местом, лишенным жизни. Её искра тянулась к иному. Место активации Мегатрона — Каон. Родина её создателя — Каон. Цитадель, где Шоквейв возводил свои первые лаборатории — тоже Каон. Этот город стал первым шрамом в бесконечной войне за власть. Город удушливого дыма, скрежещущей стали, гладиаторских арен и закопченных рабочих кварталов. Место, где всё началось в ярости — и где всё закончилось в огне. Мерида молча шла впереди, пытаясь отвлечься хоть на что-то, пока Ультра Магнус и Шоквейв медленно следовали за ней. Один бдительно сторожил другого, в то время как второй методично собирал материалы для исследований. Внезапно фемка ощутила странную, необъяснимую сырость, пропитавшую воздух, хотя сектор оставался прежним. Она замедлила шаг. Её электромагнитное поле, куда более чувствительное, чем оптические сенсоры, обнаружило невидимую угрозу раньше, чем процессор успел её классифицировать. Мерида замерла, навострив антенны. Она медленно поворачивала голову, пытаясь вычленить в тенях заброшенного зала причину своей тревоги, но пространство казалось обманчиво пустым. — Мерида, — голос Шоквейва прозвучал достаточно резко, чтобы заставить даже Арси вздрогнуть, которая возвращалась из разведки периметра. — Ты ушла слишком далеко. Возвращайся в строй. Но она не шелохнулась. Сенсоры буквально кричали о чужом присутствии — явном, близком, почти осязаемом. Но зрение всё еще пасовало перед звенящей пустотой, не в силах сорвать маскировку с того, что затаилось во тьме. Её мучил единственный вопрос: происходит ли это наяву или это лишь системный сбой в её собственном разуме? Было ли это предчувствие реальной угрозы или рожденный страхом фантом — отголосок «красного пламени безумца»? Неужели она окончательно сошла с ума, и её поврежденная искра начала транслировать кошмары в реальность? — Мерида? — в вокалайзере Шоквейва прорезалась ледяная настороженность. Этот тон не обещал ничего хорошего. — Немедленно в строй! В тот краткий миг, когда она начала разворачиваться, датчики температуры зафиксировали чужой жар буквально в метре от корпуса. Рефлекс сработал быстрее мысли: едва горячее дыхание лизнуло чувствительные шейные сегменты, Мерида вскрикнула от испуга и наотмашь полоснула когтями по пустоте. Острые лезвия с лязгом распороли невидимую преграду. Пространство пошло рябью, воздух наполнил захлебывающийся, полный боли инсектиконский визг. Маскировка охотника осыпалась бесполезными искрами. Автоботы мгновенно вскинули оружие, а Шоквейв так и замер с протянутым манипулятором, не успев дотянуться до подопечной. Мерида же в ужасе смотрела на возникшего из небытия врага — «это что такое?» Перед ней стоял огромный, массивный инсектикон. Хищник судорожно хрипел, а его броня на глазах заливалась ярким энергоном из глубокой рваной раны, которую она только что нанесла. — Арси! — выкрикнул Ультра Магнус. — В бой! Процессор Мериды захлебнулся в хаосе команд, но корпус принял решение за неё. Поддавшись первобытному инстинкту выживания, она совершила резкий выпад, едва разминувшись с клацающими челюстями хищника. Снова рывок в сторону, еще шаг назад — стремительно и плавно. Раненый инсектикон в ослепляющей ярости размахивал манипуляторами, рассекая воздух в считанных сантиметрах от её пластин, но Мерида, ведомая древним кодом и обострившимся чувством ритма, уклонялась от каждого удара. Когда автоботы открыли огонь, грохот выстрелов, отозвавшийся эхом от сводов, напугал её сильнее, чем сам враг. Мерида оступилась. Этой секундной заминки хватило хищнику: инсектикон мертвой хваткой вцепился в её шею, впиваясь когтями в сочленения брони. Тяжесть двух сцепившихся тел стала критической для изъеденного временем пола. Древние плиты под ними с оглушительным треском лопнули, и оба — охотник и его жертва — рухнули в разверзшуюся под ними пропасть. -!!! Ультра Магнус первым подлетел к краю разлома. Заметив внизу копошащуюся массу — корпус инсектикона, он мгновенно трансформировал манипулятор в орудие и взял цель на мушку. Однако тяжелая ладонь Шоквейва легла на ствол, силой заставляя опустить оружие. Ученый смотрел вниз с ледяным спокойствием — он видел то, чего не заметили остальные. Он верил в адаптивность своей подопечной и в несокрушимое наследие искры своего Лорда. Она не могла пропасть. Арси замерла, не сводя прицела с цели, но… поднимавшийся внизу силуэт инсектикона выглядел странно обмякшим, почти безжизненным. Когда пыль осела, взорам отряда предстала Мерида. Она поднималась из руин, удерживая тушу хищника на своих плечах, словно жуткий трофей. С глухим, тяжелым лязгом она сбросила увесистый корпус врага к ногам командующего. В этот момент её когтистый манипулятор, по локоть ушедший в сочленения брони инсектикона, с влажным, хлюпающим звуком вышел из смертельной раны, извлекая обрывки разорванных кабелей. Она взглянула на свои руки — и в её оптике отразился истинный ужас. Энергона было слишком много. Память захлестнула её ледяной волной: перед глазами всплыли пустые, остекленевшие взгляды павших мехов и фемок, что грудой мертвых тел лежали на «пиршественном столе» Каракса. Она словно наяву увидела, как тот не брезгует пить остывающее топливо прямо из растерзанных дезактивированных корпусов. Тот кошмар ожил. Потухший Т-образный взор инсектикона теперь смотрел на неё с издевкой, будто нашептывая, что она может утолить жажду его энергоном. Ведь она уже грешила этим… шла на этот низкий, паразитарный поступок ради выживания. «Подумай над своим поведением, Кукла. Не забудь поесть.» В диком испуге Мерида принялась лихорадочно встряхивать руку, пытаясь избавиться от липких, сгустившихся капель, словно от смертельного яда. Окружающий мир перестал для неё существовать: она не видела ни застывших в оцепенении автоботов, ни тяжелого, оценивающего взгляда Шоквейва. — Нет-нет-нет! — шептала она, срываясь в бред. В судорожном порыве она отступила назад и оступилась, вляпавшись в расползающуюся синюю лужу, натекшую из дезактивированного корпуса инсектикона. В зеркальной поверхности пролитого энергона, среди бликов кибертронского неба, ей снова померещилось знакомое багровое сияние. В этой синеве вспыхнул ледяной блеск голубых линз Каракса. Он смотрел на неё из отражения, и его голос, сочащийся насмешкой, отчетливо прозвучал в её сознании: «Нет, Кукла. Это ты виновата. Только ты». Мерида застыла, не смея пошевелиться, глядя в эту лужу, ставшую окном в её личный Ад. Весь её триумф, вся её сила испарились, оставив лишь сломленную искру, запертую в круговороте вины и галлюцинаций. Она стояла над поверженным врагом, застыв каменным изваянием. Её рука до самого локтевого сгиба были окрашены в густой, темно-синий энергон инсектикона — липкий, остывающий и пугающе реальный. Она смотрела на это багровеющее в тени предплечье с непередаваемым ужасом. Но в её процессоре пульсировала мысль не о смерти хищника, а о Старскриме. О том, что где-то там, в глубинах красного корабля, он, возможно, так же истекает жизнью, орошая холодный металл палубы своим энергоном. В диком испуге, граничащем с помешательством, Мерида принялась лихорадочно встряхивать манипулятор. Она пыталась сбросить с себя эти тягучие сгустки, словно это была не кровь врага, а яд, проникающий под обшивку. Мир вокруг перестал существовать: ни прицелы автоботов, ни тяжелое присутствие Шоквейва больше не достигали её сознания. — Мерида, — позвал Шоквейв. Но его голос, обычно четкий и холодный, превратился в невнятный гул, тонущий под толщей воды. Мерида больше не принадлежала себе. Реальность вокруг неё начала расслаиваться, как старый металл под воздействием кислоты. Мир Кибертрона — серый, индустриальный, твердый — вдруг стал податливым и липким. Ей казалось, что воздух вокруг густеет, превращаясь в ту самую красную взвесь, которой дышал Каракс. — Мерида! — более властно, стремясь пробить её ментальные щиты, повторил ученый, сокращая дистанцию. Его шаги отозвались в её сенсорах не стуком по металлу, а хлюпаньем по плоти. Она видела, как он подходит, но вместо единственного окуляра Шоквейва ей мерещилась бездонная пасть, готовая поглотить. «Ты купила своё спокойствие его муками. Ты стерла его из логов, чтобы не краснеть перед создателем? Чтобы не признаваться в собственной слабости? Твоя гордость — это его смертный приговор! Признай, моя Куколка, ты пыталась забыть о Старскриме.» Рассудок плавился. Мерида чувствовала, как по внутренней стороне её брони словно ползают мириады насекомых — это её собственные датчики сходили с ума от фантомных прикосновений. Ей казалось, что синий энергон на руке превращается в багровую плесень, которая прорастает сквозь швы манипулятора, пуская корни прямо в искру. Она судорожно хватала ртом воздух, в котором она не нуждалась физический, и каждый её вдох сопровождался звуком хриплого, надрывного стона органического корабля. Стены руин вокруг неё начали пульсировать в ритм её зашкаливающему безумию. Мир окончательно сжался до одной точки — до той самой лужи энергона, которая теперь казалась ей бесконечным океаном боли, в котором она сама оставила Старскрима. Она уже не слышала Шоквейва. Она слышала только смех. Тот самый смех, который отрицал её право на искупление: «Предатель! Предатель!» — Мерида. Шоквейв коснулся её предплечья — жест, призванный вернуть её к реальности, стал роковой ошибкой. Весь её корпус, натянутый до предела, ответил мгновенно. В алом моноокуляре опекуна ей на долю секунды снова почудился эпицентр того самого красного ада, из которого она так отчаянно пыталась сбежать. Ментально. -!!! Мерида издала звонки, надрывный и вибрирующий рык. Светлый металл лицевой пластины исказился в гримасе первобытной ярости; она обнажила острые клыки, превращаясь в загнанного зверя, защищающего свою жизнь. Этот протяжный первоботно-шипящий звук оборвался резким, неконтролируемым взмахом когтистого манипулятора. И острые лезвия с визгом распороли толстую броню Шоквейва, оставив на его честплейте четыре глубокие горизонтальные борозды. — … Мерида рывком пришла в себя. Пелена безумия спала так же внезапно, как и накрыла, оставив после себя лишь выжженную пустоту и ледяной, парализующий ужас. Шоквейв стоял в метре от неё — неподвижный, монументальный и пугающе безмолвный. Он медленно накрыл манипулятором свежую рану на груди, из которой между пальцами начал сочиться темный энергон. Повреждение не было критическим, но сам факт его существования казался чем-то невозможным, кощунственным нарушением самой логики их иерархии. Мерида замерла, полностью раздавленная осознанием содеянного. Она посмотрела на свои руки — на эти длинные, неестественно заостренные пальцы, всё еще испачканные в липкой, остывающей синеве инсектикона. Теперь к ней примешивались с выдранной стружкой фиолетового цвета брони её опекуна. В алой оптике фемки читался немой крик: она искала защиты, но сама же ударила того, кто был её единственной опорой в этом жестоком мире. — Мерида, — голос Шоквейва остался прежним: спокойным, холодным, лишенным даже тени гнева. Он медленно протянул к ней раскрытую ладонь — беззащитный и в то же время абсолютно властный жест. — Тише. Успокойся. — Это я виновата, — едва слышно выдавила она. Признание сорвалось с её губ, как сухой шелест осыпающегося металла. Ультра Магнус следил. Анализировал. Его лицо застыло в хмурой гримасе, а энергоприемник был едва заметно приоткрыт от осознания ужаса, на что он закрывал оптику до этого дня. Он смотрел не на мертвого инсектикона, а на ту, кто его сразил. Мерида стояла неподвижно, затерянная в лабиринте собственного непонимания. Она опустила взгляд на ладонь, с которой медленно, тяжелыми каплями стекал густой энергон хищника. В её оптике не было и тени торжества — лишь оглушительная, ледяная пустота первого осознанного убийства. «Кукла, горжусь тобой, моя малышка…» Но хуже всего было другое: она напала на опекуна. На того самого Шоквейва, ради которого она была готова на всё; чьего одобрения искала с фанатичным упорством, к кому тянулась с почти болезненной, ненормальной преданностью. Она обожала его так искренне, что эта привязанность казалась ей единственной незыблемой истиной в разрушенном мире. Но мгновение назад, поддавшись безумию, она вскрыла его броню, даже не дрогнув оптикой. Она смотрела на рваные борозды на груди Шоквейва и понимала: в этом слепом прыжке она переступила черту, за которой нет возврата. Самый страшный кошмар Мериды воплотился в реальность — она теряла контроль над собственным корпусом. В этот миг Магнус ощутил нечто большее, чем просто финал короткой схватки. Он словно почуял ледяное дыхание опасности, исходящее от застывшей фигуры фемки, — предвестник того мрачного будущего, которое обещало её существование. Эта внезапная настороженность командира автоботов не укрылась от единственного окуляра Шоквейва. Ученый зафиксировал смену атмосферы с той же бесстрастностью, с какой фиксировал капающий на пол энергон. Идеальная машина для дезактивации. Солдат с вшитым кодом абсолютной покорности. Тень Мегатрона, обретшая собственную волю, которой он всё еще надеялся управлять. Всё это, слой за слоем, начало проступать сквозь напускную детскую хрупкость Мериды. Смерть инсектикона стала тем самым ключом, который с лязгом провернулся в замке её истинной природы, высвобождая то, что слишком долго дремало под спудом навязанной морали и страха. Это было неоспоримо. Для Шоквейва настал момент долгожданного триумфа. «Опасно», — синхронно пронеслось в процессорах обоих командиров. Но если для Магнуса эта мысль отозвалась тревожным набатом, то для Шоквейва она стала высшим подтверждением его успеха. Проект, который он взращивал в стерильной тишине лабораторий, наконец-то показал свои клыки. Однако за холодным торжеством ученого скрывалось иное, более острое наблюдение. Шоквейв физически ощутил, как из его пальцев неумолимо выскальзывает поводок контроля; как он стремительно теряет власть над тем, чем еще недавно распоряжался безраздельно. Его труд обретал собственную волю — хаотичную, изломанную и абсолютно непредсказуемую. — Мерида, — вновь позвал Шоквейв, вкладывая в голос всю тяжесть своего непререкаемого авторитета. — Это я виновата… Я. Это всё я… — её голос превратился в бессвязный, зацикленный шепот, не оставляющий места ни для команд, ни для логики. Мерида отступала. Паника, смешанная с первобытным ужасом перед собственной сутью, гнала её прочь. Видя это, Арси убрала оружие и сделала пару осторожных шагов навстречу, стремясь помочь или хотя бы заговорить, но фемка лишь сильнее вжалась в пространство. Она бежала не от автоботов и не от холодного взгляда опекуна — она бежала от правды, что липла к её пальцам вместе с густым синим энергоном. Словно затравленный зверь, Мерида рванула с места. Достигнув высокого скалистого выступа, она использовала его как трамплин. Резкий, скрежещущий грохот трансформации разорвал тишину, и в следующее мгновение тяжелый темно-серый истребитель, взревев форсажем, устремился ввысь. Она скрылась в серых облаках Кибертрона, уносясь в никуда — лишь бы подальше от тех, кто стал свидетелем её падения и её страшного триумфа.

Двигатели надрывно выли, выжимая максимум, но Мерида не чувствовала скорости. Ей казалось, что она застыла в густом красном киселе, а за каждым облаком, за каждым выступом парящих руин на неё смотрят тысячи оптограней. Павшие, убитые, растерзанные — те, чье топливо она когда-то была вынуждена поглотить, чтобы не погаснуть самой. Их беззвучное осуждение давило на корпус сильнее, чем перегрузки. «Это я виновата. Я виновата. Я.» Она видела их лица в изгибах облаков. Смех Каракса, искаженный помехами связи, бил по ней со всех сторон. Мерида резко заложила вираж, пытаясь стряхнуть этот морок, но лишь сильнее погружалась в пучину ПТСР. В какой-то момент реальность окончательно поплыла. Впереди, там, где багровое зарево заходящего солнца касалось горизонта, она увидела его. Среди рваных туч отчетливо проступил массивный, пугающе знакомый силуэт. Широкие плечи, властная осанка и холодный блеск серебристой брони. Мегатрон. Её Создатель. Он стоял на невидимом мостике прямо в небесах, сложив руки на груди, и смотрел на неё — не с любовью и не с гневом, а с ледяным, разочарованным презрением. — Мой Лорд! — вскрикнула она в эфир, и её вокалайзер сорвался на визг, полный отчаяния. Она рванулась к этому фантому, протягивая манипуляторы, готовая упасть к его ногам, покаяться, лишь бы он прекратил этот кошмар. Но чем ближе она подлетала, тем быстрее рассыпался образ. Фигура Лорда десептиконов превращалась в пепел и дым, а вместо его взглядом на неё смотрели пустые глазницы падших, чей энергон она поглотила. — Не уходите! Пожалуйста, только не вы! — Мерида сорвалась в крутое пике, едва не теряя управление. Ей чудилось, что её собственные крылья окрашиваются в кроваво-красный цвет, а под ними, на поверхности планеты, вместо руин Иакона разверзаются бесконечные гладиаторские арены Каона, где тысячи голосов скандируют одно лишь слово: «Позор!» Она была одна в этом небе. Совершенно одна со своим безумием, преследуемая призраком великого создателя, который, даже будучи галлюцинацией, не желал протянуть ей руку помощи. Каждый оборот турбин отзывался в её сознании пульсирующим ритмом: «Ты ударила его. Ты ударила Альфу!». Ужас от потери контроля был острее, чем страх перед смертью. Она до сих пор чувствовала, как металл Шоквейва — её опекуна, её защиты — поддается её ярости. — Нет, я не хотела… Я не… — хрипела она в закрытый канал связи, захлебываясь статическими помехами. В разрывах туч ей мерещились силуэты — живые и нет. Знакомые и чужие. Смех и принятие. Прошлое — настоящее. Будущее — лживое. Настоящее — галлюциногенное. Лик Лорда, величественный и страшный, возникал прямо по курсу средь облаков. Его голос, усиленный громом, гремел в её процессоре: «Какое же ты разочарование». Мерида закружилась в петле, пытаясь уйти от этого голоса, но небо смеялось над ней. Облака принимали очертания Шоквейва — гигантского, холодного, с распоротой грудью, из которой искрились разорванные провода, а стекающий энергон затапливал весь Кибертрон. Ей казалось, что её оптику живет своей жизнью. Она смотрела на приборную панель в кокпите, и ей виделось все подряд — от живых до мертвых и от знакомых до чужаков. Мерида больше не была хозяйкой своей альт-формы. Она была лишь запертым внутри зрителем, наблюдающим за тем, как зверь внутри неё рвёт на части всё, что ей дорого. Мерида не знала, сколько времени провела в небе, прежде чем системы навигации окончательно ослепли от помех. Она рухнула — иначе это приземление было не назвать — в глубокий каньон, затерянный в тени ржавых скал. Здесь, между обломками древних конструкций, застоялись ядовитые лужи, оставшиеся после недавних кислотных дождей. Трансформировавшись, она едва удержалась на сервоприводах. Её процессор пульсировал, выжигая изнутри всё, кроме одной-единственной одержимой мысли: грязь. Синий энергон инсектикона теперь казался ей не просто жидкостью, а живой инфекцией, едкой кислотой, которая вгрызается в её металл, клеймит её, окончательно превращая в ту, кем она больше всего боялась стать. Но стала. Мерида упала на колени перед небольшим провалом, в котором мутная жидкость зловеще пенилась от высокой концентрации химикатов. Не раздумывая ни секунды, ведомая лишь желанием содрать с себя этот позор вместе с краской, Мерида по локоть окунула манипуляторы в едкую среду. — Смыть… нужно смыть… — шептала она, срываясь на хрип. Она принялась исступленно тереть левое предплечье правым, сдирая невидимые пятна. Мерида не чувствовала, как кислота вступает в яростную реакцию с покрытием: в её широко раскрытых, обезумевших линзах синева всё еще была там — яркая, неоновая, обличающая. Она терла сильнее, до скрежета, до искр в первичной броне, которая жалобно «стонала», посылая в процессор сигналы о критических повреждениях. Темно-серый матовый металл предплечий до самых локтевых отростков начал шипеть и плавиться. Краска вздувалась пузырями и слезала грязными лоскутами, обнажая светлый, девственно-серый металл каркаса, но Мерида лишь ускоряла движения. Едкая жидкость уже начала разъедать верхние слои обшивки, впиваясь в оголенные нейропаты и вызывая каскад системных ошибок. Но для неё этот физический ожог был ничем по сравнению с тем пламенем, что выжигало её изнутри. «Не убежишь, Кукла. Я ведь знаю» — Не знаешь… Ты ничего не знаешь! — кричала она, обращаясь к фантомному следу. — Я не боюсь тебя! «Ха-ха… Ну, конечно.» Казалось, что под слоем краски скрывается взгляд Каракса, и если она раздерет себя до основания, до самой протоформы, то, может быть, наконец станет чистой. Жидкость в пруду окрасилась в грязно-серый цвет от её собственной слезающей брони, но в бреду ПТСР она видела лишь бесконечный океан энергона. «Мегатрону ты не нужна оказалась. Логично ведь?» — … Её пальцы уже едва слушались, поврежденные коррозией, но она продолжала исступленно терзать манипуляторы, превращая изящную броню в рваное, обожженное месиво. «И Шоквейву тоже. Я ведь говорил тебе, малышка…» Мерида металась по тесному дну каньона, словно пойманный в клетку зверь. Она ходила взад-вперед, меряя шагами узкую полоску металла, и тревожно заламывала изуродованные пальцы. Ей казалось, что скалы вокруг не просто стоят — они медленно сдвигаются, превращаясь в тесные стены отсека красного корабля. «Он тебя не любит. А вот я бы любил… Как бы я любил тебя, если бы только подчинилась. Разве это трудно?» Пространство сжималось до точки, вытесняя воздух, оставляя лишь удушливую, едкую тишину. Она с силой массировала виски, вжимая ладонями так, что металл жалобно постанывал под пальцами. Мерида пыталась собраться, зацепиться за остатки здравого ума, прийти в себя, но разум напоминал разлетающийся на осколки кристалл. Чем отчаяннее она боролась за рассудок, тем стремительнее соскальзывала в бездну. — Прекрати… тише… это просто шум, — шептала она, но собственный голос казался ей чужим. А потом пришел смех. Сначала тихий, едва различимый в свисте ветра. Он начал нарастать, отражаясь от камней со всех сторон. Это был издевательский, хриплый хохот, пропитанный багровой ненавистью. Мир вокруг начал менять полярность. Серые скалы Кибертрона, небо, собственные руки — всё начало заливаться тягучим, тревожным красным цветом. Это был не свет заката, а пульсирующий цвет тревоги, цвет открытой раны органики. Каждый блик на металле теперь казался синим глазом кибергитануса, следящим за ней. Каждый выступ — когтем, готовым вскрыть её. «Абсолютное разачарование… Разве ты можешь быть Лидером? Десептиконы не примут такую грязь, как ты.» Она зажмурилась, но красный цвет был уже внутри её процессора. Он пропитал оптические кабели, он окрасил её мысли. В этом кровавом мареве она видела силуэты: падение истребителя, вспышку своего же яростного удара и неподвижный взгляд Шоквейва. — Хватит! — вскрикнула она, вцепляясь в собственные предплечья, где кислота уже проела глубокие каверны. «Да и зачем тебе? Неужели ты не хочешь тишины? Я все буду за тебя решать. Тебе остается только быть со мной и ублажать. Всего-то!» Но мир продолжал пульсировать в ритме её испуганной искры, окрашивая её безумие в багровый цвет, от которого невозможно было ни убежать, ни спрятаться. И лишь мысль, что все можно вернуть, если вернет Старскрима стало окончательным безумием. В линзах, лишенный здравого разума — широко распахнутых и лихорадочно мерцающих, больше не было страха. Прежний алый — цвет пылкой натуры ее искры, оттенок линз, начал медленно меркнуть, выцветать, словно пепел под порывом ледяного ветра… Окрашиваясь в глубокие голубые огни. Так ненавистные ей.

***

Шум переговоров автоботов за спиной раздражал сенсоры Шоквейва сильнее, чем физическая боль от раны. Магнус и Арси спорили о гуманности и протоколах, но для ученого их слова были лишь фоновым шумом, мешающим процессу анализа. Бездействие сводило с ума. Он, привыкший контролировать каждый микрон движения своих подопечных, теперь стоял неподвижно, пока его самое ценное творение растворялось в серой хмари кибертронского неба. Непонимание ситуации сводило с ума еще больше. Где был допущен просчет? В какой момент её адаптивный код превратился в нестабильный вирус? Шоквейв прокручивал записи её поведения снова и снова. Зерно сомнения в её преданности не просто проросло — оно выломало все сдерживающие барьеры. Как назло, обстоятельства сложились против него. Даркстил и Скайлинкс были слишком далеко, устанавливая фильтры на другом конце города; магнитные бури превращали попытки связи в бесполезный статический треск. А Предакинг… Король предаконов, ослепленный собственной гордыней после утренней перепалки с Меридой, заперся в своих владениях, игнорируя любые запросы. Единственный охотник, способный учуять её след в верхних слоях атмосферы, сейчас просто отсутствовал, теша уязвленное самолюбие. Шоквейв остался один на один с автоботами и распоротым честплейтом, из которого продолжал сочиться энергон. Но самым страшным был барометр. Датчики фиксировали резкое падение давления. Надвигалась ионная буря — одна из тех, что с корнем вырывает постройки и сжигает незащищенные платы. «Лишь бы её процессор выдал хотя бы один логический алгоритм самосохранения», — пронеслось в его мыслях. Шлак всех дери! Шоквейв осознавал горькую правду: автоботы могут сколько угодно рассуждать о морали, но никто из них не рискнет отрядом ради десептиконского «эксперимента» в эпицентре ионного шторма. Никто не пойдет её искать. Они не Оптимус, что мог пойти против всего ради собственных принципов чести. Ему оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что тень Мегатрона окажется прочнее, чем он думает.

***

«Шаг. Шаг. Шаг… Только вперед. Домой — к Шоквейву. К Нокауту — он излечит. Он всё поправит. Там решатся все вопросы. Только бы дойти и добраться. Сколько это займет времени? Сколько уже прошло?» Словно вынырнув из вязких, ледяных глубин глубоководной цистерны, Мерида резко мотнула шлемом. Красное марево отступило, как утренний туман, оставив после себя лишь монотонный, высокий звон в аудиодатчиках, перекрывающий все остальные звуки мира. Она нахмурилась, озираясь по сторонам затуманенным, расфокусированным взором. Белое кольцо света внутри алого окуляра лихорадочно пульсировало: диафрагма то расширялась до предела в попытке поймать хоть какую-то опору в пространстве, то резко сужалась, не в силах вынести яркость нахлынувшей реальности. Рудиментарные антенны на висках издавали сухой, жалобный треск. Они вибрировали, пытаясь синхронизироваться с магнитными полями планеты, чтобы вернуть ей чувство направления, но оставались безнадежно глухи. Мир вокруг неё превратился в безмолвный, хаотичный набор серых теней и электрических помех.

Что это за место?

Вопросы тонули в пустоте, но корпус продолжал движение. Её сервоприводы работали с безупречной, пугающей не живой механичностью, ритмично чеканя шаг по изъеденному металлу планеты. Подошвы надежно фиксировали её на поверхности плит, словно впечатывая каждый шаг в историю этого мертвого сектора. На её лицевой пластине больше не отражалось ни тени эмоций — лишь абсолютная, ледяная пустота, от которой веяло могильным холодом. Взор Мериды был направлен строго перед собой. Оптика оставалась активированной, линзы — зрячими, но поступающая информация больше не обрабатывалась сознанием. Потоки данных беспорядочно транслировались напрямую в резервные архивы процессора, минуя оперативное восприятие, словно она записывала хронику собственного конца. Плечевые сегменты были идеально расправлены, удерживая мертвенно-точную симметрию; спина — прямая, натянутая, словно по линеечке. Но этот обманчивый триумф осанки разрушали крылья. Изрезанные с правой стороны и глубоко помятые слева, они были бессильно опущены, безмолвно информируя любого случайного зрителя о том, что они больше не в состоянии выполнять свою функцию. Они больше не принадлежали небу. Это была походка живого покойника. Каждое движение сервоприводов диктовалось не волей, а последним затухающим импульсом сознания — первобытной жаждой вернуться к истокам. Домой. К единственному месту, где её сломанный код могли попытаться собрать заново. В этом механическом шествии не было жизни — только инерция катастрофы, стремящейся к своему завершению. В руках — изуродованных, сожженных кислотой до самой первичной брони, где из-под рваных краев брони виднелись части протоформы — она несла груз. Несмотря на его массу, он казался ей невесомым, словно часть её собственного тела. Мерида медленно опустила взгляд вниз, чтобы посмотреть, кого она несет с такой фанатичной осторожностью. Застывает. «Откуда ты… взялся?» Она ожидала увидеть мертвого инсектикона. Кубы энергона. Или обломки своей старой брони. Но в её руках, прижатый к израненному честплейту, лежал… Старскрим. — За-чем? — донесся до неё хриплый, надломленный голос, от которого по внутренним системам Мериды прошел разряд тока. — Г-глупая… идиотка. — … Мерида вздрогнула изнывающего от боли голоса. Теперь она увидела то, от чего её искра едва не сжалась: у Старскрима еле-еле, неровно и слабо горела одна линза. Она горела мутным, болезненным красным цветом, пульсируя в такт его затухающему сознанию. — Ты настоящий? — едва слышным шепотом спросила она, боясь, что даже звук её голоса развеет этот призрак. Высокий, угловатый корпус Старскрима, изломанный и жалкий, истекал энергоном. Темно-синее топливо тонкими, горячими ручейками сбегала по изъеденной кислотой предплечьям Мериды, смешиваясь с её собственным теплом и просачиваясь в открытые раны на вглубь первичной брони. Держа его так близко, она словно смотрела в искажённое, уродливое зеркало своей собственной природы. В этом умирающем взгляде виднелось не только его агония, но и собственное отражение — уродливое и грязное. — …Или ты плод моего воображения? — снова спросила она, и в её голосе задрожала надежда, такая же безумная, как и всё вокруг. Хотелось, чтобы он был выдумкой, ведь реальность была слишком невыносимой. Цена, отданная за эту реальность ей стоило здравого рассудка. Сикер находился на самой грани окончательного деактива. Его системы вентилировали с натужным, свистящим хрипом, словно в его груди работали сломанные кузнечные жучки. Некогда гордый и изящный корпус был буквально прошит насквозь: из рваных ран сочились мутные технические масла, из пробоин в магистралях хлестал драгоценный энергон, заливая руки Мериды. Раньше до блеска отполированные когтистые пальцы были безжалостно изломаны и вырваны вместе с фалангами — вместо них чернели пустые суставы. Одна линза была проколота, превратившись в бездонную черную воронку, а часть шлема изуродована глубокими, наспех и небрежно запаянными трещинами. В области паховых пластин чернели свежие следы термических ожогов, свидетельствующие о пытках, которые не имели никакого смысла, кроме садизма Каракса. Старскрим с трудом разомкнул уцелевшую оптику. Его взгляд, обычно полный хитрости и высокомерия, теперь еле светился отчаянной, животной мольбой. Он смотрел на Мериду так, словно она была его последним шансом на избавление от боли или спасения. Сиплые, надрывные стоны вырывались из его повреждённого вокалайзера, превращаясь в бессвязный шум боли. — Скажи то, что могли знать только ты и я, — потребовала Мерида, и её голос сорвался на грани истерического вскрика в попытке принять эту реальность. Нужно было доказательство. Ей нужно было знать, что это не очередной трюк её измученного процессора, не шепот тени, обернутый в знакомый красный ужас. Если это правда, то пусть он будет настоящим, а не игрой разума. Старскрим посмотрел на неё — из последних сил, с глубоким, бесконечным гневом за собственную слабость и смертельной усталостью. Но когда его единственная линза сфокусировалась на лицевой пластине Мериды, он увидел там бездну. Он увидел бред, пульсирующий в её оптике, и чистое, неразбавленное безумие, что и вытащило его из пожара бесконечного кошмара. На мгновение сикер отвел взгляд в сторону, словно собираясь с мыслями или прощаясь с остатками жизни. А затем его окуляр снова впился в её взор. Сквозь хрип и скрежет поврежденного вокалайзера, едва различимо, но отчетливо он произнес: — До самого конца… и ни шагу назад. Она крепче прижала к себе истерзанный корпус, чувствуя, как тепло его энергона пропитывает её поврежденные кислотой предплечья. И, запрокинув голову назад, беззвучно заплакала. Это было не кошмаром. Это был не мираж. Былое — настоящее. Ужасное, мучительное и унизительное настоящее. Память, словно поврежденный жесткий диск, начал бешено прокручивать кадры прошлого. Снова вспыхнул тот куб, вдребезги разбитый ею о холодный пол. Видела разлитый энергон — чистый, сияющий, не запятнанный грязью. Она слышала его голос — тот самый, высокомерный и не терпящий возражений: «Пей!». Слышала в нем раздражение, за которым скрывалась странная, неуклюжая забота и сожаление.

«— Десептиконы… — вспоминает она свой тихий, еще неуверенный голос.

— Да, — Старскрим кивнул тогда, и его оптика вспыхнула отражением далеких звёзд, недосягаемых из чрева корабля. — «Обманутые» — так мы себя назвали. Тогда Мегатрон сказал нам: «До самого конца и ни шагу назад». И мы шли. До самого конца. Ни шагу назад».

Это не был бред. Это не был шепот Каракса. Это была реальность, что не хотелось принимать за истину. Но это Старскрим — в ее руках сейчас. Настоящий. Живой, но умирающий. Его искра, его история, его гордость — всё это сейчас было заключено в этом обрубке металла, который она прижимала к себе. — Ты настоящий… — выдохнула она, и её охватил новый, еще более свирепый ужас. Если он настоящий, значит, каждая рана на его корпусе, каждый вырванный палец, каждая прожженная пластина — это тоже реально. И это произошло, пока она пряталась в тени Шоквейва, пока она молчала, пока она боялась признаться в собственной памяти. Все это время… он был в реальности, а она в придуманном бреду безопасности. И пошла дальше. Куда-то. Вперед. Куда-нибудь, где можно побыть дома. А мысли крутились вокруг одного имени, которое раньше внушало трепет, а теперь — лишь горькое разочарование. Мегатрон. Зачем? Почему он не встретил её в первый миг активации? Почему не указал путь, когда она блуждала во тьме? Куда он делся, бросив на произвол судьбы всё, что строил веками? Он оставил солдат, оставил великие планы и её… Часть своей искры. Как последний трус, он исчез из мира, не оставив даже следа своего пребывания, словно его и не существовало. Как же этот мир оказался ужасен и жесток… Зачем он привел её сюда, зная, что реальность — это лишь бесконечная несправедливость и боль? «А может, он занят?» — мелькнула робкая, детская мысль. — «А может, он погиб?» Но рассудок тут же отвергал эти оправдания. Это же Мегатрон! Повелитель Вселенной! Гладиатор Каона, Лорд всех Обманутых! Он ведь может всё, если захочет. Одним движением манипулятора он мог бы сокрушить Каракса, мог бы спасти Старскрима, мог бы защитить её. Реальность не была бы такой ужасной и… унизительной «Мог бы, если бы хотел. Значит — не хочет?» Эта догадка впилась в нее кривыми зазубринами, заставляя внутренние системы Мериды содрогнуться от фантомный боли. Значит, она ему не нужна? Лишь побочный продукт эксперимента, забытая игрушка, которую не жалко оставить гнить в кислотных пустотах Кибертрона? Если Лорд, чье имя было их щитом, отвернулся, то кто они теперь? Просто мусор под ногами истории. А она — тем более. Она посмотрела на искалеченного Старскрима. Он шел за Мегатроном «до самого конца». И вот он, этот конец: рваное железо и агония в тишине. Мерида замерла на полпути, словно само время вокруг неё загустело, превращаясь в тяжелый непосильный свинец. Она подняла шлем к небу — бесконечному, темному, усыпанному холодными искрами звезд, до которых было не дотянуться. А под её сервоприводами медленно пульсировала израненная почва Кибертрона. Сквозь трещины в стекле, словно корни, проступали синие ветви энергона, слабо сияя в вечной тени. Мертвая планета. Отравленная колыбель, которая выкормила своих детей лишь для того, чтобы они сожрали друг друга. В этой абсолютной пустоши она была единственным живым пятном — маленькая, не смотря на свои габариты, фигура, бредущая в никуда. Шла. Искала цель, которая вела ее Иакон. Отчаянно, до боли в искре, хотелось быть кем-то. Не «проектом», не «образцом», не «инструментом». Хотелось быть признанной. Названной по имени не ради команды, а ради самой её сути. Долгожданной — той, чей шаг узнают издалека. Нужной так сильно, чтобы ради неё пересекали границы миров. «Моя» — единственная, неповторимая. «Моё» — бесценное создание, сокровище, которое берегут, а не растят для подчинения. Разве это много — хотеть признания? Разве это преступление — желать опору под боком. Того, кто не даст упасть в красную бездну безумия? Это казалось невыносимо много. Непростительно и бесстыдно велико для такой, как она — никто, чтобы быть кем-то; кто-то, чтобы быть никем. От осознания этой несправедливости в процессоре вскипала горечь. Обидно. Тяжело. Нечестно. Весь мир вокруг был огромным механизмом, которому было наплевать на её существование. Она крепче прижала к себе Старскрима — изуродованное, безмолвное подтверждение того, что в этой Вселенной никто никого не спасает. Мерида теперь знала: даже если ты не желаешь зла, зло всё равно тебя найдет. Хочешь ты того, заслуживаешь ли или молишь о пощаде — это не имеет значения. Единственный выход — быть силой самой себе. Быть храбростью, когда страх парализует системы. Принять реальность и жить с ней — с позором и унижением. Стать этой опорой себе самостоятельно. Стать незыблемым утесом в океане хаоса. Потому что в мире, где создатели забывают о своих творениях, выживают лишь те, кто научился ковать свою судьбу из собственных ошибок. Старскрим был воплощением одинокой, изломанной гордыни. Он был тем, кто привык выживать вопреки всему, принимая удары судьбы — будь то кара за его собственную дерзость или последствия чужой оплошности. Но сейчас даже его легендарная изворотливость дала сбой. Глядя на него, Мерида видела меха, чей жизненный цикл готов был замкнуться. Его системы работали на пределе, на износ, выжимая последние капли энергии из резервных баков, чтобы просто не погаснуть окончательно. В этом предсмертном хрипе его двигательных насосов слышалось то же самое отчаяние, что несла Мерида в себе. Идя сквозь руины некогда великих полисов, мимо пустых глазниц небоскребов и безмолвных эстакад. Время для неё превратилось в густую, неразличимую субстанцию: часы сливались с циклы, бледное рассветное сияние сменялось удушливой тьмой, а ветер, поднимавшийся с ржавых пустошей, приносил запах грядущей бури. Даже падальщики Кибертрона — те, кто научился выживать на трупе планеты — не решались преградить ей путь. Инсектиконы-одиночки и одичавшие паразиты провожали её фосфоресцирующими взглядами из теней, но не делали ни шага навстречу. В ней не было страха — свое она отбоялась. От неё исходило иное — тихая, торжественная святость безумия. Усталость. Принятие и смирение. «Я — никто. Мерида. Я — ничто. И не хочу быть кем-то.» Казалось, сам Праймус, старый и немощный Бог, укрывал её своим невидимым плащом, пока она бережно несла Старскрима, создание Всеискры, последнее сокровище Воса. Милосердная тьма окутала его истерзанный разум, обрывая цепочки боли и бесконечных интриг. Его голова, лишенная былой надменности, бессильно покоилась на её честплейте, и в этом жесте было столько сломленного бессилия! Она чувствовала через броню едва уловимую вибрацию его еле-еле качающую по сосудам энергон Искры — хрупкий ритм жизни, который мог оборваться в любой момент. Невероятная выносливость. Праймус хранит свои создания. Сколько она так шла? Её системы давно перестали отсчитывать километры. Внутренние гироскопы сбоили, топливные насосы работали исправно, но измученно, а изуродованные кислотой манипуляторы начали неметь, но она не чувствовала усталости. Физическая боль была лишь далеким белым шумом по сравнению с тем вакуумом, что разверзся в её процессоре. Десять часов? Цикл? Больше? Для неё этого было недостаточно. Никакое расстояние не могло искупить ту вину, что она тащила на себе вместе с этим истерзанным корпусом. — Я не знаю, есть ли ты, — её шепот был едва слышен за завыванием ветра в пустых туннелях. — Не знаю, Праймус ты или Юникрон, моё безумие или удача… Воля случая или злая случайность… — Она остановилась, глядя в бесконечную пустоту горизонта, где небо готовилось разразиться электрическим ливнем. — Пожалуйста… помоги добраться до дома. … которого нет. Ни у нее. Ни у Старскрима. Мерида снова двинулась вперед, и её шаги, чеканные и тяжелые, отзывались в пустоте Кибертрона, словно удары пульса планеты, которая отказывалась умирать, пока этот странный, изломанный тандем продолжает свой путь. Она шла, но тишина отвечала ей лишь равнодушным эхом. В этом безмолвии хотелось сорваться на крик, выть от безнадежности, разрывая вокалайзер, но она лишь крепче сжимала челюсти, стиснув дентопластины. Словно заведенная игрушка, чей механизм работал на последнем издыхании, подчиненный единственной программе: еще один должен выжить. Но помогут ли ей? А ему? Эта мысль, холодная и трезвая, пробивалась сквозь пелену бреда. С какой стати автоботам — тем, кого они считали врагами, теми, кто видел в ней лишь угрозу, — протягивать руку помощи? Когда она наконец переступила порог базы, на неё обрушилась вся тяжесть пройденных километров. Осознала, как смертельно устала. Хотелось провалиться в глубокий, беспробудный оффлайн, стереть из памяти всё, что произошло. Но память была избирательна: она уже не помнила подробностей пути, лишь серую пыль и тяжесть Старскрима на руках. Что забыть? А что, собственно, было? «От правды не убежать, Кукла.» Вокруг неё закипело движение. Голоса — злые, агрессивные, полные ненависти — ворвались в её сознание. Она почувствовала холодное острие меча, прижатое к её шейному сегменту, ощутила вибрацию ярости от тех, кто требовал ответов, кто видел в её возвращении диверсию и безумие. Но Мерида не остановилась. Она шла сквозь толпу разъяренных фигур, как сквозь призраков, не реагируя на угрозы. Она донесла свой бренный груз до медотсека и с осторожностью уложила истерзанный корпус Старскрима на койку. «И что теперь? От меня забрав, думаешь, что у автоботов ему будет лучше? Глупышка моя…» Шум вокруг стал невыносимым. Кто-то кричал, кто-то хватал её за плечи, требуя признаний, но Мерида видела лишь одно лицо. Нокаут. Обычно самовлюбленный и красноречивый медик стоял в молчаливом, парализующем ужасе — «зачем ты притащила его сюда?» Он не смотрел на Мериду. Его взгляд был прикован к тому, что осталось от Старскрима. Сикер был изувечен с такой изощренной жестокостью, какую не могла породить даже самая кровопролитная война в лице Мегатрона. Это было творение чистого садизма, воплощенное в изломанном металле и выжженной проводке. «Если бы пришла раньше, то был бы он… целее. Но даже так, зачем тебе этот… Старскрим?» Мерида стояла неподвижно. В её голове воцарилась противоестественная, вакуумная тишина. Все голоса, все галлюцинации и красный туман отступили, оставив после себя выжженную, идеально чистую пустыню. Она медленно, словно преодолевая сопротивление заржавевших сервоприводов, перевела взгляд на Ультра Магнуса. Её оптика была пустой, лишенной привычного живого мерцания — два алых колодца, на дне которых застыло ледяное безразличие от чудовищного истощения. «Пора проснуться. Посмотри, как ты не нужна всем.» — Что?.. — тихо переспросила она. Слово повисло в наэлектризованном воздухе, как смертный приговор здравому смыслу. Магнус смотрел на неё, и его процессор отказывался принимать увиденное — её изуродованные, почерневшие от кислоты манипуляторы, обожженные до самых локтевых отростков; пятна чужого засохшего энергона на её бронеплате. Эта невозмутимость казалась ему верхом цинизма, изощренным высокомерием или непростительной глупостью. Ему чудилось, что она ведет какую-то свою, непостижимую игру, чтобы проверить его выдержку. Принести на руках полуживого врага, злейшего из десептиконских интриганов, и при этом делать вид, что не замечает ни его предсмертного состояния, ни тяжести собственного предательства по отношению к логике войны… это было за гранью его понимания. И Ультра Магнус, не выдержав этого давящего сюрреализма и звенящего напряжения, сорвался. Его выдержка, ковавшаяся веками суровой дисциплины, дала глубокую, непоправимую трещину. — Ты играешь на моем терпении! Ты забываешь свое место! — его басовитый, громовой крик прокатился по базе, заставляя замолчать каждого присутствующего. Эхо от стен медотсека ударило в аудиодатчики, словно физический разряд. — Отвечай немедленно! Где ты была?! Кто сделал это с ним и почему он здесь?! Где Мегатрон?! Мерида вздрогнула, стоило услышать это имя — «Мегатрон», и ее словно током насквозь поразили. На мгновение её взгляд сфокусировался, линзы широко раскрылись, в ужасе отражая массивную, объятую праведным гневом фигуру Ультра Магнуса. Но это была лишь мимолетная вспышка — искра жизни, которая тут же погасла под толщей пепла страха от непонимания. Она смотрела сквозь Магнуса, сквозь Нокаута, сквозь изуродованное тело Старскрима на койке. Но она действительно перестала воспринимать реальность как совокупность живых существ и событий. Сейчас всё — и умирающий сикер, и грохочущий автобот — превратилось в белый шум, в помехи на периферии критического системного сбоя. «Я в твоей голове. Попробуешь меня вытравить?» — Но я… никого не приводила, — прошептала она. В её голосе задрожал неподдельный, почти детский ужас, от которого по спинам присутствующих пробежал холодок. — О чём вы? Я весь день была здесь. Она медленно подняла свои манипуляторы, обожженные кислотой до черного, мертвого металла первичной брони, и замерла. В её расширившихся окулярах отразилось полное непонимание. Она не узнавала собственные манипуляторы. Для её заблокированного разума это были чужие конечности, часть какого-то кошмарного сна, не имеющего никакого отношения к действительности. Когнитивные системы начали подавать сигналы критического сбоя. Реальность в процессоре дала течь, смешивая стерильную тишину лаборатории с недавним визгом инсектикона, красным пламенем и леденящим искру смехом, который она отчаянно пыталась забыть. Реальность — уродливая, извращенная и беспощадная. От неё не спрятаться за пеленой галлюцинаций, не сбежать в бескрайнее небо. Кошмар уже произошел, он стал частью её кода, пропитав каждый узел связи. И в этой реальности её искра — та самая крошечная, живая частица юности и света — медленно терялась, поглощаемая бездонным безумием её собственного «было». Это «было» жгло сильнее кислоты, отдаваясь пульсирующей болью и клеймом на боку, которое не содрать никакими когтями. Всё это было реальностью: и её предательский удар в грудь опекуна, и хруст брони инсектикона, и этот призрачный голос Старскрима, издевательски звучащий в тишине смех и ледяные голубые линзы на фоне огненного пожара смрада. Хочешь того или нет, готов ли сдаться или продолжать идти — эту истину придется принять. Проглотить её, как горький, отравленный энергон, чтобы просто получить право на следующий клик. Чтобы выжить. — Что здесь происходит? Холодный, лишенный малейших эмоций голос Шоквейва разрезал накаленную атмосферу вражеского допроса. Магнус резко поднял голову и взгляд голубых огней оптики с остервенением вцепились в него. Ученый шел из стороны виденной ему территории, ставшая лабораторией, однако его единственный алый окуляр бесстрастно фиксировал хаос: Старскрим за стеклянной оградой медотсека, разъяренного Ультра Магнуса и автоботов, нацелившие дула плазменного оружия на нее — подопечную, которая медленно соскальзывала в бездну диссоциативного безумия. «Ты и я смотрели в бездну, крошка. И я поглотил тебя… Утони во мне и вернись ко мне. Слушая только меня, откажись от всех.» Шоквейв замер монументальным изваянием, встав прямо перед Ультра Магнусом. Его поза транслировала готовность к тяжелым переговорам, но внимание было полностью поглощено Меридой. С точностью идеального сканера он оценивал ущерб: рваные повреждения брони, глубокие химические ожоги и, что куда серьезнее, масштаб ментального коллапса, который превратил ее в напуганную искру. — Где ты была? — голос Шоквейва прозвучал тихо, почти вкрадчиво, но в этой тишине крылась сталь, способная вскрыть любой замок. — Здесь, — ответила Мерида с такой каменной, пугающей уверенностью, что на мгновение в отсеке воцарилась гробовая тишина. — … Шоквейв медленно склонил голову набок — жест, который у него заменял немой, полный холодного любопытства вопрос: «Ты уверена?». Он не предпринимал попыток оправдаться или напасть. Ему не нужно было действовать, пока перед ним бушевал Ультра Магнус. Выдержка командира автоботов, ковавшаяся в горниле бесконечных войн и веками закалявшаяся в строгой дисциплине, не просто дала трещину — она готова была детонировать, словно перегретый реактор. Гнев Магнуса был осязаем, он обещал стереть в порошок всё, что стояло на пути его правосудия. И Шоквейв знал: этот гнев не стоит игнорировать. Ибо в этом пламени начали всплывать догадки, которые Магнус раньше гнал от себя, пытаясь сохранить остатки гуманизма. Командир автоботов смотрел на неё — девятиметровое создание, которое с пугающей легкостью разорвало магистральные сосуды инсектикона и исчезло в небесах. Весь её вид — засохший чужой энергон, коркой покрывший броню, перегоревшие пластины предплечий и изуродованные, изрезанные крылья за спиной — кричал командующему о надвигающейся опасности. Не сейчас, но очень скоро. Магнус словно смотрел на пробуждающийся вулкан, игнорировать который означало подписать себе смертный приговор. В его процессоре выстраивалась цепочка: Мерида не была жертвой обстоятельств. То, что она выжила в чудовищной, агрессивной среде мертвого Кибертрона, было живым доказательством — Шоквейв не растил её из великодушия. Он ковал её. Ковал внаглую, прямо в сердцевине базы автоботов, создавая проблему, которую они не смогут решить, когда придет время. Подозрения о её истинном происхождении и о том, чья искра послужила чертежом для этой «бэты», всё еще оставались скрыты за зашифрованными файлами. Но её первичный код — эта жуткая разрушительная сила в тандеме с абсолютной покорностью — уже обретал пугающе четкие контуры испепеленного будущего. Шоквейв зафиксировал этот момент. Его единственный окуляр мерцал ровно, анализируя ужас в оптике Магнуса. Это был момент истины: автоботы наконец поняли, что под маской испуганной фемки скрывалось нечто, созданное для того, чтобы закончить войну раз и навсегда. Их методами. Или их кровью. — Она принесла Старскрима! — прогремел Магнус, его манипулятор, указующий на платформу с сикером, дрожал от ярости. — Откуда она его взяла?! С кем она контактировала?! — Я же говорю, что не знаю! — закричала в ответ Мерида в отчаянии, чтобы ей поверили. Её голос сорвался на болезненный, режущий аудиодатчики ультразвук. В этом крике не было хитрости, только чистая, дикая паника существа, которое обвиняют в невозможном. — Я никого не приводила! Я не выходила из сектора! — Хватит лгать! — Магнус сделал тяжелый шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Чего ты добиваешься?! Мы дали тебе убежище, дали шанс, но ты не ценишь то, что тебе дают! Ты перешла грань всего, что было тебе дозволено! В неконтролируемом порыве гнева командующий наотмашь ударил по поверхности стола. Тяжелая металлическая плита жалобно взвизгнула, прогнулась и с грохотом развалилась, превратившись в искореженное месиво от одного-единственного удара, а Мерида сжалась от чужого напора гнева, и её изуродованные манипуляторы судорожно вцепились в собственные плечевые сегменты, словно пытаясь удержать распадающееся на куски сознание. — Ультра Магнус… — Ледяной, лишенный малейшей вибрации тон ученого заставил командира автоботов осечься на полуслове. Шоквейв не шелохнулся, не принял боевую стойку, но его единственный алый окуляр пульсировал ровным, зловещим светом, обещающим холодную расправу любому, кто переступит за дозволенную черту. — Угомонись. Шоквейв перевел взгляд на Мериду. Он видел то, чего не хотел видеть Магнус: она не лгала в привычном понимании. Фемочка смотрела на разломанный стол — на толстый слой стали, который только что был уничтожен физической мощью Магнуса — и не могла выдавить из себя ни слова. В её линзах застыл первобытный ужас. Для неё этот стол был воплощением её собственной защиты: если командующий мог так легко уничтожить металл, что он сделает с её истерзанным корпусом? С её разумом? Нападок Магнуса был настолько сокрушительным, что слова потеряли смысл. Весь мир сжался до этого кулака, этой ярости и этой невыносимой несправедливости. Она не лгала — тонула. И в этом шторме обвинений она была виновна, но не знала этого. Ученый фиксировал следы энергона на её бронеплате, эти кислотные ожоги, истерзанные стыки пластин. Но его главный интерес лежал в другой плоскости. Показатели когнитивной активности Мериды зашкаливали, а затем резко обрывались, рисуя картину глубочайшего диссоциативного раздвоения. Электромагнитные поля ходили ходуном — то пропадая, то обжигая. Её процессор, измотанный запредельными нагрузками, выставил барьер — последнюю линию обороны против окончательного безумия. Но почему? «Но ты не защитилась. Ты хотела этого. Ты дала мне это сделать… Сама пошла за мной. Сама вернулась ко мне. Так в чем моя вина, Кукла?» — А в чем… моя вина? — спрашивает в ответ на вопрос в голове Мерида, смотря перед собой, как в бездну. Шоквейв в непонимании присмотрелся к ее лицевой и запустил глубокое сканирование её корпуса. Когда алый луч его окуляра, узкий и острый, как лазерный резец, зафиксировался на свежей, рваной вмятине на боковой пластине её шлема, начал оценивать. Это была не просто царапина. А след точного, направленного удара, способного вызвать контузию и сбой в долгосрочной памяти. Мерида, заметив направление его взгляда, удивленно заморгала. Словно в замедленной съемке, она подняла изуродованную руку и коснулась пальцами поврежденного места. Металл под пальцами был неровным, острым — вмятым. Нейросистема была настолько перегружена, что вместо сигналов о повреждении транслировала лишь странное, холодное онемение, медленно расползающееся от головы по всему корпусу. Для неё этот удар, как и всё происходящее, был частью чужой истории. — Чего ждать? — хмыкнул Уилджек, вскидывая манипулятор к наплечной пушке. — В тюрьму её, и закрыли тему. Или сразу по шее полоснем. — А со Старскримом тогда что? — подал голос Бамблби, и в его радиосигналах слышалась растерянность. — Кому он нужен? — Балкхед пренебрежительно махнул массивной рукой. — Пусть подохнет! Одним десептиконом меньше — чище воздух. Их слова летели, как осколки шрапнели, но она почти не слышала их. В её затуманенном процессоре, поверх шума голосов автоботов, транслировалась другая мысль — чужой голос. «И о тебе так скажут. Ты же знаешь… Для них ты всегда будешь дефектным звеном. Чужой. Тебе нужно вернуться ко мне. Под моим контролем ты проживешь до-о-олго». — Ультра Магнус, — голос Шоквейва прозвучал с новой, пугающей четкостью, перекрывая шум. — Твои обвинения лишены логического базиса. Сканирование подтверждает наличие локализованного повреждения коры головного каркаса. Тот, кто нанес этот удар намеревался либо деактивировать её на месте, либо полностью лишить воли. То, что она доставила сикера сюда в таком состоянии, является статистической нормой её защитного поведения. — Ложь! — гаркнул Ультра Магнус. Яростная голубизна его оптики, казалось, была способна прожечь ученого насквозь. — Если её память стерта, как она нашла дорогу?! Почему она прибыла именно сюда, а не сгинула в пустошах?! — Ей некуда возвращаться, — Шоквейв бросил эту фразу с такой силой, что она почти физически оттолкнула командира. — Анализ её текущего статуса подтверждает отсутствие альтернативных вариантов действия. У неё нет создателя. Нет локации, которую можно классифицировать как безопасное пристанище. Координаты «Немезиды» аннулированы. Союзные единицы — отсутствуют. У неё не оставалось иных путей. Ему осточертело слушать чужую истерику, замаскированную под праведный гнев. Шоквейв сократил дистанцию, нависая над Магнусом монументальной тенью. Его единственная линза вспыхнула багрянцем — холодным, расчетливым, но пугающим в своей интенсивности. Магнус же молчал. Его вокалайзер выдал лишь тяжелый, скрежещущий звук, но Шоквейв не дал ему опомниться. Он видел, как в синих линзах командира вспыхивает сомнение. И рисковал всем: если Магнус поймет, что это импровизация, их обоих пустят на запчасти. Но он продолжал играть на струнах жалости, которую так презирал, но которой умел пользоваться виртуозно. — Активируй когнитивные функции и проведи анализ, — отчеканил десептикон. — Она обнаружила Старскрима. Метод — остается неизвестным, однако это не меняет сути действительности. Тем не менее, её сенсоры зафиксировали критическую нестабильность его систем. В условиях абсолютной изоляции сработал базовый алгоритм сохранения вида: идентификация и защита единственной совместимой сигнатуры среди враждебного окружения. Шоквейв сделал паузу, наблюдая, как командир автоботов поглощает эту «логическую дозу» лжи. — Пункт назначения также был предсказуем. Куда направляется дезориентированный объект, если все прочие векторы ведут в пустоту? — с наездом спрашивает он у командующего. — Она вернулась в последнюю зафиксированную точку относительной стабильности. К единственным функционирующим механизмам на этой планете, которые не инициировали её немедленную дезактивацию — сюда. — … — Я не инициировал её возвращение, и тем более — прибытие Старскрима, — произнес Шоквейв. Его голос восстановил привычную монотонную частоту, лишенную всяких признаков эмоционального напряжения, скрывая, что сам на грани нервного срыва. — Хочешь получить ответ? Он в голове у Старскрима. Ультра Магнус тяжело провентилировал системы. Звук был надрывным, словно внутри него терлись друг о друга изношенные шестерни. Он чувствовал, как его аргументы, выстроенные на железной дисциплине, рассыпаются в прах под напором этой безжалостной, ядовитой «истины», которую вливал в него десептикон. Он посмотрел на Мериду. Его взгляд задержался на её почерневших от гари и перегрузок манипуляторах, на её пустом, невидящем взгляде, направленном в никуда. Впервые за всё время войны Магнус почувствовал не праведный гнев, а липкий, холодный дискомфорт — подозрение. Словно он, великий стратег, только что пытался допрашивать раненое существо, не понимающее, за что его бьют. Но все же существо, что может стать опасной переменной для них всех. Автоботы, стоявшие в тени коридора, хранили гробовое молчание. Они ждали приказа, ждали слова своего лидера, наделенного ответственностью Прайма. Но Ультра Магнус… он не справлялся. Под тяжестью этой ответственности его плечи, казалось, стали еще массивнее, но в этой силе не было уверенности. Никто не решался вмешаться. Никто не хотел попасть под горячую руку командующего — Магнус в ярости был так же страшен и разрушителен, как природный катаклизм. Но сейчас это была не ярость. Это было мучительное бессилие. — Я тебе не верю, — пробасил Ультра Магнус, неотрывно смотря на Шоквейва. В этом низком рокоте не было ни тени сомнения. Шоквейв замер, внутренне анализируя свой просчет. Да, не будь Ультра Магнус так фанатично верен своим идеалам, из него вышел бы отличный десептикон — жесткий, проницательный и абсолютно невосприимчивый к психологическим манипуляциям. В отсеке воцарилось гробовое молчание. Шоквейв не спешил отвечать. Он смотрел в ледяные линзы командующего своим огненным моноокуляром, и в этом поединке взглядов искрило само пространство. Ученый признал поражение в этом раунде: лгать — не его сильная сторона. Логика всегда требует фактов, а когда фактов нет, его конструкции становятся шаткими, слишком искусственными для такого прожженного офицера, как Магнус. Нужно было придумать отмашку получше, но время вышло. Шоквейв осознал свою ошибку: он недооценил холодность противника. В Ультра Магнусе сейчас было столько же жалости, сколько и в Мегатроне, то есть — абсолютный ноль. Все байки о «поиске себе подобных» разбились о гранитную уверенность автобота в том, что десептиконы не меняются. — Как же ты изворотлив, — почти шепотом произнес Магнус, и эта тихая усмешка была страшнее его крика. — Ты действительно думал, что у тебя получится меня обмануть? Нет никакой гарантии, что она не очередной твой план по нашему уничтожению. Кто только тебе будет верить? Шоквейв не дрогнул. Его алый окуляр светился ровно, скрывая лихорадочную работу процессора. Он понимал: его блеф вскрыт, но признание поражения было бы нелогичным. — Твое неверие — это следствие когнитивного искажения, — холодно ответил Шоквейв. — Плюсы для тебя очевидны: Старскрим в твоем распоряжении. Мерида не совершила ни одного враждебного действия. Если ты считаешь, что её присутствие — часть сложного плана, то ты переоцениваешь мои ресурсы в условиях твоего плена. Мерида чувствовала, как её датчики буквально горят от напряжения пространства. Гул в затылке стал невыносимым — она считывала электромагнитный шторм, бушующий между этими двумя мехами. Она видела, как Магнус сжимает и разжимает пальцы одной единственной здоровой руки, словно примериваясь к её шее или шее Шоквейва. — Ты защищаешь её так яростно, потому что ты растишь в ней какой-то план. У меня нет доказательств, но и сомнении нет, — Магнус снова посмотрел на фемку, и на этот раз в его взгляде была лишь холодная оценка угрозы. — Каала отказывается со мной говорить, но это лишь вопрос времени. Магнус резко развернулся к Арси, которая всё это время держала палец на спусковом крючке массивной плазменной пушки. — А до тех пор Мерида переходит в карантинный сектор под охрану автоботов. Твой доступ к ней будет ограничен. Арси, забирай её. Это был удар по всем фронтам. Шоквейв почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Магнус не просто не поверил — он решил забрать его единственный рычаг давления и возможный выход и возвращение их великой фракции в дело. И когда автоботка собиралась выполнять приказ, Шоквейв делает грозный шаг в сторону останавливая ее. — Недопустимо! — заключил десептикон, и его голос прозвучал как окончательный приговор всяким сомнениям, не позволяя Арси обойти его. — Она получила нейросенсорную травму. Её когнитивные структуры находятся в стадии формирования — она бэта. Стабилизация её функций требует присутствия константной сигнатуры опекуна. Твои подчиненные искалечат её разум до основания. В силу своей ограниченности они будут использовать методы воздействия, несовместимые с текущим ее состоянием. Результат их действий математически предсказуем: вы вернете мне критически поврежденный, нефункциональный организм — окончательно деструктурированный и не подлежащий восстановлению. Мерида судорожно моргнула, смахивая пелену с окуляров. Первое, что она увидела — широкая, непроницаемая спина опекуна. Мир вокруг рассыпался на пугающие фрагменты: готовые к атаке автоботы, тяжелый гул работающих систем и две титанические воли, столкнувшиеся в центре отсека. Разъяренные Шоквейв и Ультра Магнус напоминали две грозовые тучи, между которыми вот-вот ударит молния, и это зрелище вносило еще больше хаоса в её и без того изломанное понимание реальности. — Надо же, какая трогательная забота, — процедил командующий. Его подозрительность, выкованная веками войны с теми, кто возвел обман в ранг искусства, требовала неопровержимых улик. — «Бэта»?.. Правда? Где гарантия, что она эта бэта не лжет? — Мерида не способна на ложь, — отрезал ученый. Его голос звучал ледяным монолитом, но в нем проскальзывала едва уловимая, звенящая на высоких амплитудах паника — звук металла, готового лопнуть под предельным давлением. Шоквейв выпрямился во весь свой внушительный рост, становясь живым щитом. Он стоял монументально и непоколебимо, физически отсекая фемку от тяжелого, инквизиторского взгляда командира автоботов. — Хорошо, — вдруг легко согласился Магнус. Но в этой внезапной уступчивости сквозила такая ледяная угроза, что воздух в лаборатории, казалось, превратился в жидкий азот. — Мне нужно психокортикальное соединение. Прямо сейчас. Проверим твои слова на практике, Шоквейв. Вскроем её память и посмотрим, что там есть на самом деле. Слова упали в тишину отсека, словно капли раскаленного свинца. Арси ощутимо вздрогнула. Как ветеран, видевший последствия «грязных» допросов десептиконов, она знала: эта процедура — не просто сканирование. Это грубое, хирургическое вторжение в святая святых разума. Для бэты с нестабильным процессором это было равносильно попытке пропустить высоковольтный разряд через тончайшую микросхему. — Сэр… — робко попыталась вмешаться она, делая шаг вперед, но Магнус даже не шевельнулся. Его взгляд был прикован к единственному окуляру ученого. Это больше не был допрос подозреваемого. Это была дуэль принципов. Магнус хотел не просто уличить Шоквейва во лжи — он хотел унизить его, показав, что статус «опекуна» ничего не значит перед лицом закона войны. Шоквейв застыл. Внутри его массивного корпуса системы начали выдавать каскад предупреждений. Психокортикальное соединение… Если Магнус подключится к Мериде, он увидит не только то, что сам Шоквейв хотел бы знать. Он может наткнуться на отголоски искры Мегатрона. И тогда всё, над чем работал Шоквейв, превратится в смертный приговор для них обоих. — Сэр, вы… — начало было Бамблби, но был перебит: — Подобное решение нелогично! — в голосе Шоквейва прозвучала жесткая, вибрирующая частота, вызванная системным перегревом. — Риск необратимого повреждения нейросети при принудительном извлечении данных составляет восемьдесят четыре процента. Ты готов санкционировать уничтожение невиновной фемки ради подтверждения своих субъективных подозрений. Где в данном алгоритме действий находится твоя хваленая мораль? Магнус сделал шаг вперед, нависая над ними обоими. Казалось, что он… сходил с ума. — Моя мораль велит мне защищать этот мир. И если для этого нужно вскрыть один процессор — я это сделаю. Подключай её, Шоквейв. Или я прикажу сделать это силой. Ситуация в отсеке достигла точки термического расширения, за которой следовал только взрыв. Воздух искрил от статики. Уилджек, обычно любивший рискованные эксперименты, нахмурился, невольно сжав манипуляторы. Он видел многое на этой войне, но холодная решимость Магнуса «вскрыть» бэту заставила его засомневаться в здравии ума его командующего. Это не было правосудием. Это была вивисекция под прикрытием долга. Его обычно азартный взгляд погас. Это переходило все грани разумного. Он, разумеется, не жаловал Мериду — плод трудов десептиконского гения всегда вызывал у него подозрение — но рисковать процессором, который и так едва держался в стабильном режиме, казалось уже перебор. Впервые за долгое время инженер автоботов ощутил нечто, подозрительно похожее на сомнение. Мерида, не понимая сути терминов, но чувствуя исходящую от Магнуса угрозу, инстинктивно жалась к единственному знакомому в этом хаосе. Её пальцы судорожно вцепились в стыки брони на спине Шоквейва. Она искала защиты у единственного меха в этом рушащемся мире. А Шоквейв не шевелился. Его окуляр пульсировал тусклым, тревожным светом. Он пасовал. Великий логик, всегда имевший в запасе план «Б», «В» и «Г», впервые оказался в ситуации, где любая переменная вела к катастрофе. Психокортикальное соединение обнажит всё: отголоски личности Мегатрона, его собственные манипуляции и ту ложь, которой он только что пытался накормить Магнуса. Провал мог стоить ему не просто жизни. Он мог стоить ему смысла всего их существования — будущего десептиконов. — Ультра Магнус, — голос Шоквейва прозвучал непривычно хрипло. — Ты рискуешь сжечь свой собственный процессор об её нестабильное эм-поле. — Значит, это риск, на который я готов пойти, — отрезал Магнус. В процессоре Шоквейва в этот момент разверзлась бездна. Миллионы симуляций проносились через его нейросеть со скоростью света, и каждая заканчивалась системным крахом. Думать! Думать! Искать ответы! Но так нет времени! Три попытки выкрутиться завершилась провалом. Теперь-то автобот точно не поверит. Влипли. Шоквейв чувствовал, как системы начинают подходить к критической точке перегрева. Окуляры фиксировали каждое микродвижение Магнуса: то, как напряглись поршни на его плечах, как палец Арси замер на спусковом крючке. Логика, его вечная и непоколебимая опора, сейчас предательски молчала, выдавая лишь бесконечный цикл ошибок. Три провала. Три попытки обмана, которые Магнус считал как открытую книгу. Еще одна ложь — и командующий просто прикажет Арси выстрелить Шоквейву в коленное сочленение, чтобы убрать помеху с пути к Мериде. — Считаю до трех! — отчеканил Магнус. Голос командующего звучал как удары молота по наковальне, не оставляя пространства для маневра. «Анализируй. Анализируй. Анализируй», — Процессор Шоквейва работал на пределе термического разрушения. Миллионы симуляций сгорали, не находя выхода. «Думай! Ищи переменную! Логическая цепочка не может быть прервана здесь!»

Варианты исчерпаны

Единственный доступный вектор — прямая конфронтация.

Только вперед.

И ни шагу назад.

— Твоя позиция предельно ясна, Ультра Магнус… Ученый медленно выпрямился, разворачивая плечевые сегменты во весь их внушительный масштаб. В его позе более не осталось даже намека на лживую субординацию или смирение пленника. Теперь это был высший интеллект, запертый в одном пространстве с примитивными формами жизни. Ему окончательно наскучило имитировать лояльность перед теми, чьи когнитивные способности он презирал. —… И я принимаю твои условия, — вкрадчиво продолжил Шоквейв, и его единственный окуляр пульсировал багровым светом в такт словам, — В замен на искры всех живых. -… — …Рискни. Проверь насколько я «не в себе», когда аннигилирую здесь всё до основания. Голубые линзы прищурились, превращаясь в две точки абсолютного нуля. В отсеке воцарилась такая тишина, что стал слышен надрывный, хриплый свист вентиляции агонизирующего Старскрима в соседнем блоке — звук, напоминающий предсмертный хрип самой надежды. Уилджек непроизвольно перехватил рукоять оружия, чувствуя, как меняется давление. Арси замерла, почти перестав вентилировать системы и переглянулась с Балкхедом. Шоквейв больше не оправдывался. Он выносил приговор. Если они узнают правду, то в любом случае их всех убьют. Ни один десептикон не сдавался без боя. И он не сдастся. — …Формально я — твой пленный, — голос Шоквейва перешел в низкочастотный рокот, резонирующий в самой структуре пола базы. — Но Я — Шоквейв. Не тебе ставить мне условия, когда вы не в силах обуздать планету. Нарушение договора с твоей стороны приведет к немедленной аннуляции моих обязательств. Даже блокирующий энергетический браслет на его манипуляторе на мгновение перестал искриться, словно само поле было подавлено колоссальным волевым импульсом владельца. — …Мерида не единственный результат моих изучении. Интересно, как далеко сейчас мои создания — Предакинг, например? Ультра Магнус кривится в гримасе злости, понимая, что подзабыл о предаконах, что по сей день являются опасным творением и он не нашел пути их укрощения. — …А теперь задействуй свой хваленый тактический процессор и сопоставь вероятности: чью сторону он примет? Тех, кто совершил насильственное вторжение в сознание члена его Прайда, поставив под угрозу целостность искры бэты? Или того, кто является первопричиной его существования — мою? — Шоквейв едва заметно наклонил голову в бок. — Либо ты угомонишься, либо становишься катализатором сценария, в котором выживание твоих солдат, прибывших нейтралов и других гражданских в этом секторе будет равно нулю. Карты брошены. Тузов нет. В этом уравнении больше не было «хороших» исходов. Только степень разрушения. Шоквейв открыто заявил: терпеть больше не намерен. Если предмет его исследования пострадает, он превратит базу в братскую могилу, используя Предакинга как карающий меч. В конце концов он давно считается невменяемым. Магнус смотрел на него, и в его взгляде читалась мучительная борьба. Он ненавидел шантаж. Он презирал десептиконские методы. Но он знал Шоквейва. Знал, что этот мех никогда не блефует, если не имеет возможности исполнить угрозу. И снова посмотрел на фемку. Мерида, стоящая за его широкой спиной, чувствовала, как от корпуса Шоквейва исходит колоссальная мощь… Пугающая. Но все равно держалась за него, как за якорь, потому что знала — утонуть он не даст. — Считаю до трех, — повторяет фразу автобота Шоквейв. Это отрезвляет. Ультра Магнус нехотя отвел взор в сторону своих солдат. Бамблби, Смоуксрин, Арси, Уилджек и Балкхед смотрели на него с тем самым взглядом, словно он был воплощением ужаса. Словно это он… был чудовищем. И он отступил. Но в этом отступлении не было смирения — лишь тяжелое, свинцовое обещание, что разговор не закончен. Он бросил последний, пронзительный взгляд на Мериду, словно пытался прожечь её насквозь и увидеть то, что скрыто за барьером её амнезии. Затем, не проронив ни слова, он развернулся и вошел в медицинский отсек, где тишина нарушалась лишь хрипами сикера. Его приказы посыпались четко и жестко, как удары молота: — Усилить охрану по периметру! Никаких выходов во внешний сектор без моего личного одобрения. Шоквейва и Мериду — под круглосуточный надзор. Нокаут, делай что хочешь. Используй любые ресурсы, любые медикаменты. Ты вытянешь Старскрима с того света. Он заговорит. Мне нужна правда, и я получу её из его вокалайзера. Автоботы молча разошлись по постам. Напряжение на базе не исчезло — оно лишь сменило форму, трансформировавшись в густое, ледяное ожидание. Магнус уходил тяжело, чеканя каждый шаг. Он понимал: Старскрим — его единственный шанс. Единственный способ узнать, какой именно кошмар бродит в пустошах Кибертрона, способный превратить гордого, самовлюбленного сикера в этот окровавленный, хрипящий обрубок металла. Когда за командиром закрылся гермозатвор, Нокаут наконец позволил себе сбросить маску невозмутимости. Он перевел взгляд на Шоквейва — косой, лихорадочный взгляд, который буквально кричал: «Мы были на волоске! Нас чуть не деактивировали! Нас почти поймали за руку!» Их хрупкий барьер, возведенный вокруг живой атомной станции по имени «Мерида — наследие Мегатрона», едва не рассыпался в прах. Нокаут чувствовал, как фантомная боль пробегает по его собственной нейроплате. Если бы Ультра Магнус поднажал еще немного, если бы он довел свою угрозу до конца, вся та грязь, которую они так тщательно прятали, всплыла бы наружу. Их ложь была похожа на органический труп, прикопанный в неглубокой могиле: он уже начал смердеть, и было лишь вопросом времени, когда чертовы автоботы почуют этот запах. В тот миг, когда правда вскрылась бы, Магнус снял бы с них скальпы вместе с первичной броней, и в его ледяных линзах не нашлось бы ни единого микрона жалости. В тишине лаборатории отчетливо слышалось лишь гудение внутренних систем Шоквейва. Они всё еще были живы. Но цена этой жизни теперь измерялась секундами на таймере их общего приговора. «Нам конец», — пульсировала в процессоре Нокаута единственная мысль, пока его руки — непривычно дрожащие для него — подключали Старскрима к аппарату жизнеобеспечения. Системы сикера отозвались надсадным писком, и этот звук казался Нокауту обратным отсчетом на бомбе, которую они сами же и сконструировали. — «Вопрос теперь только в одном: когда именно этот конец наступит». Он методично вставлял кабели в разъемы на изуродованном корпусе Старскрима, стараясь не смотреть на Шоквейва. Каждый щелчок фиксатора звучал как затвор плазменной пушки. Они только что плюнули в лицо Ультра Магнусу, и Нокаут чувствовал всеми фибрами своей искры, что командир автоботов им этого не простит. Правда о Мериде была слишком тяжелой, чтобы долго удерживать её на плаву — рано или поздно их общая ложь проломит дно этого корабля и утянет их в бездну. Шоквейв не произнес ни слова, но его взгляд, прорезавший пространство лаборатории, ударил Нокаута сильнее любого физического разряда. В этом единственном алом окуляре не было сочувствия или страха — только ледяной, сокрушительный приказ, который транслировался прямиком в нейросеть медика: «Заткнись. И молчи». Директива, не допускающая обсуждений. Шоквейв требовал абсолютной ментальной дисциплины: ни единого лишнего жеста, ни единой случайной вспышки в поле зрения автоботов, ни единой мысли, которую мог бы считать проницательный Магнус. Нокаут мгновенно сжался, буквально ощущая всеми фибрами датчиков, как этот взгляд запаивает ему энергоприемник и глушит воколайзер. В этой тишине стало ясно: Шоквейв не собирается сдаваться. Он будет стоять на этой лжи до последнего сгоревшего транзистора, и горе тому, кто посмеет дрогнуть первым. Он остро, почти на физическом уровне, ощущал отсутствие Мегатрона. Ему не хватало не просто лидера или приказа — ему не хватало того единственного монолита, об который могла бы опереться его пошатнувшаяся уверенность. Без этой опоры Шоквейв чувствовал, как в его безупречные алгоритмы вползает липкая, разъедающая паранойя.

…Почил Великий Мегатрон…

.....раз он бездействует.....

…Могущественная фракция распалась…

.....раз больше нет во главе Лидера.....

…Десептиконы забыты…

.....ибо коммлинг молчит.....

…Обездолены…

.....лишенные всего.....

…Беззащитны…

.....без крова и ресурсов.....

…Но не сломлены…

Кажется, что сам воздух на базе автоботов пропитан их догадками. Что каждый шорох за спиной, каждый тихий обмен репликами между Арси и Уилджеком — это шепот о правде, которую он так нагло и бессовестно выставил у них перед самым носом. Ему чудилось, что все вокруг уже знают. Знают, чья Искра пульсирует в груди этой фемки. Знают, чье наследие он пытается взрастить в этой тесной клетке. Казалось, Магнус не ушел, а лишь затаился, ожидая момента, когда Шоквейв совершит одну-единственную ошибку, подтверждающую их страшные подозрения. Никогда еще правда не была такой очевидной и такой опасной. Мерида стояла рядом — живое доказательство его святотатства, его триумфа и его кощунства. И Шоквейв, великий ученый, впервые за миллионы лет не знал, как просчитать вероятность того, что их общий секрет уже перестал быть секретом. Ведь стоит Старскриму прийти в себя… Как только функции его речевого модуля и когнитивных центров будут восстановлены, риск утечки данных возрастет до ста процентов. Сикер был ненадёжным носителем информации. «Логический вывод напрашивается сам собой», — зафиксировал процессор. — «Ликвидация Старскрима устранит угрозу разоблачения. Дезактивация свидетеля — кратчайший путь к сохранению проекта. Ему придется умереть». В коридоре остались только двое. Мерида всё еще стояла в тени Шоквейва, чувствуя, как по её нейросистеме разливается странная, тупая пустота. Опасность миновала, буря стихла, и эта защищенность, которую она ощущала мгновение назад, была холодной и колючей, как и сам её создатель. — Идем, — коротко бросил Шоквейв. В его процессоре уже выстраивались новые приоритетные алгоритмы: дефрагментация её памяти, термическая обработка поврежденных сегментов шлема, укрепление ментальных брандмауэров. Он сделал несколько шагов, ожидая, что акустические датчики зафиксируют привычный ритм её шагов за спиной, но система регистрировала лишь фоновый шум базы. Ученый остановился и медленно, всем корпусом развернулся на сто восемьдесят градусов. — Мерида? Она оставалась в исходной точке — дезориентированная единица в бесконечной анфиладе пустого коридора. Её оптические сенсоры были сфокусированы на собственных манипуляторах, где на сожженных кончиках пальцев. — Ты меня не любишь? — тихо, почти бесцветно спросила она. А затем, словно не услышав собственного голоса, повторила: — Ты меня не любишь? — Что? — импульс раздражения, сопоставимый с перегрузкой в центральном узле связи, прошил нейросеть Шоквейва. Этот запрос был настолько иррационален, настолько чудовищно несовместим с текущим контекстом, что его системы выдали каскад критических предупреждений. Секунды назад он балансировал на грани деактивации. Он фальсифицировал данные в присутствии заместителя Оптимуса Прайма. Он поставил под удар целостность своей Искры и статус всей фракции, чтобы обеспечить сохранение этой функциональной единицы. И теперь… она требовала анализа эмоциональной абстракции? — Данный вопрос лишен какого-либо логического основания, — его голос лязгнул металлом, отражаясь от стен коридора. — Твое заявление абсолютно нерелевантно. Мы едва избежали фатального финала, Мерида. Твое функционирование было сохранено ценой реализации сценариев максимального риска. И ты расходуешь ресурсы процессора на генерацию подобных бессмысленных конструкций? — … Шоквейв замер, его алый моноокуляр пульсировал тяжелым, гневным багрянцем, синхронизированным с ритмом систем охлаждения. В его архитектуре «любовь» классифицировалась как побочный эффект органического происхождения — неэффективный биохимический шум, засоряющий нейросеть. Однако для Мериды в данный микрон этот иррациональный параметр стал единственным мерилом реальности, единственным способом верификации собственной значимости. — Но… почему? — Спрашивает она. В этой тихой констатации факта содержалось больше деструктивной силы, чем во всех алгоритмах, которые она обработала за сегодня. Мерида не стала дожидаться вербального подтверждения. Тишина опекуна, наполненная лишь гулом его мощных движков, была более информативна, чем любой ответ. И не поднимая оптических сенсоров, она медленно начала движение в противоположную сторону — мимо технического отсека, где её ожидала платформа для техобслуживания, в самый отдаленный, нефункционирующий сектор базы. Туда, где отсутствие освещения позволяло минимизировать внешние раздражители и скрыть состояние своих систем от его всевидящего взора. Шоквейв застыл, подобно монолиту из темного сплава. Внутри его корпуса бушевала перегрузка: боевые алгоритмы, инициализированные для потенциальной конфронтации с автоботами, не получили разрядки. Неиспользованный энергетический потенциал требовал немедленного выхода. Он находился в одном микроне от того, чтобы перенаправить этот накопленный импульс на неё — в наказание за иррациональность, за вопиющее нарушение субординации, за попытку оперировать абстракциями в момент системного коллапса фракции. Мерида была в шаге от того, чтобы стать побочным ущербом его критического перегрева. Но он… заблокировал этот сценарий. Его кулак, сжатый до деформации титановых пластин и пронзительного скрежета металла, медленно, с видимым системным усилием, разжался. Ученый сохранял статичность. Он лишь фиксировал через оптический сенсор, как она удаляется, как занимает положение на жесткой платформе спиной к нему и деактивирует внешние сигналы, сворачиваясь в плотный, защитный узел. «Эта фемка сводит меня с ума своей нелогичностью», — единственная мысль, которую логические модули Шоквейва не смогли подвергнуть деконструкции. Мерида дестабилизировала его алгоритмы эффективнее любого вредоносного кода, взламывая те сегменты его программного ядра, которые он считал абсолютно изолированными. Его персональный график функционирования был дезорганизован. Внутренние хронометры настойчиво сигнализировали о необходимости перехода в режим оффлайн: центральный процессор зафиксировал критический перегрев от суммарного интеллектуального и когнитивного напряжения. Энергозатраты на поддержание боевых протоколов в конфронтации с Магнусом истощили основные резервы. Тем не менее, Шоквейв остался в вертикальном положении. Он занял стратегическую позицию в лаборатории — точку, с которой его монокуляр беспрепятственно фиксировал каждую флуктуацию сигнатуры Мериды в её секторе. Допустить её повторное «исчезновение» или деструктивный акт, вызванный когнитивным сбоем, было логически неприемлемо. Шоквейв был истощен. Настолько, что на периферии сознания начали генерироваться деструктивные импульсы, которые в штатном режиме классифицировались как статистический шум и немедленно удалялись. В данный микрон идея тотальной аннигиляции казалась единственно верным алгоритмом очистки. В глубине процессора пульсировало холодное, хищное стремление: инициировать термический коллапс базы, превратив структуру в пепел. Шоквейв с пугающей четкостью симулировал аудиоданные — агональные частоты и мольбы о помощи, звуки, которые были константой в его многовековой практике. Он моделировал хаотичную траекторию движений автоботов в эпицентре пожара, их тщетные попытки сохранить функциональность каждой единицы, пока их хваленая мораль не сгорит вместе с их корпусами. Но… это было иррационально. Деструкция объекта и сопутствующей инфраструктуры в данный момент означала бы аннулирование всех достигнутых результатов. Уничтожение Мериды — его единственного эволюционирующего, пусть и дестабилизированного, будущего шедевра — было бы актом высшей неэффективности. Шоквейв заставил свои системы перейти в состояние стазис-контроля. Он активировал протокол максимального энергосбережения, деактивировав второстепенные сенсорные узлы. Оставив функционирующими лишь аналитические модули и визуальный канал связи с затихшей фемкой, он погрузился в вычислительный массив. Матрицы, формулы, графики — только они обладали параметром предсказуемости. Только в них отсутствовал тот токсичный компонент, который Мерида внедрила в его нейросеть своей иррациональной фразой. Он оставался в полумраке лаборатории — массивный, неподвижный страж, чей единственный окуляр тускло мерцал во тьме, фиксируя жизнедеятельность той, кто стала его величайшим триумфом и его персональной системной ошибкой. Когда к его подопечной приблизилась Арси — одна из последователей Прайма, Шоквейв мгновенно инициировал выход из режима ожидания. Его сервоприводы сработали с едва слышным гулом, переводя системы в режим готовности к перехвату. Однако он повторно подавил импульс к агрессии, когда его взгляд фиксирует в её манипуляторах стандартный куб с энергоном. Пришла помочь? Глупо. Абсолютно нелогично. Но Шоквейв, вопреки своей программной натуре, ощутил странный укол признательности за эту глупость. Его собственные запасы энергии были на исходе, а Мериде требовалось топливо для запуска экстренной регенерации. Однако что-то в этой сцене было в корне неправильным. Арси подошла ближе, и в каждом её движении читалось искреннее, почти осязаемое сострадание, но Мерида не отреагировала на звук шагов. Она медленно поднялась и села на край платформы — слишком прямо, пугающе неподвижно. Она сгруппировалась, обхватив себя поврежденными манипуляторами, словно отчаянно пыталась сжаться в единую, невидимую точку, до которой не смог бы дотянуться ни один датчик в этой вселенной. Взгляд её алых линз застыл в пустоте — тревожный, остекленевший и бесконечно далекий. Она не видела ни Арси, ни предложенного куба с энергоном. Казалось, перед её взором всё еще плясали тени разрушенного Каньона, а в сенсорах стоял неистребимый запах паленого металла и тот самый предсмертный хрип, который преследовал её долгие мили пути. — Мерида? — тихо позвала Арси, осторожно протягивая куб. — Здесь немного, но я нашла очищенный энергии. Никакой реакции. Мерида даже не моргнула. Её корпус находился здесь, в стерильной тишине базы, но сознание всё еще блуждало в том страшном «вчера», которое она так отчаянно пыталась вытравить из памяти. Шоквейв наблюдал за этой сценой из глубины лаборатории, оставаясь в тени. Он видел, как Арси замерла в нерешительности, не зная, как достучаться до существа, запершегося внутри собственного разума. Для автоботки это было трагедией, вызывающей сочувствие. Для Шоквейва — лишь очередным подтверждением его правоты: корковые структуры не просто пострадали, они стерты. — Это бесполезно, — холодный, лишенный вибраций голос Шоквейва заставил Арси вздрогнуть. — Она не воспринимает тебя как субъект взаимодействия. Для неё ты сейчас — не более чем температурное колебание в помещении. — Жизнь всегда такая? — вдруг спросило юное создание. Арси молчала. Любой ответ, который она могла бы дать — о надежде, о праведной борьбе или свете Искры — сейчас показался бы ей самой кощунственной, оскорбительной ложью. Этот вопрос, лишенный детской наивности, был адресован не ей. Шоквейв медленно сократил дистанцию. Его тяжелые шаги отзывались гулкой вибрацией в полу, но на этот раз в них не было привычной угрозы. Когда он замер рядом, Арси заметила нечто невероятное: он начал осторожно раскрывать своё эм-поле. Для апологета логики, который всегда удерживал свои частоты в жестком, непроницаемом спектре, это было эквивалентно добровольному демонтажу броневых пластин перед лицом противника. Его поле — монотонное, лишенное эмоциональных девиаций, но надежное и незыблемое, как фундамент древней цитадели — мягко вошло в резонанс с израненной, искрящей аурой Мериды. В этом безмолвном контакте отсутствовали концепции «любви» или «утешения». В нем была стабильность как фундаментальный закон. Шоквейв не предлагал ей эмоциональную поддержку — он предлагал упорядоченность среди энтропии, становясь единственной незыблемой константой в её деструктурированном мире. Это взаимодействие стало первым подлинным актом коммуникации за весь текущий цикл. Магнитная конвергенция их полей оказалась единственным протоколом, не требовавшим от Мериды ни сложной когнитивной обработки, ни дешифровки пустых вербальных конструкций. Она мгновенно идентифицировала его намерение: Шоквейв служил статичным барьером, изолирующим её от враждебной внешней среды. Её системы, до этого функционировавшие в режиме критической перегрузки «бей или беги», отозвались тихой, резонансной вибрацией. Впервые за длительный период судорожное напряжение сервоприводов в плечевых сегментах исчезло; Мерида едва заметно склонила голову в сторону Шоквейва, инстинктивно стремясь к источнику этой монотонной, гипнотической стабильности. Шоквейв зафиксировал состояние её манипуляторов — истерзанных, лишенных защитного напыления, всё еще несущих на себе химический след кислотных испарений каньонов и маркеры перенесенного стресса. Он оставил её вопрос без вербального комментария. «Жизнь» в его когнитивной базе оставалась лишь последовательностью функций и биомеханических процессов. Однако тот факт, что он, вопреки логике самосохранения, не перешел в режим оффлайн для восстановления резервов, а оставался в активном состоянии, расходуя остатки энергии на стабилизацию её деструктурированной ауры, был его единственным и самым точным ответом. Для Шоквейва не существовало параметра «любовь», но существовала категория «приоритет». И в данный микрон, в тишине базы автоботов, Мерида являлась его абсолютным приоритетом. Не смотря на его усталость и сильное истощение. — Твои сенсоры перегружены, Мерида, — произнес он, и в этом низком рокоте Арси почудилось нечто, подозрительно похожее на заботу. — Потребляй энергон. Тебе нужно восстановиться. — Я так боюсь, — призналась Мерида едва слышным шёпотом. Звук был хрупким, надломленным, словно треск льда под невыносимой тяжестью. — Их так много… Их слишком много. Шоквейв сократил дистанцию, наклонившись к ней. Его массивная тень полностью перекрыла её корпус, создавая зону абсолютной, непроницаемой изоляции от внешнего мира. Его собственные датчики фиксировали аномалию: от Мериды исходили волны такой чистой, нефильтрованной паники, что он ощущал это как физическое давление на границы своего эм-поля. Для ученого данный феномен выходил за рамки стандартных алгоритмов посттравматического стресса. — «Кого» много? — спросил он, и в его голосе впервые прорезалась тень искреннего недоумения, вызванного отсутствием данных. Центральный процессор Шоквейва мгновенно перешел в режим высокоскоростного поиска цели. Он сканировал сектор в поисках материального врага, физической единицы, конкретного объекта для аннигиляции. — Вдруг я не справлюсь? — Мерида не мигала, её оптика мерцала на грани критического затухания. — Этот мир так огромен, и он ждёт от меня ответа. А я не знаю, что отвечать. Я… должна была что-то предпринять. Должна была… Шоквейв проигнорировал её метафизические девиации. Для него страх перед абстрактными категориями являлся неоспоримым признаком программного мусора. Его интересовал исключительно верифицируемый факт, способный восстановить структуру контроля над ускользающей реальностью. Он не осознавал, что «ответ», о котором она говорит — это не тактическое решение, а груз наследия Мегатрона, деформирующий её нейросеть изнутри. — Скажи мне координаты обнаружения Старскрима, — его запрос прозвучал резко, подобно детонации боевого заряда, призванной принудительно вырвать её из оцепенения. Но Мерида его не слышала. Она окончательно провалилась в тёмные глубины своего израненного процессора, где чувство вины разрасталось, подобно злокачественной опухоли, пожирая остатки логических барьеров. — Я никуда не гожусь… У меня ничего не получится. Я никогда не оправдаю этих ожиданий, — слова срывались с её вокалайзера монотонным, жутким потоком. Она продолжала говорить в пустоту, больше не замечая ни нависшего над ней Шоквейва, ни застывшую Арси. — Зря… Всё было зря. Я виновата. Это я во всём виновата. Её пальцы начали судорожно, до скрежета, скрести по изуродованным предплечьям. Она пыталась содрать с металла несуществующую грязь или ту самую «вину», которая жгла её изнутри сильнее кислоты. Мерида царапала собственную броню, оставляя на ней новые борозды поверх старых ран. Арси невольно отступила. Она видела тысячи сломленных солдат и ветеранов, чьи разумны превратились в руины, но видеть бэту, раздавленную колоссальным грузом ответственности — долгом, который на неё никто официально не возлагал, но который она почему-то несла как крест — было выше её сил. Жалость… Чертова жалость и сострадание, что она так и не смогла в себе искоренить. Идеальный проект саморазрушался, не выдержав веса заложенного в него потенциала. Шоквейв пасовал. Снова проигрывал. Себе. Ученый мгновенно считал показатели: она не помнила в деталях то, что произошло, но её подсознание, словно черная дыра, сохранило сосущее ощущение провала. Она нашла Старскрима, она тащила его через мертвые тропы, надрывая сервоприводы, и в её сознании выжженным клеймом закрепилось: этого «недостаточно». Она «не справилась», потому что сикер всё еще балансирует на грани деактивации. — Не думай об этом, — голос Шоквейва прозвучал тяжело; это была отчаянная попытка вернуть её в жесткие рамки рационального мышления. — Отпусти эту ситуацию. Твои действия были оптимальны. — Нет. Недостаточно. Всегда недостаточно! — голос Мериды вдруг окреп, обретая пугающую, лихорадочную силу. В нём зазвенели нотки истинного, чистого безумия. — Я делаю слишком мало… Он бы сказал, что разочарован. Поэтому он не приходит! Он знает, какая я внутри — слабая, пустая. Я ему не нужна. Зачем ему такая, как я? Зачем ему та, которая сдалась?.. — Мерида… — он попытался вставить слово, бросить короткую, хлесткую команду, чтобы оборвать этот поток, пока она не сболтнула лишнего в присутствии свидетеля-автобота. — Стой!.. Но плотину прорвало. Её бред становился слишком конкретным, слишком адресным. Арси в непонимании ловила каждое слово, и в её линзах уже начинало разгораться опасное понимание: Мерида говорит не об абстрактном наставнике. Она говорит о ком-то, чье разочарование страшнее смерти. — Я никогда не буду такой, как он. Не смогу. Поэтому он не приходит! — Мерида резко вскинула голову. Её взгляд, прежде блуждающий, впился в пространство между Шоквейвом и Арси. В нём была жгучая, почти осязаемая боль. — Я — ничто для него. Пустое место. Это так? Он тебе говорил что-то подобное? Скажи мне. Скажи! Шоквейв, скажи! — Стой, — приказал Шоквейв, ощущая, что вскоре всплывет вся правда. — Стой! Замолчи! Затихла. Эта тишина была пугающе резкой и всепоглощающей. Арси почувствовала, как по её манипуляторам прошла судорога — эм-поле Мериды, только что вибрировавшее от ужаса, внезапно схлопнулось, превратившись в безмолвный вакуум. Так затихают приборы перед взрывом или системы перед окончательной деактивацией. — Он здесь, — произнесла она шепотом, от которого у Арси застыл энергон в магистралях. Мерида медленно, не мигая, смотрела в пустой угол лаборатории, залитый тусклым светом. И еще тише, почти одними губами, добавила: — Он смотрит. Арси невольно обернулась. В этом стерильном помещении не было никого, кроме них, но уверенность в голосе Мериды была настолько абсолютной, что пустота в углу на мгновение показалась плотной и осязаемой. Но Шоквейв не дрогнул. Его единственный окуляр пульсировал, анализируя не призраков, а глубину системного коллапса своей подопечной. Но даже его логические модули на долю секунды выдали ошибку: «Кто — он?». Мегатрон? Тот, кого она встретила? «КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО? КТО?»

Каракс.

Это имя отозвалось в сознании Шоквейва скрежетом деформированного металла. Ответ был найден, и он был подобен яду. Это он был виноват. Это из-за его садистских аппетитов Мерида — высшее достижение Шоквейва, его совершенный, филигранно настроенный инструмент — поблекла, превратившись в изломанную, пустую оболочку. Это красное ничтожество, одержимое лишь вульгарной болью и первобытным хаосом, выжгло в ней жизнь и ту стерильную, расчетливую тишину, которую Шоквейв так тщательно культивировал циклы напролет. Из-за Каракса контроль был утерян. Поводок, связывающий ее, истончался и ускользал всё быстрее. Из-за Каракса она теперь видела чудовищные тени там, где был лишь ровный, безразличный свет ламп. Гнев — холодный, абсолютный, лишенный всякой эмоциональной шелухи — обрушился на процессор учёного. Это не был яростный, шумный крик Магнуса; это был гнев черной дыры, беззвучно поглощающей саму материю пространства. Шоквейв ощущал, как его внутренние системы требуют немедленной жестокой расправы. Протоколы эффективности выдали единственное верное решение: деактивация. Полная аннигиляция того, кто посмел испортить его труд. Каракс перестал быть просто объектом тени. Он стал критической системной ошибкой, которую Шоквейв был обязан исправить лично. Изничтожить. Убить. Шоквейв смотрел на Мериду. Она всё еще была там — в плену собственного разума, глядя в точку, где для неё материализовался «Он». Её шепот о том, что она — «ошибка в расчетах», ударил по процессору ученого сильнее любого физического снаряда. Это было самое страшное обвинение: Каракс не просто ранил её корпус, он сумел взломать её базовый код, заменив заложенную Шоквейвом невозмутимость на прошивку тотального отчаяния. Мерида снова замерла, колечки света сузились до предела. Там, в пустоте, для неё всё ещё пульсировала багровая, торжествующая усмешка. — Он смеётся… — прошептала она. Ледяная ярость в искре Шоквейва достигла точки кипения. Достигла предела. Перешла черту здравого смысла. Окончально и безповоротно довела его. — Там никого нет, — прогремел он. Голос, усиленный вокалайзером на полную мощность, ударил по стенам лаборатории физической волной, заставив Арси невольно отшатнуться. — Посмотри на меня. И вопреки всему Мерида оставалась глуха. Она не регистрировала на его голос, не реагировала на приоритетный код опекуна. Для Шоквейва это было высшей формой системного оскорбления: его подопечная, в которую были инвестированы колоссальные ресурсы, игнорировала присутствие своего опекуна. Весь его многоцикловый труд был смят и деформирован. Изуродован каким-то… полу-органиком. Низшей формой жизни! Каким-то кибергитанусом! Стабильность процессора окончательно поддается гневу — неконтролируемому и все разрушающему. Лучшее достижение кибертронской науки, прямое наследие его Лорда, сейчас фокусировалось на пустоте, а не на нем. Мерида игнорировала единственную истинную константу в его лице. И он был обязан восстановить иерархию власти. Иначе все это — ЭТО ВСЕ — было зря. — На меня! — процедил ученый, активируя свое эм-поле на всю мощность, даже не пытаясь сдерживаться. Действуя с резкостью, что не свойственно ему в покое, нарушая все протоколы дозволенности, Шоквейв силой захватил её челюсть массивной ладонью, перекрывая рот и углы челюсти. Светлый металл лицевой пластины фемки отозвался болезненным скрежетом под давлением его пальцев, рассчитанных на дробление хребтов автоботов, что сейчас мог бы разорвать это личико на фанеры лоскутов. Но он… сдержал импульс к уничтожению. Рывком заставил её голову запрокинуться назад, физически выламывая её взгляд из внутреннего оцепенения и принудительно фиксируя её оптику на своем единственном пылающем окуляре. В этом жесте отсутствовала прежняя аналитическая дистанция и сдержанность — это была грубая, спасительная хватка мастера, который отказывается признавать свой шедевр окончательно разрушенным. Он не ослаблял хватку. Металл под его давлением издавал жалобный, высокочастотный скрежет, и Мерида, наконец, инициировала перезагрузку оптических граней. Её алые линзы сфокусировались, отражая единственное багровое пламя его окуляра — единственный навигационный маяк в том океане энтропии, в который погрузилось её сознание. — Я тебя подвел хоть раз?! В этот микрон Шоквейв перестал быть просто ученым, оперирующим дискретными величинами. Он трансформировался в монолит — единственную незыблемую константу во Вселенной, способную выдержать давление любого фантома и любого деструктивного элемента. От него исходила такая плотная волна подавляющей, авторитарной уверенности, что даже Арси ощутила свою ничтожность перед лицом этой тоталитарной власти десептикона. — Смотри на меня! — снова потребовал Шоквейв, и этот приказ впился в её сознание, вытесняя багровую усмешку. Его чудовищно сильные пальцы всё еще фиксировали её челюсть, удерживая все внимание юной фемки в фокусе единственного алого окуляра — его собственного. И стал её нулевой координатой, точкой, от которой отсчитывалось всё остальное пространство. Голос больше не транслировал гнев. Стал тихим, пугающе низким. — Ты такая, какая есть, только благодаря мне, — произнес десептиконский ученый, и в этих словах не было гордыни, лишь голая, беспощадная истина. — Если я говорю, что в этом углу никого нет, значит, существование там любого субъекта логически невозможно. Шоквейв не давал ей выбора — верить или нет. И принудительно синхронизировал её восприятие со своим собственным. В его мире не существовало призраков Каракса, не существовало «вины» и не было места теням. Существовала лишь материя, логика и его воля. Под этим колоссальным давлением сознание Мериды начало выравниваться, принимая ту единственную форму, которую он для неё предназначил — подчинение. — Кто я? — потребовал он ответа. — Моё имя. Назови моё имя! — Шоквейв… — её голос дрожал, сбоил на высоких частотах, но она произнесла это. — Твоё имя… Шоквейв. — Назови своё имя. — Меня зовут… Мерида… — Тебя зовут Мерида. Я — Шоквейв, — повторил он, вколачивая эти слова в её израненный процессор, словно каленые гвозди. — Это всё, что тебе необходимо знать сейчас. Ты поняла меня? Он буквально гипнотизировал её своим единственным окуляром, заполняя собой всё её поле зрения, вытесняя любую другую визуальную информацию, пока весь мир для неё не сузился до одного багрового огня. Трансформация манипулятора Арси в бластер произошла почти мгновенно, с резким, предупреждающим свистом заряжающихся плазменных ячеек. Она стояла в боевой стойке, тяжело вентилируя системы. Грохочущий, пугающий рокот Шоквейва сковал её процессор первобытным ужасом: казалось, еще секунда — и этот одноглазый титан сорвется с места, вырвет её искру и выпотрошит её корпус прямо здесь. — … Мерида судорожно выдохнула; её системы вентиляции работали на износ, выбрасывая раскаленный воздух. Подчиняясь властному тону — единственной незыблемой константе во всей её жизни, — она зажмурилась. Как только образ теней исчез за сомкнутыми пластинами оптограней, физическое давление руки Шоквейва на подбородок осталось единственной ощутимой реальностью. Это было больно, это было грубо, но это было — настоящим. Её корпус сотрясала резонансная дрожь под гравитацией его голоса — холодного, гневного, транслирующего запредельную мощь. Шоквейв никогда не применял подобные методы прежде. Его стандартный алгоритм всегда базировался на отстраненной аналитике, но сейчас это была концентрированная, подавляющая воля демиурга, защищающего целостность актива. Мерида зафиксировала критическое напряжение в челюсти; острая физическая боль пронзала её, подобно высоковольтному разряду, но не могла озвучить просьбу прекратить — боялась его гнева. В этой боли была ясность. В этой боли был порядок. — Пока моё функционирование продолжается, никто не посмеет нарушить твой покой, — и эти слова гремели обещанием, подобно тектоническим сдвигам в глубоких шахтах Кибертрона. В этом рокоте отсутствовала эмпатия, но присутствовала абсолютная гарантия. Шоквейв провозглашал суверенитет над её когнитивным пространством, вытесняя Каракса, Арси и все внешние переменные. Он не просто декларировал защиту — он устанавливал её как фундаментальную константу, физический закон, который останется незыблемым, пока в нем теплится жизнь. — Мои права на тебя неоспоримы, — выдохнул он с ревностным жаром, и этот импульс был за гранью его обычной речевой манеры. — Никто не посмеет отобрать то, что по праву принадлежит мне. Это не было признанием в любви. Точно нет. Нечто гораздо более темное и незыблемое — закон обладания. Тотальный контроль. Для Шоквейва Мерида стала доказательством его собственного многогранного ума, его величайшим расчетом, который он не позволит перечеркнуть ни одному внешнему фактору — ни живому, ни мертвому. Его ревность была не эмоциональной девиацией, а фундаментальным отказом признавать за кем-либо право на вмешательство в его идеальную систему. Он возвышается над ней — огромный, багровый моноокуляр в полумраке, олицетворяющий одновременно и ее спасение, и вечный плен. Она знала и понимала, что в этот миг Шоквейв не защищал Мериду. Он запечатал её в своем мире, выстроив вокруг неё стены из собственной воли, пробить которые можно было только вместе с его Искрой. Привязывал к себе. Лишал воли. Арси оцепенела. Вот оно — десептиконское нутро. Холодное и черное. Не дающее права выбора в абсолютности своей власти. Перед ней больше не находился беспристрастный аналитик; из-под маски логика проступило нечто первобытное и пугающее — собственник, защищающий свой единственный сверхценный ресурс с яростью, не готовый делиться ни с кем. Для неё, брошенной и внутренне растоптанной, эти слова стали самым мощным, самым запретным алгоритмом. Пусть его хватка была грубой, пусть металл едва выдерживал напор его чудовищной силы, но в этот момент она впервые почувствовала себя необходимой. Не статистической погрешностью, не «ошибкой в расчетах», а чем-то настолько ценным, что сам Шоквейв готов был бросить вызов всей Вселенной, лишь бы её удержать подле себя. Её оптика, до этого функционировавшая в режиме критического затухания, внезапно активировалась, транслируя ровный, глубокий спектр. Мерида прекратила попытки сопротивления. Напротив — она совершила едва заметное движение вперед, инстинктивно ища интеграции с его сокрушительной, абсолютной властью. Она осуществила осознанный выбор в пользу этой изоляции, поскольку в архитектуре Шоквейва более не существовало координат для Каракса. — Поняла… — наконец ответила Мерида, и её плечевые сегменты расслабились, заставляя корпус бессильно опуститься в знак полной капитуляции. Её широкие пластины плеч бессильно опустились, транслируя окончательное истощение когнитивного ресурса. Шоквейв медленно, с почти ювелирной осторожностью начал ослаблять давление на лицевую панель, но его алый окуляр продолжал гипнотизировать её, выжигая любые остатки посторонних шумов. Он фиксировал, как разрушительная буря внутри её нейросети утихает, сменяясь тяжелым, покорным штилем. Взгляд Мериды окончательно остекленел; она инициировала переход в глубокий оффлайн непосредственно в его манипуляторах, более не в силах обрабатывать конфликт между собственным ужасом и его всепоглощающей волей. Шоквейв не позволил её корпусу соскользнуть на холодное покрытие лаборатории. Он перехватил её корпус, собственническим жестом прижал к своей броне и зафиксировал, принуждая её деактивированные ноги обхватить его за пояс. Десептикон удерживал эту девятиметровую конструкцию с пугающей легкостью, игнорируя векторы нагрузки, не позволяя без того истерзанному корпусу рухнуть безжизненной массой. Чудовищная сила, что могла десяток раз убить ее по непонятной для Арси причины оберегал ее. Ему надоел этот иррациональный перформанс. Процессор Шоквейва более не мог игнорировать помехи, вызванные галлюцинациями и чужими амбициями, исказившими его расчеты. Контроль был восстановлен, структура — реанимирована, а ментальный мятеж в нейросети Мериды подавлен кратчайшим путем. Однако цена этого триумфа была зафиксирована в оптике Арси — в этом сложном коктейле из ужаса и горького осознания того, что суверенитет Мериды перестал существовать. Шоквейв замер в центре медотсека, фиксируя расслабленный корпус фемки в своих захватах. Она была его законным трофеем, изъятым из самой бездны безумия. Заслуженная награда за его труд в ее развитии. Он деактивировал фантом Каракса лишь для того, чтобы стать единственным монолитным барьером между ней и внешним миром — тюремщиком, чья камера стала для неё единственным безопасным местом во Вселенной. Направив свой багровый окуляр на автоботку, Шоквейв считал её реакцию: первобытный, неосознанный ужас. Ученый ощутил холодное удовлетворение. Этим «защитникам жизни» требовалась периодическая калибровка их представлений о реальности; напоминание о том, на что способен Шоквейв, когда его фундаментальная собственность оказывается под угрозой деструкции. В этот миг статус пленного был стерт; перед Арси вновь высилась та сокрушительная сила, чье имя когда-то было синонимом системного коллапса целых звездных секторов. — Я приму это, — сдержанно произнес он, и этот рокот не предполагал возражений. Не ослабляя хватки на спящей Мериде, он протянул свободный манипулятор и изъял куб с энергоном из онемевших манипуляторов Арси. Его движения были скупыми и прецизионно точными, полностью исключающими любую форму признательности. Для него это была лишь передача ресурсов, необходимых для поддержания его проекта. — Ей необходим ремонт и полная перезагрузка систем, — добавил он, и в его голос вернулась та самая ледяная логика, от которой мороз шел по обшивке. — Твое присутствие здесь более не является целесообразным. Уходи. Арси, всё еще рефлекторно сжимая рукоять бластера, начала медленно пятиться к выходу, не смея разорвать визуальный контакт. Она видела монстра, баюкающего свою драгоценность, и эта картина — извращенная, аномальная нежность палача — парализовала её сильнее любого стазис-поля. Это было зрелище того, как ломается сама природа искры: спасение, полученное ценой абсолютного подчинения. Она покидала отсек, осознавая горькую истину: в битве за сознание Мериды она потерпела сокрушительное поражение. Шоквейв не оставил пространства для маневра, не оставил щели для сомнения. Он не просто победил безумие — он сделал его ненужным, заменив хаос страха своей собственной, нерушимой тенью. Шоквейв перенес Мериду в свой бывший тюремный отсек. Здесь, в условиях дефицитарного освещения и среди монолитных стен, его аналитические модули фиксировали уровень безопасности, максимально приближенный к допустимому в текущих обстоятельствах. Он расположил её на платформе с осторожностью и сместил её корпус вплотную к стене, намеренно формируя для неё архитектурную иллюзию замкнутого, непроницаемого кокона. Как только показатели Мериды стабилизировались в режиме глубокой регенерации, Шоквейв опустил свой массивный корпус на край той же платформы. Внутренние интерфейсы мгновенно активировали каскад предупреждений о критическом износе процессора и перегрузке систем охлаждения. В этой абсолютной, мертвой тишине отсека он позволил себе единственный акт нефункционального сброса — глубокую, протяжную вентиляцию. Этот звук, вибрирующий в стенах, был сопоставим с глухим, сдавленным стоном измотанного титана, чья броня осталась целой, но чьи внутренние механизмы работали на пределе физического разрушения. «Инициирует контакт. Игнорирует контакт. Любит. Не любит. Галлюцинации. Реальность… Этому есть конец или нет?» Процессор Шоквейва функционировал на грани температурного шока, захлебываясь в потоке переменных, лишенных математического смысла. Он — бескомпромиссный адепт чистой, стерильной логики — оказался заблокирован в сценарии, который более соответствовал пустому бреду, нежели эмпирическому исследованию. Объект Х-626, проектировавшийся как апогей десептиконской эволюции, дезинтегрировался на элементарные частицы при первом же столкновении с иррациональным шумом эмоций. А Старскрим — эта вечная, неискоренимая системная ошибка — вернулся в виде деформированного уродца, притащив с собой ядовитое прошлое, что готово было их всех убить. Или пока Шоквейв не убьет его первым. Уровень когнитивного раздражения достиг критической отметки. Вся его выверенная, упорядоченная вселенная коллапсировала до геометрических размеров этой тесной камеры. Вместо реализации стратегий планетарного масштаба он был вынужден заниматься реставрацией осколков чужих разумов. Это было не просто нелогично — это было унизительно для процессора его мощности. Шоквейв идентифицировал себя как единственную функциональную единицу в масштабах планетарного психиатрического стационара. Весь его операционный базис, каждый прецизионный расчет теперь находился в фатальной зависимости от чужих неконтролируемых импульсов, фантомных болей и примитивной жажды реванша. Фундаментальная логика Кибертрона, которую он олицетворял, задыхалась под гравитационным давлением этой органической по своей природе драмы. Он перевел окуляр на Мериду. Даже в состоянии глубокого оффлайна её мимические тонкие пласты лицевой не вернулись в состояние покоя; печать перенесенного деструктивного воздействия Каракса впечаталась в её архитектуру глубже, чем позволяли его первоначальные прогнозы. «Если бы процедура форматирования памяти гарантировала сохранность ядра…» — эта когнитивная модель вспыхнула в его процессоре, холодная и математически соблазнительная, но он немедленно пометил её как недопустимую. Ему требовалась Мерида как целостный актив — с её уникальным потенциалом и специфическим кодом, а не пустая, лишенная искры оболочка, пригодная лишь для утилизации. Он осуществил забор энергона из куба, вскрыл герметичную мембрану и серией прецизионных движений интегрировал питающую магистраль непосредственно в заправочный порт фемки. Прямая инъекция в систему циркуляции была признана наиболее эффективным методом регенерации. Ей требовались ресурсы для восстановления структурной целостности. Ему требовался временной зазор для перегруппировки когнитивных данных. А Старскрим… Для общего благополучия двух сторон сикеру действительно следовало бы сгореть заживо в Юникроновских котлах немедленно. Поскольку, если Шоквейв доберется до него раньше, чем Ультра Магнус со своими гуманными протоколами, последующая процедура извлечения информации будет лишена любых признаков милосердия со стороны десептиконского ученого. Шоквейв проигнорировал наличие свободной платформы рядом вообще. В его распоряжении не осталось вычислительной мощности даже для расчета траектории собственного перемещения. Он просто транслировал усталость, обрушиваясь на узкое ложе рядом с Меридой, полностью игнорируя тот факт, что его массивный корпус выходит за границы платформы, а манипуляторы легли поверх бедренных пластин фемки. Из-за нехватки места разумеется. Теснота. Иррациональность. Эргономический дискомфорт. Все эти факторы были несущественные. Его системы инициировали аварийный оффлайн в тот самый микрон, когда затылочные пластины коснулись поверхности платформы. Не дай Праймус или Юникрон кому-то из этих «жестяных героев» ворваться сюда раньше, чем через семьдесят два часа. Если его посмеют разбудить до того, как системы завершат полную дефрагментацию и очистку кэша от этого липкого сумасшествия, он клялся всеми законами физики: он взорвет эту дыру к Юникроновским шавкам в цепях. Его лимит терпимости был исчерпан. Ему надоело, что из него тянут жилы; надоело, что его нейроплаты перекручивают, как старую проводку, ради потехи чьей-то чести. В этой камере, в этом вынужденном симбиозе со своей подопечной, он впервые за миллионы лет выставил приоритет собственной целостности выше любых стратегических целей. И воцарилась тяжелая, почти абсолютная статика. Два представителя фракции десептиконов — одна, чья искра подверглась деструкции чужим садизмом, и другой, выжженный до критических показателей грузом собственной ответственности — находились в состоянии глубокой гибернации, граничащей с небытием. А за бронированным периметром отсека база автоботов продолжала транслировать тревожный гул. В медотсеке Нокаут, чьи манипуляторы вибрировали от предельного напряжения, производил инвазивное вмешательство в изуродованный корпус Старскрима, пытаясь стабилизировать угасающий вектор его искры. В командном центре Ультра Магнус со свирепой методичностью верифицировал системы безопасности, ощущая, как его тактические модули сигнализируют о неизбежном кризисе. Но здесь, в концентрированной тени тюремного блока, временной континуум словно утратил свою динамику, споткнувшись о край их общей платформы. Они были лишь двумя сложными механизмами, чей ресурс был исчерпан в результате запредельных физических и когнитивных перегрузок — и которые наконец получили доступ к тишине. Они лежали вдвоем на узком пространстве, которое не было рассчитано на двоих, но стало их единственным убежищем. Расположенные боком, лицом друг к другу, они заполнили собой всю плоскость платформы. В этой близости не было романтики в привычном понимании здравого ума… с его стороны. Шоквейв чувствовал холодный край бедренных пластин Мериды своим массивным манипулятором, а её шлем почти касался его нагрудных лат черного цвета, что недавно ею лично были изрезаны в диагонали. Это соприкосновение сегментов корпуса было необходимой директивой: сенсоры обоих фиксировали постоянное присутствие «своего» объекта. Им нужно было это физическое подтверждение, этот непрерывный тактильный сигнал, чтобы сквозь оффлайн знать — рядом. Чтобы во тьме перезагрузки ни один из них не проснулся в одиночестве, столкнувшись с фантомами своей паранойи. Их системы терморегуляции теперь функционировали в режиме принудительной синхронизации, перекачивая воздух в узком, едва различимом пространстве между их корпусами. В этой камере, среди мертвых, безучастных стен, возник пульсирующий кокон жизни — зона абсолютного температурного и когнитивного равновесия. Этот «кокон тишины» был защищен не энергетическими щитами, а самим незыблемым присутствием измотанного, но не сломленного десептиконского ученого. Его массивный корпус служил естественным барьером, щитом, который не решился бы потревожить даже самый смелый автобот. Любой, кто осмелился бы заглянуть внутрь, почувствовал бы исходящую от этого «монолита» глухую, предупреждающую вибрацию: здесь территория Шоквейва, и здесь его воля — единственный закон.