Тень от тьмы моей

Шоквейв никогда не считал себя тревожной личностью. Беспокойство, как и любые другие хаотичные импульсы, было чуждо его архитектуре. Его расчеты, основанные на гипотезах и процентных соотношениях, сбывались всегда. За исключением тех редких случаев, когда количество переменных превышало возможности даже его процессора. Однако в те три цикла после их окончательного краха — когда погиб Мегатрон, а ему пришлось делить тесную спасательную капсулу со Старскримом, — Шоквейв мог бы обозначить свое состояние именно как беспокойство. Опора под ним пошатнулась. Он потерял поводок. Он потерял контроль. Сейчас, спустя декациклы, он был готов признаться себе: он мог верить в гипотезы, не имевшие никаких доказательств. Логика, холодная и беспощадная, кричала о том, что наследие Мегатрона мертво. Мерида пропала. Она стерлась из реальности, оставшись на далекой, примитивной Земле. Между ними пролегли миллиарды световых лет, заслоны автоботов и тысячи «невозможностей». Но он продолжал верить — вопреки расчетам, вопреки вероятностям. Он знал, что она функционирует. И он не ошибся. Она нашла его. В тот миг, когда он был настолько ослаблен, что окуляр отказывался фокусироваться, а вокалайзер не мог выдать ни звука, он всё равно почувствовал её. Его электромагнитные поля срезонировали, узнав знакомую частоту, которую он когда-то сам помогал калибровать. И когда его ослабевший манипулятор коснулся её головы, когда он погладил её — так же, как гладил своих созданий в моменты редкого случая — Шоквейв наконец нашел свой покой. Это было абсолютно иррационально. Ведь он помнил: с ней было тяжело. Временами — невыносимо. Её шум, её тактильность, её непредсказуемость разрушали его упорядоченный мир. Но без неё… без неё оказалось гораздо хуже. Тишина превратилась в вакуум, который медленно высасывал жизнь из его систем. Он едва не сжег свои вычислительные мощности, пытаясь найти её в бескрайней пустоте космоса. И теперь, ощущая тепло её брони под своими пальцами, он понимал: эти затраты были логически оправданы. Он лежал неподвижно, глядя на умиротворенные черты светлого металла её лица и плотно прикрытые оптограни. Под его ладонью скрывалась её рука — истерзанная, обгоревшая в кислоте, лишенная прежнего изящества. Некогда безупречные пластины брони были до неузнаваемости искорежены. Плоские, тонкие крылья её альт-формы застыли в деформированном изгибе. Весь честплейт покрывала паутина глубоких царапин. Кто-то планомерно измывался над ней. И этот «кто-то» обязан был понести наказание. Проклятый Каракс. Изворотливое, мерзопакостное, ошибочное творение. Когда Шоквейв доберется до него, тот будет молить о смерти. Ибо то, что пробудившийся внутри ученого садист сделает с этим ничтожеством, будет гораздо хуже окончательной деактивации. Всего за один цикл Каракс умудрился поломать плоды его многолетних трудов и лишить смысла все колоссальные старания. То, что Шоквейв растил, словно самый хрупкий, драгоценный и величественный минерал; то, что он старательно закалял, надеясь превратить в несокрушимый монолит, в чистейшую и крепчайшую руду, — было подвергнуто чужому, грязному насилию. Каракс не просто ранил её корпус, он внес хаос в структуру, которую ученый выстраивал атом за атомом, слой за слоем. Для Шоквейва это было не просто преступление против личности — это был акт вандализма против самой Вселенной. Видеть, как его идеальный кристалл идет трещинами из-за прихоти садиста, было невыносимо. Каждое повреждение на броне Мериды было личным оскорблением его интеллекту, вызовом его праву творить совершенство. Теперь он не успокоится, пока не сотрет источник этого хаоса. Караксу не стоило трогать то, что принадлежало десептиконам и то, что являлось ядром их фракции, что возвысит их и должно было стать вечным. Пора вставать. Но сейчас, именно сегодня, хотелось отдохнуть. Он нуждался в этом. Нуждался, но не мог требовать. Война идет. Пусть враг и думает, что победа за ними, все равно война еще идет, потому что он не сдался. Его план мог их спасти. И ничего кроме этого плана у него не было. И в самых лучших своих фантазиях и гипотезах Шоквейв представлял лишь одно — как она, создание Мегатрона, восседает на главном троне Даркмаута, ведя армию к победе. Но он… разрушался. И уже не знает, получится привести в действие этот план или нет, потому что скрываемая тайна становится слишком кричащей. Сквозь глубокий оффлайн Мерида издает хриплый стон возмущения, когда Шоквейв покидает платформу, перестав быть генератором тепла. Фемка, слишком уставшая, чтобы еще быть онлайн, не находит в себе силы даже открыть оптику. Пока он может… Пока есть план, Шоквейв будет его придерживаться. Логика — его единственная опора — начала давать трещины. Шоквейв чувствовал, как из его манипуляторов выскальзывают нити контроля над ситуацией. Всё, что он выстраивал с математической точностью, летело в деактиватор. Здравый смысл, выдержка, рассудок — всё это плавилось под давлением обстоятельств. Его не подпускали к Нокауту. Нокаута не подпускали к нему. Но оба окидывали друг друга короткими взглядами издали, словно пытались держаться через этот зрительный контакт за реальность. И оба снова уходили к своим обязательствам. Нокаут начал восстанавливать Старскрима, то и дело между слов пытаясь привести его в чувство и каким-то образом узнать — за них он или против. Но слишком сильно и глубоко истерзанный Старскрим не выходил на связь. Да и патрулирующие автоботы как-то подозрительно на него косятся. Опасно. Лучше не рисковать. Шоквейв же продолжил экспериментировать с трупной инфекцией, ища способ его победить, но пока все был безуспешно. А Ультра Магнус, лишенный терпения после вчерашней выходки Мериды, кажется, будет требовать ответы. А ответов у Шоквейва нет. Масла в огонь подливали предаконы. У Даркстила и Скайлинкса начался пубертатный диморфизм — период, когда гормоны и программные надстройки древних ящеров вступали в конфликт, превращая их в сгустки чистой агрессии. Они буквально искали повод для драки, провоцируя автоботов, не понимая, что в нынешнем положении десептиконов любая стычка может стать последней. Шоквейв понимал: если автоботы решат «погасить» зарвавшихся ящеров толпой, защищать их будет некому. А ведь три предакона — включая Предакинга — были его единственным силовым аргументом, гарантией того, что Ультра Магнус не решит закончить их «сотрудничество» одним точным залпом в спину. Статус «ученого-пленника» сковывал его сильнее любых кандалов. Шоквейв чувствовал, как внутри него просыпается нечто первобытное, давно подавленное логическими фильтрами. Ярость. Желание просто уничтожить раздражитель, стереть с лица планеты этих шумных автоботов и своих неблагодарных созданий. Еще немного, и протоколы сдержанности рухнут, и тогда залы базы окрасятся в цвет пролитого энергона. Шоквейв оторвался от своих расчетов, когда тишину лаборатории прорезал резкий, наполненный яростью голос. Арси. Маленькая, почти хрупкая на фоне гигантов-предаконов, она стояла с гордо поднятой головой, не отступая ни на шаг. Она буквально «грызлась» на словах с Даркстилом и Скайлинксом, готовая в любой миг броситься в этот самоубийственный, неравный бой. Предаконы же пребывали в состоянии пубертатного высокомерия. Они не видели в ней угрозы — лишь досадную помеху, которую хотелось раздавить ради забавы. Когда другие автоботы начали стягиваться к месту конфликта, трансформируя манипуляторы в пушки, Шоквейв понял: лимит логики исчерпан. Он стремительно вышел из тени, его огромный корпус буквально разрезал пространство между сторонами. Без лишних слов и предупреждений он вклинился между своими созданиями. Его тяжелые манипуляторы с лязгом сомкнулись на острых наростах на спинах предаконов. С пугающей легкостью, словно оттаскивая нашкодивших щенков, Шоквейв потащил двух возмущенно огрызающихся подростков-переростков обратно на свою территорию. Арси так и осталась стоять с полуоткрытым вокалайзером. Остальные автоботы застыли в немом удивлении, глядя вслед этой процессии. В этом жесте Шоквейва было больше силы, чем во всех угрозах Магнуса: он не спорил, он просто восстановил порядок, показав, что только он является хозяином этих зверей. На базе воцарилась звенящая тишина. Не каждый день увидишь, как предаконов — живых легенд, способных превращать города в руины — утаскивают за шкирки, словно нашкодивших питомцев. Но Шоквейву было плевать на репутацию. Гордость была роскошью, которую он не мог себе позволить, когда на кону стояло само выживание его вида. Последнее, что входило в его планы, — это нелепая деактивация из-за вспыльчивости двух недоразвитых идиотов. Внутри отсека воздух казался наэлектризованным. — Сядьте, — ровным, подчеркнуто сдержанным тоном приказал Шоквейв. Предаконы застыли. В их пубертатных процессорах боролись гордость и инстинкт подчинения. Они продолжали упрямо стоять, сверля создателя вызывающими взглядами, пытаясь нащупать границы его терпения. Это была ошибка. — СЕЛИ! — рявкнул Шоквейв так, что по стенам лаборатории прошла вибрация, а диагностические приборы на столах жалобно звякнули. Даркстил и Скайлинкс рухнули на пол одновременно, словно у них подкосились сервоприводы. Синхронность была идеальной — инстинкт выживания сработал быстрее, чем любая логика. Шоквейв стоял возвышаясь над ними. Из стыков его мощной брони с шипением вырвался густой поток пара — так его системы сбрасывали избыточное давление и накопленный заряд гнева, который едва не привел к системному сбою. Он выглядел как перегретый реактор, готовый к взрыву. Предаконы смотрели на него, вытаращив линзы, не смея даже пошевелить когтями. Создатель, который никогда раньше не повышал голос, превратился в нечто древнее и пугающее. В этом крике они услышали того самого Шоквейва, который когда-то препарировал целые миры ради науки. Шоквейв уже собирался вернуться к работе, пытаясь загнать остатки ярости в дальние углы процессора, когда из жилого отсека вышла Мерида. Она выглядела затравленной и бесконечно уставшей. Под стерильным белым светом лаборатории её состояние казалось еще более плачевным: искореженный корпус, смятые, будто изломанные крылья на спине и манипуляторы, разъеденные кислотой до самых локтей. Она стояла, сбитая с толку и растерянная, словно до сих пор не могла поверить, что находится в безопасности. Единственный окуляр ученого фокусировался, сканируя её повреждения. Он заметил то, что ускользнуло бы от глаз любого автобота: её корпус восстанавливался сам. Без должного медицинского обслуживания, без рембригад и специализированных камер, её системы регенерировали с пугающей скоростью. Это была не просто кибертронская биология — это была сверхживучесть Мегатрона, вшитая в её код на фундаментальном уровне. Она буквально «вылечивала» себя сама, поглощая энергию из собственных запасов. Он мог не вмешиваться. Она восстановится. Слава Праймусу и тому, что она искусственно выведенная особь с иным системным кодом регенерации. Вдавленная рана на виске больше не выбрасывала каскады искр; края разрыва сомкнулись, образовав плотный участок из первичной брони, надежно запечатавший повреждение. Неглубокие царапины на темно-сером металле затянулись, сменив цвет на монохромный матовый, а выгрызенные язвы на предплечьях, изъеденные едкой кислотой до самой протоформы, начали «иссыхать». Неровные борозды стягивались под остекленевшей защитной коркой первичной брони, формируя новый слой защиты там, где еще вчера был расплавленный металл брони и изъеденная поверхность протоформы. Предаконы, всё еще придавленные к полу недавним окриком создателя, притихли окончательно. Мерида медленно подошла к ним и опустилась рядом. Несмотря на её статус бэты, её внушительные габариты делали её физически равной этим древним хищникам. Даркстил, чьи движения еще минуту назад были полны агрессии, теперь действовал с поразительной спокойно. Он раскрыл свои длинные заостренные крылья, приглашая её устроиться у него под боком, а когда она прильнула к его теплому металлу, бережно укрыл её корпус «плащом» из тонким пласт своего крыла. Скайлинкс, не желая оставаться в стороне, опустился на все четыре лапы рядом с братом и растянулся на полу. Его системы начали синхронизироваться с ЭМ-полем сородича, и он окончательно затих, погружаясь в состояние глубокого покоя. Шоквейв, наблюдавший за этой сценой со стороны, почувствовал, как внутреннее напряжение в его собственных узлах наконец ослабевает. Логика подтверждала: социальная иерархия внутри его группы восстановилась. Для рядовых предаконов Мерида, несмотря на её устрашающие размеры и властные замашки, оставалась бэтой — существом, чья Искра требовала защиты всей стаи. Рядом с ней в их процессорах активировались древнейшие протоколы, подавлявшие хищную агрессию. Но с Предакингом всё было иначе. Шоквейв уже давно отметил опасную тенденцию: Король стал реагировать на фемку агрессивно. Учёный опасался, что это не просто дурной нрав, а начало биологической войны за территорию. В естественной среде предаконы — мех и фем — вступали в жесточайшую конкуренцию, если ресурсы были скудны, а партнёр оказывался слишком силён. Учитывая, что Мерида уже сейчас превосходила Предакинга по габаритам, Король видел в ней не подопечную, а экзистенциальную угрозу своей власти. И как ожидалось, при возвращении Король замер в коридоре. Его шрамированные губы хмуро подобрались, а взгляд, полный тяжёлого, звериного недовольства, впился в Мериду. Даркстил и Скайлинкс мгновенно подобрались, опуская головы в ритуальном приветствии лидера. Но Мерида… Она продолжила лежать неподвижно. Она не шевельнула ни единым закрылком, не склонила головы. Она просто сверлила его взглядом — алым, немигающим и пугающе глубоким. Шоквейв зафиксировал этот визуальный контакт: в нём не было уважения бэты к старшему. Шоквейв, стоявший в тени, зафиксировал этот момент как критический сдвиг в иерархии стаи. Для Даркстила и Скайлинкса всё было просто — Король вернулся, и инстинкты заставили их склониться. Но Мерида была другой. — Ты, — коротко бросил Шоквейв, указывая манипулятором в сторону расположившейся группы. — К ним. Мерида лишь хмуро скользнула взглядом по Королю и демонстративно отвернулась, уставившись в стену. Предакинг на мгновение медлит, его внутренние системы выдали серию протестующих щелчков, но в итоге он лишь молча закатил оптику. Спорить с Альфой было бесполезно — это он усвоил давно. Его злило даже не само подчинение, а то, с каким ледяным безразличием Шоквейв игнорировал суть их трений. Ученый принципиально не желал вникать в их «разборки», словно это были мелкие помехи в радиоэфире. Предакинг чувствовал несправедливость: Шоквейв всегда, в любой ситуации, негласно принимал сторону фемки. Это могло бы обидеть кого угодно, ведь создатель относился к своему первому творению скорее как к инструменту, чем к личности. Но вид издерганной, колючей Мериды пробуждал в Короле странное, почти покровительственное терпение. Её очевидная глупость и эмоциональная нестабильность вынуждали его вести себя по-взрослому сдержанно. — Я не желаю знать о вашем конфликте, — отрезал Шоквейв, пресекая даже невысказанные возражения. — Предакинг. Сядь. Король тяжело выдохнул, выпуская струйку дыма из ноздрей, и подчинился. Мощные сервоприводы с лязгом сложились, когда он опустился на настил рядом с остальными. Шоквейв умел мирить только так: директивно, силой авторитета и полным отсутствием эмпатии. В его лаборатории не было места чувствам — только субординация и функциональность. Напряжение со стороны Мериды постепенно начало спадать. Огонь в её линзах поутих, сменившись тяжелой, изнуряющей апатией. Она просто лежала, глядя в одну точку, измотанная собственным всплеском ярости. Предакинг же, напротив, едва сдерживал раздражение. Он шумно выдохнул, и звук этого вентиляционного сброса отчетливо заполнил стерильное пространство. В процессоре Короля зрел резонный вопрос: чего именно добивается Шоквейв? Ученый загнал их всех в этот «загон», заставил сидеть в кучке, словно неисправные детали, а сам вернулся к своим мониторам, даже не удостоив их взглядом. Шоквейв, разумеется, видел всё. Его датчики фиксировали каждое изменение температуры их корпусов и ритм работы Искр. Его игнорирование было преднамеренным. Для него «собрать их в кучку» было не актом сближения, а актом стабилизации. Он знал, что в присутствии друг друга предаконы быстрее приходят в норму: коллективное поле стаи работало как естественный буфер для расшатанных систем Мериды. Он не обращал на них внимания, потому что сейчас самым важным было дать им привыкнуть к присутствию друг друга без драки. Но для Предакинга это выглядело как вопиющее пренебрежение его статусом. Когда Предакинг и Мерида снова встретились взглядом, фемка, поддавшись импульсу уязвленной Искры, бросила резкое: — Что? В этом слове было столько необоснованной злобы, что терпение Короля, и без того натянутое как струна, окончательно лопнуло. Он не сделал ей ничего плохого; напротив, он пытался проанализировать её состояние, найти причину её срывов и, возможно, даже посочувствовать. Столкнувшись с такой несправедливостью, он больше не мог сдерживаться. — Осторожнее со словами, — прогремел он, и этот звук заставил приборы на консолях Шоквейва мелко завибрировать. — Я — твой Король. Все еще. Мерида лишь хмыкнула, и в этом звуке сквозило ледяное пренебрежение, за которым она прятала собственный страх. — И где твое королевство, «Король»? Воздух в лаборатории мгновенно наэлектризовался. Даркстил и Скайлинкс синхронно переглянулись и начали медленно, почти незаметно пятиться к выходу, готовясь к масштабному столкновению. Они знали: Предакинг не станет избивать бэту своего прайда — это противоречило его кодексу. Но его гнев был подобен извержению вулкана. Он подавил бы её мощью своего голоса, угрозами и тяжестью своего присутствия, заставляя признать ничтожность её дерзости. Предакинг с трудом подавил рык, поднимающийся из самых глубин его искры. Он решил, что опускаться до перепалки с эмоционально нестабильной фемкой — ниже его достоинства. Его целью было возвращение в круг себе подобных, поиск того специфического комфорта, который дает стая, но вместо этого он получил лишь порцию яда. Король начал подниматься, намереваясь покинуть этот отсек, пока его выдержка не дала окончательный сбой. Но стоило его мощным сервоприводам выпрямиться, как Шоквейв зафиксировал неподчинение. Ученый не давал команды «вольно». — Что?! — грозно рыкнул Предакинг, оборачиваясь к Создателю. Его оптика вспыхнула яростью. — Я молчал! Это она начала! Шоквейв даже не изменил позы, продолжая вводить данные в консоль, но его единственный окуляр на мгновение вспыхнул холодным светом, сигнализируя о том, что аргументы «кто первый начал» его не интересуют. Он прекрасно знал, кто был инициатором, но в его логической цепочке виноват был тот, кто нарушил приказ сидеть. Шоквейв наконец отстранился от терминала. Его тяжелые шаги гулко отозвались в тишине отсека, когда он подошел к двум застывшим в противостоянии лидерам. В его окуляре не было ни сочувствия, ни раздражения — только холодная, как жидкий азот, констатация факта. — Угомонитесь. Оба, — приказал он, и его голос, усиленный его расшатанной нервной системой, заставил Даркстила и Скайлинкса еще сильнее прижать антенны к шлемам. — Вы должны быть друг у друга. А не грызться из-за одного взгляда. Предакинг гневно фыркнул, выпуская облако едкого дыма, но остался на месте, буравя Мериду взглядом. Он ждал, что Альфа добавит что-то еще, что-то, что восстановит справедливость. И Шоквейв добавил. — Тебя это касается в первую очередь, Мерида. — Пускай не лезет тогда не в свое дело! — выплюнула свое возмущение фемка, а её оптика горела яростным, нездоровым огнем. Каждое слово Предакинга она воспринимала как посягательство на те остатки свободы, что у неё сохранились. — Все, что связано с прайдом — мое дело! — рявкнул в ответ Король, его корпус угрожающе подался вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Видать, мне не стоит быть в этом прайде тогда! — этот выкрик Мериды был подобен детонации. Она била по самому фундаменту, на котором Шоквейв строил их будущее. — Может мне свой основать?! — Я СКАЗАЛ ВАМ УГОМОНИТЬСЯ! — прогремел Шоквейв. Его окуляр вспыхнул ослепительным красным светом, а эм-поле острыми гвоздями вонзились в их собственные. Мерида и Предакинг замерли. В их процессорах, ослепленных яростью, наконец-то сработал базовый протокол самосохранения. Тишина, наступившая после крика Альфы, была страшнее самой драки. В ней слышался только гул системы охлаждения Шоквейва, работающей на пределе. — Автоботы ищут любой повод запереть вас и убить меня. Вы должны быть друг у друга. Раздор внутри приведет к общему разгрому, — голос Шоквейва снова обрел свою пугающую, монотонную стабильность. — Свои препирательства решайте путем разговора и уважения друг к другу, а не дракой. — Он сделал шаг к Мериде, заставляя её поднять взгляд. Затем его окуляр сфокусировался на Предакинге. — Со стороны мы должны быть одним целым. Едины! Хотите вы того или нет, но вы будете жить в мире. Вам ясно? Мерида медленно опустила голову. Фраза «убить меня» отозвалась в её процессоре болезненным спазмом. В своей слепой ярости она на мгновение забыла, что Шоквейв — её единственная опора, и его смерть означала бы её окончательный конец. Желание «не быть в этом прайде» мгновенно сменилось ледяным страхом одиночества. Предакинг стоял неподвижно, его крылья были плотно прижаты к спине. Слово «едины» было тем самым фундаментом, на котором он пытался строить свою империю на Кибертроне. Услышать это от Создателя, которого он считал лишенным искры, было неожиданно. Его гнев начал трансформироваться в угрюмое, но глубокое осознание ответственности. Шоквейв одобрительно кивнул — короткое, едва заметное движение головы, которое для него было эквивалентом высшей похвалы. Увидев, что «стадо» восстановило целостность, он тут же вернулся к мониторам. Его больше не интересовали их чувства; его интересовал результат. Он слышал их полушепот за своей спиной. Мерида всё еще ворчала, но в её голосе больше не было того режущего ультразвука ненависти. Она смягчилась, позволяя Предакингу читать себе нравоучения. Король же вещал с видом мудрого наставника, хотя Шоквейв прекрасно знал, что импульсивность Предакинга порой превосходила всякие границы. «Мирятся — и хорошо», — пронеслась в процессоре ученого сухая мысль. Однако через пять минут атмосфера в отсеке изменилась. Шоквейв зафиксировал, как эм-поле Предакинга из агрессивного превратилось в густое, защитное и полное тяжелой горечи. Король больше не спорил. Он осторожно, почти бережно, коснулся шлема Мериды, там, где металл был глубоко вдавлен — след страшного удара, который она получила вчера. Предакинг замер, изучая повреждение. В этот миг он перестал быть просто «механизмом» или «бойцом». Он ощутил на себе всю тяжесть вины вожака, который допустил, чтобы член его прайда, бэта, была так жестоко изувечена. Злость на тех, кто это сделал, смешалась с грустью от собственного бессилия в прошлом. Падкая на внимание, как и любая бэта, лишенная нормального цикла развития, Мерида почти физически расцветала под опекой Предакинга. Она придвинулась ближе, и их ЭМ-поля начали переплетаться, создавая кокон безопасности, в котором можно было наконец перестать быть «Наследием» и стать просто собой. — Мне не нравится Старскрим, — полушепотом произнес Предакинг, и в его голосе проскользнула отчетливая вибрация отвращения. — Он проявляет насилие и часто пытался так меня контролировать на «Немезиде». Лучше бы ты оставила его там. Мерида понурилась, её пальцы непроизвольно коснулись края новой вмятины на броне. — Знать бы — где. Я не помню, откуда его забрала. И не помню, как я так… — она обвела себя рукой, указывая на многочисленные шрамы, скрытое под сегментами. — …повредилась. Шоквейв зафиксировал изменения мгновенно: теперь за ним следил не один, а два надзирателя. Уилджек и новоприбывший автобот стояли в отдалении, обмениваясь короткими фразами и то и дело кидая взгляды в его сторону. О чем они говорили — не имело значения. Важен был лишь факт: контроль ужесточился. Сейчас любое резкое движение было фатальным. Мериду следовало либо спрятать в самых глубоких уровнях базы, либо… подготовить саботаж. С точки зрения теории вероятности, побег был возможен. Но даже если Шоквейв, используя мощь Предакинга и двух молодых созданий, сумеет прорвать периметр, который после прибытия подмоги стал втрое крепче — что дальше? Куда им бежать на мертвой планете? «Немезида» требовала удаленного доступа, а протоколы безопасности корабля не подпускали каждого встречного. Сейчас ему как никогда не хватало способностей Саундвейва — мастера частот и тишины. Без связи и без транспорта они были лишь мишенями в пустыне. Скрываться вечно? Нелогично. Захватить базу изнутри и взять заложника? На данный момент — невыполнимо. В худшем сценарии их всех деактивируют. И что ужаснее — убьют Мериду, ту, которую он методично готовил к престолу, к величию, к возрождению их фракции. «Шлак…» — это короткое ругательство, столь редкое для его холодного разума, отчетливо прозвучало во внутреннем монологе. Шоквейв понимал: он увяз в безвоздушной среде, где нет опоры. Выхода не было, кроме одного — затаиться. «Не рыпаться», молчать и ждать, пока Мерида не вырастет, пока её потенциал не станет силой, способной диктовать свои условия этому миру. Окуляр Шоквейва мерцал ровным, холодным светом, пока он наблюдал за показателями на мониторах. В противоположной стороне базы в медицинском боксе, опутанный проводами и трубками систем жизнеобеспечения, лежал Старскрим. Некогда гордый Командующий авиацией сейчас представлял собой жалкое зрелище: помятые плоскости, тусклый металл и рваный ритм пульсации Искры. Объект «Старскрим» был не просто бесполезен — он был опасен. В нынешнем уравнении, где переменными были подозрительные автоботы-надзиратели и неокрепшая Мерида, сикер являлся критической ошибкой кода. Старскрим всегда был оппортунистом; его верность продавалась тому, кто предложит более высокую цену или более безопасное убежище. А нынешнее положение десептиконов — жизнь в «золотой клетке» под прицелом Уилджека — было слишком неаппетитным для существа, столь падкого на власть. Шоквейв понимал: как только этот манипулятор придет в сознание, он начнет торговаться. Он продаст всё — секреты Шоквейва, местоположение их запасных и скрытых лаборатории с энергоном и, что самое недопустимое, саму Мериду — лишь бы купить себе милость Ультра Магнуса или право на побег. «Аннигиляция объекта выглядит наиболее рациональным решением», — констатировал ученый. Мертвый предатель — это константа. Живой Старскрим — это хаос. Однако путь к этой логической развязке преграждали два фактора. Первый — надзиратели. Уилджек и новоприбывший автобот маячили на периферии, и любое резкое изменение в показателях пациента вызовет их немедленное вмешательство. Второй фактор был сложнее: Мерида. Она притащила этот мусор сюда, вложив в спасение Старскрима остатки своей иррациональной веры в «своих». Её психика, и без того трещащая по швам, могла не выдержать прямой расправы над тем, кого она спасла. В процессоре Шоквейва впервые за многие ворны возник зацикленный алгоритм, не выдающий решения. Это было состояние, близкое к системному параличу. Логика, его верная опора, сейчас лишь методично подсвечивала тупики. «Что мне предпринять?» — вопрос пульсировал в центральном узле, как навязчивая ошибка кода. Шоквейв перевел взгляд на Мериду. Она сидела, склонив голову к Предакингу, и в этом жесте было столько доверия, что ученому стало не по себе от мысли, что она еще не готова к его плану — еще ребенок. Она видела в Старскриме соплеменника, часть того разрушенного мира, который она так отчаянно пыталась собрать по осколкам. Для неё спасение сикера было актом милосердия. Для Шоквейва же Старскрим был досадной неисправностью, мусором, который следовало утилизировать еще на этапе первичного осмотра. Голос Командующего авиацией — это яд. Одна фраза, брошенная Уилджеку, один намек Ультра Магнусу на истинную природу Мериды, и вся кропотливая работа Шоквейва превратится в пепел. Цена его молчания — их жизни. Цена его пробуждения — их гибель. Но что делать тогда? Если убить его — он спровоцирует подозрения автоботов и гнев Мериды, что приведет к потере контроля над ней. Если оставить в живых — он получит бомбу замедленного действия в самом центре своего убежища. Если выдать его автоботам, то Старскрим выторгует себе помилование, обменяв на него их искры. Шоквейв не знал. Его окуляр на мгновение пригас, переходя в режим экономии энергии, пока процессор перебирал миллионы симуляций. Он посмотрел на свои массивные манипуляторы. Он мог бы раздавить шлем Старскрима за одну секунду. Но он не мог раздавить обстоятельства, в которые их загнала судьба. — Нелогично, — прошептал он в пустоту лаборатории. — Абсолютно… нелогично. Оставалось только ждать.

***

Цикл спустя стены базы стали казаться Мериде не защитным панцирем, а тесной стазис-капсулой. Воздух, прогнанный через сотни фильтров, отдавал стерильностью и статикой. Ей нужно было небо — или хотя бы иллюзия свободы, которую давал открытый горизонт. Она направилась к массивному шлюзу, ведущему на внешние уровни базы. Её шаги, тяжелые и ритмичные, эхом отдавались от гладкого металла пола. Но не успела она приблизиться к сенсорной панели, как путь ей преградили две фигуры. — Проход закрыт, — коротко бросил один из охранников, скрестив манипуляторы на груди. Его оптика светилась холодным, казенным светом. — Распоряжение командования. — Я хочу выйти, — Мерида нависла над ним, её корпус непроизвольно напрягся, а крылья за спиной дрогнули. — Мне нужно пространство. — Тебе нужно оставаться в жилой зоне, — ответил второй, не двигаясь с места. — Для твоей же безопасности. Мерида почувствовала, как внутри закипает знакомая ядовитая злость. «Безопасность» в устах автоботов звучала как синоним слова «плен». Она уже собиралась огрызнуться, но её взгляд скользнул мимо охраны, далеко вперед, вглубь залитого ярким светом коридора. Там, на возвышении командного мостика, стоял Ультра Магнус. Он выглядел монументально — сине-белая броня, безупречные линии и аура непоколебимого порядка. Он не разговаривал с подчиненными, не проверял отчеты. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, был направлен прямо на Мериду. Это не был взгляд любопытного зеваки. Это был взгляд надзирателя, изучающего опасный объект, или стратега, оценивающего потенциальную угрозу. Магнус не отводил оптику, словно пытался просветить её насквозь и увидеть там искру — искру Мегатрона. Охранники что-то продолжали говорить, напоминая о протоколах и часах для пребывания на свежем воздухе, но Мерида их больше не слышала. Она выпрямилась во весь свой колоссальный рост, расправив плечи так, что сегменты брони с лязгом встали на свои места. Она не отвела взгляд. Прямо и упрямо, она смотрела на Командующего автоботов, вкладывая в этот взор всё своё невысказанное презрение и ту искру бунта, которую Шоквейв так тщательно пытался в ней погасить, чтобы не нарвалась на неприятности. В тот момент Ультра Магнус видел — «десептикон», на него смотрел десептикон, запертый в клетке, который обещает своему тюремщику, что прутья рано или поздно поддадутся. Магнус чуть заметно прищурился и голубизна его оптики вспыхнула предупреждающим огнем, фиксируя ее не менее красноречивый взгляд алой оптики. Между ними натянулась невидимая струна напряжения, готовая лопнуть в любой момент. И словно он этого добивался. Словно хотел найти причину, чтобы ее запереть. Сейчас — она бэта, ничего не сделавшая, чтобы обвинить в чем-то конкретно. Но дай ему только повод… — Я поняла, — наконец тихо произнесла Мерида, не разрывая зрительного контакта с синим мехом вдалеке. — В жилой зоне. Пока что. Она резко развернулась, заставив охранников инстинктивно отпрянуть от силы размаха ее корпуса, и зашагала обратно вглубь лаборатории. Мерида чувствовала затылком его взгляд до самого поворота. Магнус видел в ней угрозу. И, как ни странно, это было первое, что заставило её почувствовать себя по-настоящему сильной за долгое время. Логические схемы Шоквейва зафиксировали аномалию ещё утром, когда фоновый шум базы снизился на 42%. Теперь же, анализируя пустые коридоры через сенсорную сеть, он пришёл к однозначному и ледяному выводу: ситуация изменилась в корне. Это больше не была база. Это был изолятор. Шоквейв стоял посреди лаборатории, которая внезапно стала казаться слишком просторной. Автоботы эвакуировали всё ценное оборудование, оставив лишь голые стены и те системы, что поддерживали жизнь в пленных. Нокаут, запертый в медотсеке вместе с находящимся в коме Старскримом под сложнейшим защитным кодом, был отрезан от общей группы. Даркстил, Скайлинкс и Предакинг всё ещё могли выходить на поверхность, но это была лишь иллюзия свободы. Шоквейв видел через внешние камеры: на периметре остались только тяжелые турели и снайперы, чья оптика неотрывно следила за каждым движением «крылатых» пленников. Мерида, только что вернувшаяся после своей безмолвной дуэли взглядов с Магнусом, замерла у входа. — Где все? — спросила она, оглядывая пустые посты охраны. — На безопасном расстоянии, — отозвался Шоквейв. — Автоботы применили тактику стратегического отчуждения. Мы в тюрьме. Мерида стояла, прислонившись к холодной стене, и в её взгляде читалась опасная смесь усталости и наивности. Тишина, воцарившаяся на базе, казалась ей долгожданным избавлением от вечного гула чужих голосов и лязга автоботских шагов. — Может, оно и к лучшему? — тихо спросила она, глядя на пустой пост охраны. — Нас оставят в покое. Никаких допросов, никаких взглядов… Просто мы и наше пространство. Шоквейв даже не повернул головы. Его единственный окуляр лихорадочно сканировал поток данных на консоли, выискивая скрытые частоты. — Не обманывайся, — его голос прозвучал как удар хлыста, сухой и резкий. — Не дай им внушить тебе то, чего они от тебя ждут. Покорность — это первый этап проигрыша. Он наконец отстранился от экрана и посмотрел на фемку. В тусклом аварийном освещении его массивная фигура казалась частью самой базы, такой же непоколебимой и мрачной. — Мы в плену, Мерида. И наше положение официально перешло из категории «наблюдение» в категорию «ликвидация по необходимости». Автоботы не оставляют врагов за спиной просто так. Если они ушли, значит, они больше не видят смысла в нашем существовании как источника информации. Теперь мы — просто мусор, который заперли в контейнере перед утилизацией. Мерида вздрогнула. Слово «утилизация» отозвалось в её процессоре неприятным скрежетом. — Сентиментальность — это программная ошибка автоботов, — продолжил Шоквейв, снова возвращаясь к коду. — Но Ультра Магнус — не Оптимус Прайм. Он прагматик. Он понимает, что живой Предакинг и стремительно растущая фемка, невесть откуда взявшая, — это пороховая бочка. И он просто отошел на безопасное расстояние, прежде чем поднести искру, чтобы начать пожар. Ученый посмотрел на неё, ожидая ответа, но Мерида задумчиво смотрела на потолок. Блики от ламп ложились на её шлем, подчеркивая острые углы лицевых пластин и делая алый взгляд линз глубоким, почти бесконечными. Такое чудовищное сходство с Мегатроном… Что даже его это настораживает. — Ты параноишь, Опи, — повторила она тише, но тверже. — Тебе надо отвлечься хотя бы на пару часов. Так и с катушек можно съехать. Шоквейв… удивился. В его процессоре начался процесс, который он ненавидел больше всего — самодиагностика логических связей. Мог ли он, эталон холодного расчета, пасть жертвой когнитивного искажения? Он прокрутил последние циклы в ускоренном режиме, чтобы сопоставить факты. И не мог отрицать ее слова. По сути паранойя — это защитный механизм, но когда этот механизм начинает работать вхолостую, он сжигает систему. Он действительно чувствовал себя так, словно на его затылке постоянно горит красная точка лазерного прицела. Каждое движение Уилджека, каждый шорох в коридоре он возводил в степень заговора. Его процессор, перегруженный ответственностью за выживание, за сохранность Мериды, за непредсказуемость Предакинга, начал выдавать ошибки, маскируя их под «высшую логику». — Твое замечание принято к рассмотрению, — наконец произнес он. Его вокалайзер выдал легкий сбой, прежде чем выровняться. — Но в условиях неопределенности избыточная осторожность предпочтительнее фатальной беспечности. — Осторожность — это когда ты проверяешь замок. Паранойя — это когда ты строишь бункер внутри бункера и перестаешь доверять даже своим линзам, — Мерида произнесла это с легкой, почти снисходительной усмешкой. — Он не знает. Шоквейв замер. Тишина в лаборатории стала осязаемой. Слова Мериды ударили в самую цель, обнажив уязвимость, которую Шоквейв привык прятать за холодными расчетами. Она говорила с пугающей ясностью, несвойственной её возрасту и состоянию, словно тени Мегатрона на её лице наделили её и частью его проницательности. — Если бы знал, то убил бы меня в первую очередь, — фемка хмыкнула, и этот звук, такой знакомый и одновременно чужой, заставил окуляр ученого сфокусироваться на ней. — Думаю, что, скорее всего, догадывается. Вряд ли он видит настолько плохо, что не замечает внешних сходств с «сам-знаешь-кем». Манипуляторы Шоквейва медленно опустились вдоль корпуса. Механический гул его систем на мгновение сбился. Она была права. Логика, которую он считал безупречной, начала пожирать саму себя. Ультра Магнус — не тот мех, который оставляет «переменные» без присмотра. Если бы у него были доказательства прямого генетического или искрового наследования от Мегатрона, протоколы Тирана заставили бы его действовать немедленно. Но Магнус медлил. Он создал этот вакуум, этот мертвый сектор, наблюдая, как Шоквейв медленно теряет ориентацию в пространстве, лишенном врага. «Я сам превращаю эту базу в камеру пыток для своего разума», — осознал ученый. Он посмотрел на Мериду. Она стояла в центре пустой лаборатории, и в этот момент она казалась более собранной, чем он сам. Её осознание собственной «опасности» не пугало её — оно давало ей опору. Она приняла свою тень, в то время как Шоквейв пытался её запереть. — Твое заключение… содержит высокую степень вероятности, — голос Шоквейва прозвучал глухо, без привычного металлического превосходства. — Магнус использует психологическое давление вместо физического. Это эффективно в сложившейся ситуации. И нелогично для меня — поддаться на это. Он сделал шаг назад от консоли, отключая мониторы слежения, которые до этого транслировали пустые коридоры. Бесконечное наблюдение за пустотой только подпитывало его безумие. — Ты видишь больше, чем я предполагал, Мерида. Возможно, из-за того, что ты смотришь на мир не через призму алгоритмов, а через призму… инстинктов. Если я действительно «сорвусь», это будет именно то, чего они ждут, — глухо признал ученый. Эта пауза затянулась. Шоквейв, привыкший к диктовке условий и монологам, полным сухих фактов, вдруг обнаружил себя в ситуации, которую не мог просчитать. Мерида не просто повзрослела — она перехватила инициативу в их странном дуэте. Её улыбка была тонкой, почти неуловимой, но в ней сквозила уверенность существа, которое наконец нащупало твердую почву под ногами. Пока Шоквейв сражался с ветряными мельницами в своей голове, она училась читать тишину вокруг себя. — Поговорим? — её вопрос прозвучал мягко, но в пустоте лаборатории он отозвался громом. — О чем? — Шоквейв запнулся. Это было нехарактерно для него, почти унизительно. — О случившемся вчера? — Ты не спрашиваешь, вот я и не говорю, — ответила она, и в её голосе не было обиды — лишь констатация факта. — Но давай не будем об этом. Ладно? — … — Я не готова это обсуждать. Шоквейв медленно выпрямился, его системы охлаждения тихо загудели, сбрасывая лишнее напряжение. Он действительно не спрашивал. Его «опека» сводилась к мониторингу физических показателей, проверке целостности брони и нейронных связей. Он обращался с ней как с совершенным механизмом, забывая, что искра — это не только источник энергии, но и хранилище опыта, который невозможно оцифровать. Тишина на базе стала почти осязаемой. Этот зал собраний, когда-то наполненный голосами автоботов, сейчас напоминал склеп. Шоквейв чувствовал себя здесь крайне неуютно. Сидеть без дела, просто существовать, не нагружая процессор вычислениями или экспериментами, было для него формой пытки. Его натура требовала действия, но Мерида была права: цифры начали пожирать его изнутри. Скрежет металла о пол заставил его окуляр сфокусироваться. Мерида с некоторым трудом вытянула стул — стандартный стул для солдат средней сборки, который теперь казался под ней почти игрушечным. Когда она попыталась сесть, раздался отчетливый лязг. Она застряла. Шоквейв зафиксировал этот факт с бесстрастностью ученого: субъект снова вырос. Её корпус развивался скачками, адаптируясь к вложенному в неё потенциалу. Мебель, рассчитанная на обычных кибертронцев, больше не могла вместить её мощную конструкцию. Мерида, впрочем, не растерялась. С грацией, в которой проглядывала упрямая уверенность, она закинула свои сервоприводы прямо на поверхность стола, скатываясь на сиденье пониже. Приняв эту вызывающе-удобную позу, она улыбнулась ему — открыто и почти весело, словно они не были заперты в смертельной ловушке. Шоквейв молча опустился на соседний стул. Его взгляд невольно зацепился за её стопы. Они были чудовищно огромными, тяжелыми, с мощными захватами, предназначенными для того, чтобы удерживать равновесие огромного тела или дробить броню врага. Это были опоры будущего гиганта. — Твои размеры увеличиваются со скоростью, превышающей расчетную на 7%, — произнес он, нарушая тишину. Голос его звучал глухо, но уже без той резкой параноидальной дрожи. — Стандартное оборудование базы более не пригодно для твоего использования. — Никаких цифр, — отозвалась Мерида. — Кто первым произнесет хоть одну цифру — проиграет. -… Ну это было очень сложно. Настолько что Шоквейв замолчал. Тишина, воцарившаяся после слов Мериды, была для Шоквейва почти физически осязаемой. Его процессор, привыкший работать на высокоскоростных алгоритмах, где каждое явление облекалось в числовое значение, внезапно столкнулся с программным запретом. «Никаких цифр». Для ученого это было равносильно приказу отключить систему навигации в открытом космосе. Он хотел было возразить, что без математической точности их диалог превратится в хаотичный шум, но… он увидел азартный блеск в её алых линзах. Это был вызов. Маленькая, бытовая дуэль, в которой его главным врагом была его собственная натура. Шоквейв плотно сомкнул вокалайзер. Проигрывать он не любил — ни в глобальных стратегиях, ни в споре с бэтой. Он медленно сложил манипуляторы на груди, имитируя позу глубокого раздумья. Внутри него происходила титаническая борьба: оперативная память услужливо подсовывала данные о температуре в помещении, уровне заряда и времени до следующего цикла подзарядки, но он безжалостно отправлял эти данные в корзину. Мерида, заметив его замешательство и эту непривычную неподвижность, тихо посмеялась. Она явно наслаждалась моментом. — Сложно, да? — поддела она его, чуть качнув ногой, отчего массивный стол жалобно скрипнул под весом её сервоприводов. — Ты ведь даже не знаешь, как описать погоду или свое состояние, не используя шкалу величин. Шоквейв продолжал хранить молчание. Его окуляр мерно сиял алым. Он искал слова, которые описывали бы реальность через качественные, а не количественные характеристики. — Непривычно, — наконец произнес он, тщательно выверяя каждое слово, чтобы не сорваться на привычный отчет. — Мой способ восприятия… фундаментально связан с порядком. — Ладно, — согласилась Мерида и задумчиво посмотрела на потолок. — Что… ты думаешь… о вредных привычках? — У меня их нет, — молниеносно ответил мех. — И? — Всё. Даа уж. Говорить с Шоквейв это то еще испытание. Мерида на мгновение прикрыла оптограни, и по её лицу было видно, что она мысленно ведет счет. Ноль — ноль. Шоквейв не использовал цифр, но и в содержательность беседы не вложился. Его лаконичность была идеальной броней — непробиваемой и абсолютно пустой. — Это… разочаровывающее утверждение, — наконец произнесла Мерида, опуская взгляд на него. — «У меня их нет. Всё». Ты звучишь как терминал, у которого закончилась лента для печати. Шоквейв сидел неподвижно, его единственный окуляр светился ровным светом. В его процессоре это был триумф: он не только не нарушил правила, но и выдал абсолютно точный факт. Зачем тратить слова там, где достаточно констатации? — Вредные привычки — это неэффективные паттерны поведения, — всё же добавил он, стараясь не сорваться на лекцию. — Они ведут к износу систем корпуса. — А как же твоя одержимость порядком? — Мерида хитро прищурилась, постукивая огромным когтем по предплечью. — Ты не можешь просто сидеть. Тебе нужно что-то анализировать. Ты же сейчас наверняка считаешь в уме, сколько молекул пыли осело на этот стол, просто чтобы не сойти с ума от безделья. Разве это не вредная привычка? Твой разум не умеет затихать. Шоквейв замер. Она попала в точку — прямо сейчас его фоновые процессы действительно классифицировали микротрещины на поверхности стола. Может… он вправду уже больной на голову, а не бедолага, переживший процедуру эмпураты? — Это функциональная необходимость, — возразил он, хотя в голосе промелькнула тень сомнения. — Тишина для меня — это отсутствие данных. А отсутствие данных равносильно слепоте. — Вот об этом я и говорю, — Мерида подалась вперед, и её лицо оказалось совсем рядом с его окуляром. — Ты боишься быть «слепым». Ты так привык всё измерять, что когда линейку отобрали, ты потерялся. Скажи честно. Тебе страшно, когда ты не можешь предсказать, что будет дальше? Шоквейву пришлось признать, что это — самое сложное уравнение, которое ему когда-либо предлагали решить. — О чем ты мечтаешь? — Резко перескочила на другую тему фемка, да так, что ученый возмущенно выпрямился, потому что он же думал над ответом (!). — Учимся переключаться с одной темы на другую. Не будем же мы тонуть в одной истории до скончания времен? -… — Не в плане выиграть войну — мечта, — говорит дальше Мерида. — Представь, что мы добились всего, что хотели. Мир под нашей властью. Под моей — точнее. И ты свободен. Можешь не служить. Жить обычную жизнь обычных ботов. — Я буду служить, — упрямо отрицает ее видение мира Шоквейв. — Это необязательно. Ты же должен отдыхать. Брать отпуск, например. Уходить в офлайн не ради подзарядки, а ради удовольствия. Шоквейв хранил молчание. Внутри него, за бронированными пластинами грудного отсека, вычислительная мощность процессора работала на пределе, пытаясь осознать саму концепцию «отпуска». Что он умеет делать, кроме своей работы? В теории — всё. На практике же, если разложить его существование на сухие алгоритмы, легче всего ему поддавалось разрушение и созидание через боль — быть садистом? Это незаконно. Все, что он умеет — далеко от дозволенности закона. — Ты когда-нибудь был влюблен? — Резко, словно полоснув лезвием по проводам, перескочила на другую тему Мерида. Шоквейва где-то короткнуло. Он уставился на неё абсолютно пустым, остекленевшим взглядом единственного окуляра. В логических цепях возник затор. Ответ не находился ни в одном из архивов. Увидев его замешательство, Мерида звонко рассмеялась. Этот смех, живой и дерзкий, эхом отразился от пустых стен базы. — Сколько у тебя было фемок? — не унималась она, лукаво прищурив алые линзы. — Или мехов? Ученый почувствовал, как проигрывает. Это было невероятно: он, великий стратег, пасовал перед обычной беседой. Мерида буквально перестраивала склад его ума, как мягкий пластилин, безжалостно копаясь в тех слоях сознания, куда он сам не заглядывал миллионы ворнов. Это было неприятно. Это было глубоко неправильно. Да как она смеет! Или… как она может?! Но странное, доселе неведомое ощущение от её вопросов не позволяло ему просто прервать разговор и уйти. Она касалась чего-то живого под слоем фиолетового металла, чего-то, что он сам давно считал деактивированным. — Мои приоритеты… всегда лежали в плоскости науки, — наконец выдавил он, отчаянно пытаясь не использовать цифры и не признавать поражение. — Арси — красотка, — с обезоруживающей прямотой продолжала Мерида, подперев голову манипулятором и внимательно наблюдая за реакцией Создателя. — На тебя часто смотрит. — … желая вырвать мне искру, — дополнил ее предложение Шоквейв. Его вокалайзер выдал эту фразу с привычной монотонностью, но в ней послышался едва уловимый сухой щелчок — защитная реакция на абсурдность предположения. В какой плоскости мира они должны оказаться, чтобы он как-то проявил внимание по отношению к автоботке? Ну и наоборот тоже. — Да. Это точно, — Мерида снова рассмеялась, и этот звук заполнил пространство между ними, смывая остатки напряжения. — Зато я тебя люблю. Шоквейв промолчал. В его процессоре, где всё всегда было разложено по полкам, подписано и каталогизировано, сейчас царил хаос. Слово «люблю» не вписывалось в его уравнения. Оно не имело веса, объема или химической формулы, которую можно было бы изучить под микроскопом. Однако, глядя на эту огромную, упрямую фемку, которая развалилась за столом автоботов и смотрела на него с такой искренней теплотой, он почувствовал странный резонанс в грудном отсеке. — Не грузись. Ты выиграл, — с мягкой улыбкой произнесла Мерида, заметив, как замер его окуляр в попытке обработать её признание. — Ну, и как тебе игра? Шоквейв не ответил сразу. Он медленно перевел взгляд на свои широкие ладони, концентрируясь на круглом сенсорном датчике по середине, отливающий ровным фиолетовым светом. Поскреб ее пальцев другого манипулятора — дешевого протеза, а затем снова посмотрел на неё. Ощущение было странным: отсутствие цифр в процессоре не привело к системному сбою, как он опасался. Напротив, в этой пустоте образовалось место для чего-то нового — для осознания того, что его ценят просто за то, что он есть. Даже если он — холодный, фиолетовый кусок металла, у которого процессор уже поехал куда-то в Кукуево. — Интересно… — глухо отозвался он. Это было единственное слово, которое он смог подобрать. Для существа, чья жизнь строилась на извлечении интереса из тайн мироздания, это было высшей похвалой. Он признавал, что её чувства — это область, достойная изучения, и что этот опыт меняет его архитектуру фундаментальнее, чем любая модификация. Мерида довольно зажмурилась, растянувшись в широкой клыкастой улыбке. Она знала, что за этим коротким «интересно» скрывается целый океан перестраивающихся алгоритмов. И ему это даже помогло. На какой-то период он даже перестал думать об автоботах. Отвлекся. И ничего не развалилось, как он боялся. Это открытие стало для Шоквейва своего рода тихим тектоническим сдвигом. В течение последних нескольких кликов мир не рухнул. Автоботы не ворвались в зал, база не детонировала, а небо не упало только потому, что он на мгновение перестал держать руку над кнопкой «встать и бороться». Да, паранойя была не только щитом, но и кандалами. Страх того, что без его тотального контроля всё немедленно развалится, оказался… необоснованным. Мерида, со своей пугающей проницательностью и неуместными вопросами, сделала то, чего не могли добиться миллионы лет войны: она заставила его отвлечься. И это помогло. Энергообмен в его процессоре выровнялся, а системный перегрев, вызванный бесконечным циклом подозрений, наконец пошел на убыль. -!!! Мерида вскинула голову, и этот жест был настолько инородным для их вида — инстинктивным, что Шоквейв невольно зафиксировал его как проявление первобытных зачатков их вида. Рудиментарные пластины на её затылке, что должны были вскоре пропасть, едва заметно вибрировали, улавливая частоту, недоступную обычным сенсорам. Шоквейв тоже поднял взор своего монокуляра, сканируя пустое пространство над ними, но тишина для него оставалась лишь отсутствием звука. Для неё же она была наполнена зовом. — Предакинг, — мягко произнесла она, и на её лице проступила та самая слабая, понимающая улыбка, которая делала её облик удивительно живым. — Пойду к нему. — Хорошо, — кратко отозвался Шоквейв. В этом «хорошо» не было приказа или холодного разрешения. Скорее признание и одобрение её права на собственную стаю, на ту связь, которую он, при всей своей гениальности, не мог имитировать или создать в лаборатории. Ей это надо, как искусственно созданному созданию. И как ни странно, понял это сам. Мерида поднялась, на этот раз без грохота и лязга, удивительно плавно для своего веса. Она бросила на Шоквейва последний взгляд — спокойный, лишенный той тревоги, что сжигала его еще час назад. Она уходила к Королю Предаконов, оставляя ученого наедине с его тишиной, которая теперь больше не казалась ему враждебной. Он проводил её взглядом, пока тяжелые шаги фемки не стихли в коридоре. Шоквейв остался сидеть за длинным столом автоботов. Огромный, фиолетовый мех в пустом зале, который больше не казался ему склепом. Он действительно отвлекся. И, как ни странно, мир за дверями лаборатории все еще существовал. И появляется мысль, что Мерида начинает переходить порог того уровня, что Шоквейв ей поставил для достижения. Она становится сложнее. Наверное, скоро не останется того, что он может ей дать в условиях этого заключенного бункера. И перерастет его, как личность. Скоро. Шоквейв понимает это и не знает как дать. Что предпринять? Ведь он не может поставить ей рамки вокруг нее самой же, чтобы сдержать тот порыв искры, что в ней бушует. Придется отпустить.

***

Шоквейв никогда не считал себя маленьким. Будучи порождением эпохи, где размер определял статус, он привык смотреть на большинство окружающих сверху вниз — и в буквальном, и в метафорическом смысле. Его мощный корпус был спроектирован для того, чтобы внушать трепет и выдерживать отдачу собственного тяжелого орудия. Но в этот момент в его процессоре что-то щелкнуло, заставляя пересмотреть базовые константы восприятия. Ученый медленно обернулся, когда его датчики зафиксировали мощное предубеждение электромагнитных полей — так вибрирует воздух лишь в присутствии колоссальных источников энергии. Ему пришлось задрать голову, и этот жест, почти забытый, отозвался непривычным натяжением шейных шарниров. Две монументальные фигуры заслонили собой потолочные лампы, погрузив Шоквейва в глубокую, непроницаемую тень. Предакинг и Мерида стояли плечом к плечу, и в этом дуэте была сосредоточена такая физическая мощь, что стены базы автоботов казались теперь картонными декорациями. Если для Короля Предаконов подобные габариты были древним правом по рождению, то Мерида… она была аномалией. Шоквейв замер, его монокуляр невольно сфокусировался на уровне её грудной пластины — именно там теперь заканчивался его собственный рост. Она перешагнула к отметке в десять метров, оставив своего опекуна позади. В его архивах всё еще хранились кадры годовой давности: крошечная бэта, едва доходившая ему до колена, шумная и уязвимая. Теперь же перед ним стояла фемка, чья физиология насмехалась над всеми законами кибертронской эволюции. — Привет, Опи. Я выросла, — произнесла Мерида. Её голос стал глубже, в нём появилась рокочущая вибрация, характерная для крупных моделей, чей вокалайзер резонирует в массивной грудной клетке. — Я вижу, — кратко отозвался Шоквейв. Он невольно запустил фоновую диагностику массы, и результаты заставили его процессоры на мгновение запнуться. При своих десяти тоннах — весе, который делал его практически неуязвимым для большинства стандартных пехотинцев — он внезапно ощутил себя почти невесомым. Это было алогичное, сугубо субъективное чувство «легкости», возникшее из-за подавляющего присутствия двух гигантов. В Предакинге, в этом гиганте из кованого золота и черной стали, было не менее двадцати трех тонн концентрированной ярости. Но Мерида поражала еще больше: пятнадцать тонн веса, и это без учета внешнего бронирования. Пока что это был лишь колоссальный опорно-скелетный каркас и плотная протоформа, чистый холст, готовый обрасти многослойной композитной броней. Она была больше него почти вдвое, и при этом оставалась «ребенком». Одного он воссоздал в лабораторных условиях из генетического праха. Другую — выходил, буквально по сегментам собирая её личность и корпус. И теперь оба его «творения» сверлили его взглядами сверху вниз. Тишина в зале стала вязкой. Шоквейв чувствовал себя так, словно оказался на мушке сразу двух тяжелых ионных орудий. В их оптике не было враждебности, но была та самая специфическая гордость от осознания своей силы и теперь невольно примеряли её к окружающему миру. Даже к нему. Шоквейв понимал: это логично. Для них он оставался Альфой — единственным авторитетом, сформировавшим их актив. И теперь, когда их корпуса окрепли, сработал заложенный в саму основу искры механизм: инстинкт защиты создателя. Понимали ли они это осознанно? Вряд ли. Но их действия говорили громче любых программных отчетов. Это хорошо. Мерида растет. Не смотря на провалы в памяти и отсутствие должного уровня энергона, фемка росла, пусть и выглядела истощенной. Словно все ресурсы корпуса уходила на рост в длину. Это так же и подозрительно. Шоквейв не имел возможности активировать ее протоколы защиты, но при этом фемка росла стремительно и казалось, что будет расти еще много. Сколько ей осталось до завершения? Не кажется, что мало. Но все же она растет? Почему? Это нормально? Мерида стала ростом со своим создателем. Мегатрон был бы впечатлен, однако… Она куда тоньше и уязвимее. Не имела достаточной массы для своего роста из-за нехватки энергии. И судя по поведению ей еще взрослеть и взрослеть. Мерида находила забавным держать Шоквейва за спину и облокачиваться. И, Праймус, дай ему силы, Мерида была чудовищна тактильной. Он скоро буквально начнет убегать от нее, потому что, как раньше, выставив манипулятор, остановить ее он уже не мог физически. И чем взрослее она становилась, и чаще контактировала с Предакингом, словно вбирала его модель поведения. Мерида впитывала в себя, как иссохшая без влаги губка и вбирала в себя все, что видела. От чего их реакция на окружающих была в лучшем случае подозрительной, а в худшем — балансировала на грани немедленной дезактивации любого, кто приближался к Шоквейву. Ученый не разжигал конфликты специально — в этом не было логической выгоды. Но конфликт навязывали сами автоботы, невольно провоцируя Предакинга, который был куда опаснее, чем казался со стороны. Чаще всего это были «ноунеймы» — рядовые бойцы красной фракции, чей уровень интеллекта явно не соответствовал инстинкту самосохранения. Они загораживали ему путь в коридорах, бросая короткое, полное яда: — Дес… Их взгляды были полны презрения, но садистскую, закаленную миллионами лет натуру Шоквейва это не задевало. Не нежный, слава Праймусу, может похвастаться железобетонным безразличием. Его раздражало другое — это мешало работать. Но когда словесные оскорбления переходили в активные попытки развязать драку, когда очередной автобот пытался нависнуть над ним, сокращая дистанцию до критической, Шоквейв и сам готовился ответить «любезностями». Он никогда не был бесхребетным и не собирался терпеть унижения от тех, кого считал эволюционным тупиком. Убить не убьет, но линзу выколит. Не зря ведь Мегатрон давал добро убивать тех, кто нападал первым. — Что, думаешь, раз дали возможность жить, то можешь так разгуливать? — прошипел один из автоботов, пытаясь преградить Шоквейву путь к терминалу. В этот же миг две исполинские фигуры, до этого неподвижно замершие неподалеку, синхронно выпрямились. По залу прокатился глубокий, вибрирующий гул систем активации. Движение было настолько слаженным, будто его координировал единый процессор — мгновенный отклик на угрозу. Предакинг и Мерида вытянули шеи, их линзы — золотистая и алая — вспыхнули хищным светом, хмуро оценивая источник опасности для своего Альфы. Первым, словно бронированный танк, двинулся Предакинг. Его массивная тень мгновенно накрыла горе-провокатора, отрезая его от Шоквейва спереди. Мерида зашла с тыла, выстраивая вторую линию обороны. Ученый в одно мгновение оказался внутри живого бронированного кокона. Двадцатитрехтонный титан и стремительно растущая наследница империи возвышались над ним, глядя на автобота сверху вниз. В отсеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь низким, рокочущим гулом их систем, который звучал как обратный отсчет перед детонацией. У Предакинга была тяжелая, почти осязаемая аура. Его электромагнитное поле давило на сенсоры окружающих с первобытной властностью, не терпящей возражений. В этом радиусе не существовало «поводка», способного сдержать короля предаконов, реши он перейти к действиям. Автобот-провокатор, еще мгновение назад брызгавший ядом, невольно попятился. Размер не всегда решал исход боя, но двенадцать метров чистой бронированной ярости заставили бы насторожиться даже самого Шоквейва. Ученый, оказавшийся в эпицентре этого безмолвного противостояния, лишь поправил кабель на своем манипуляторе. Он чувствовал, как воздух вокруг искрит от статического напряжения. Когда угроза отступила, началось то, к чему процессоры ученого так и не смогли выработать иммунитет. Антенны на затылке Шоквейва нервно дернулись: Мерида, стоявшая за спиной, склонилась к нему. Острый фемский подбородок коснулся его шлема, потираясь из стороны в сторону в жесте доверия и ласки. Её широкие ладони уверенно легли на плечевые сегменты Опекуна, и она навалилась на него всем своим весом, обнимая со спины с той непосредственностью, на которую способна только бэта, внезапно переросшая своего опекуна. Предакинг, решив, что Альфа нуждается в дополнительном подтверждении преданности, с грохотом трансформировался в зверя. Он потянулся, разминая длинный позвоночный каркас, и его хвост со свистом рассек воздух. Затем эта огромная чешуйчатая морда, усеянная сотнями торчащих клыков, мягко, но настойчиво ткнулась прямо в честплейт Шоквейва. Предакон прикрыл желтую оптику, довольно вибрируя всем корпусом от кончика носа до когтей. Толчок оказался настолько ощутимым, что Шоквейва буквально впечатало в обнимающую его Мериду. Он оказался зажат в тисках между горячим бронированным боком фемки и клыкастой мордой зверя. Его датчики зашкаливали от избытка чужих электромагнитных полей, жара реакторов и беспрестанных тактильных контактов. Процессор подсказывал, что это — высшее проявление стайной привязанности и гарантия абсолютной безопасности, но внутренний интроверт Шоквейва в этот момент мечтал лишь об одном: о тихом, стерильном уголке с хорошим микроскопом. Его холодная искра попала в экстравертный ад двух крайне тактильных существ. — Вы нарушаете моё личное пространство, — предупредил Шоквейв. В его вокалайзере прорезались отчетливые статические помехи — верный признак глубочайшего внутреннего дискомфорта. Он начал методично, как по инструкции, скидывать со своих плеч массивные манипуляторы фемки и отталкивать клыкастую голову зверя. — Не выискивайте. Отойди. Ты тоже. — Но ты такой приятный… — издавая глубокий, вибрирующий рокот всем корпусом, чуть ли не пропела Мерида. В её интонациях слышалось нескрываемое удовольствие, и она снова сделала попытку поймать его в объятия, игнорируя протесты. — Хватит, оба… Мерида! — его голос сорвался на резкий тон, почти на системный окрик. Шоквейв не был тактильным мехом. Понятие «нежность» для него было лишено физического смысла, а подобный контакт вызывал в его процессоре сбои, которые он считал недопустимым проявлением эмоциональности. Под слоями брони нарастала легкая, иррациональная паника: он терял контроль над ситуацией из-за факторов, которые не мог подавить логикой. Наконец, Предакинг, удовлетворив свой инстинкт близости, с грохотом расправил крылья. Мощным прыжком предакон играючи перепрыгнул создателя, словно хвастаясь своими габаритами, образ его корпус потоком воздуха, едва не сбил Шоквейва с ног. Мерида же, издав разочарованный выдох, устроилась на старом усиленном стуле. Она развалилась всем десятиметровым корпусом, потягиваясь манипуляторами к своду отсека, словно ленивая кошка после долгого сна. Шоквейв вернулся к терминалу, его единственный окуляр мерцал, настраиваясь на рабочую волну. Оценивая обстановку холодным взглядом, он пришел к выводу: положение было… приемлемым. Относительная свобода. Доступ к технологиям. Родная планета под ногами. И, что самое важное, миссия продолжалась — Мерида росла, с каждым циклом становясь всё более совершенным воплощением его трудов. А наличие «неофициальной защиты» в лице Предакинга давало ему уверенность, которой не было со времен падения Даркмаунта. Не армия, конечно, но против палки — весомый аргумент. Шоквейв перевел взгляд на фемку. Мерида, еле умещаясь на небольшом стуле, вытянула длинные серво перед собой и откинулась спиной к спинке. Один манипулятор на прессовый броне, другая свисает вниз. Голова запрокинута на спинку стула, а оптограни прикрыты. Огромный корпус был стратегическим преимуществом, но логистическим кошмаром. Чем больше ты становишься, тем ненасытнее твои системы требуют топлива. В условиях поствоенного дефицита, где каждая капля энергона была на счету, Мерида и Шоквейв едва ли выжили бы в первобытной среде. Сейчас их единственным спасением была строгая дисциплина: нехватку ресурсов они компенсировали долгими циклами оффлайна. Это позволило Мериде избежать регресса и физического истощения, хотя её стремительное развитие и замедлилось, войдя в фазу вынужденной стабилизации. Солнце стояло на зените, заливая лабораторию ровным золотистым светом. Работа шла размеренно. Шоквейв выводил чертежи, рассчитывая архитектуру новых сооружений, и создавал мерцающие голограммы зданий, которым только предстояло вырасти из руин. Он старался двигаться почти бесшумно, чтобы не нарушить чуткий сон Мериды и, что греха таить, подольше насладиться редким моментом уединения. Но даже холодный ученый был вынужден признать — хотя бы перед самим собой: он начал привыкать. К этой вопиющей нелогичности бытия, к постоянному физическому контакту, к хрипловатому фемскому голосу, который нарушал поток его мыслей. Он не был в восторге. Его всё еще раздражали её импульсивность и «заскоки» характера, типичные для подростка с искрой тирана. Но он больше не злился. Ярость уступила место фаталистичному смирению. Он даже перестал анализировать их совместный оффлайн как системную ошибку. В конце концов, в пустых, продуваемых ветрами залах базы, тепло двух работающих реакторов было самым надежным способом сохранить энергию. Чего греха таить и в целом себя обманывать? Шоквейв был здоровым и здоровенным мехом, которому не чужды и… естественные пути расслабления корпуса. Разумеется, что он никогда не перейдет черту, да и будет рад, если все прекратится и Мериду настигнет стыд и неловкость, что самостоятельно переселится на свою платформу, но Шоквейв не жаловался. — Ты еще не всё? — усталый, хрипловатый голос вырвал его из лабиринта расчетов. Мерида заерзала на своей импровизированной сидушке, которая жалобно скрипнула под её весом. Она явно не выспалась: оффлайн в сидячем положении не приносил должного восстановления. Лениво потянувшись, она потерла оптику, и звук её суставов напомнил Шоквейву скрежет несмазанных механизмов. — Нет, — коротко отозвался он, хотя его собственные сенсоры уже сигнализировали о перегреве процессора. — Давай пройдемся. Так и заржаветь можно. Ноги затекли, — проворчала она. Это было логично. Монотонная работа без пауз вела к декалибровке сенсоров и постепенному снижению когнитивных функций. Если не менять вид деятельности, можно было лишиться рассудка гораздо быстрее, чем от любого внешнего врага. — Хорошо. Он начал сворачивать голограммы. Единственным минусом таких прогулок и последующего отдыха было навязчивое желание фемки буквально «раздавить» его своим весом на платформе. Мерида не признавала личных границ, когда дело касалось оффлайна. Шоквейв был уверен в прочности своего каркаса, но проверять предел текучести металла под пятнадцатью тоннами живого веса ему не хотелось. Он заметил эту странность еще раньше: и Мерида, и Предакинг органически не переносили холод. Стоило температуре воздуха упасть на несколько градусов или подняться легкому ветру, как оба начинали искать источник тепла. Они прижимались друг к другу или к нему, словно их системы не справлялись с терморегуляцией в покое. Вряд ли это было смертельно, но эта чувствительность делала их зависимыми от комфорта. Шоквейв поднялся, чувствуя, как сервоприводы отзываются привычным скрипом. Предстояла прогулка по стерильным коридорам базы под прицелом подозрительных взглядов автоботов. Весь мир Шоквейва, когда-то состоявший из звездных карт и бесконечных таблиц данных, теперь сузился до одной-единственной точки. Мерида. Она заполнила собой всё пространство. Куда бы он ни шел, она следовала по пятам, почти касаясь его спины — живая, громоздкая тень. Его датчики фиксировали её присутствие в каждом цикле. Даже когда его графики бодрствования не совпадали с её оффлайном, она всё равно находила его. Она сворачивалась у его бока, игнорируя собственные габариты, упрямо подлезая под его манипулятор или бесцеремонно закидывая часть своего корпуса на него. Она была везде. Перед взором — Мерида. В логах — Мерида. В паре шагов от рабочего терминала — снова она. Шоквейв медленно повернул голову, переводя окуляр на фемку. Мерида мгновенно замолчала, прерывая свой бесконечный поток слов — что она там несла? О погоде? О глупости автоботов? О том, как у неё чешутся у нее места повреждения? Она застыла и уставилась на него в ответ, ожидая вердикта. — Тебя много, — произнес Шоквейв, пытаясь за пеленой статики прочесть её эмоции. — Я… тебе надоела? — В её рокочущем голосе проскользнула робость, та самая уязвимость бэты, которую не могли скрыть даже десять метров роста. Надоела ли она ему? Логические цепи Шоквейва на долю секунды заискрили. Да, она была шумной. Невыносимо контактной. Излишне эмоциональной и абсолютно нелогичной. Она была всем тем, что он презирал в других. Но… Что было бы без неё? Возможно, могло быть так, что не Шоквейв был главной причиной их выживания, а она сама. Сама мысль и цель, что он должен и обязан вырастить и посадить ее на трон всевластия не позволяют ему сдаться. Вынуждают бороться. — Нет, — наконец выдохнул он. Мерида, услышав это долгожданное «нет», придвинулась еще ближе. Она осторожно, почти бережно обхватила его кисть своей ладонью. Со стороны это выглядело парадоксально: огромная фемка, возвышающаяся над одноглазым ученым, вела его за руку, хотя было все наоборот — он всегда вел ее вперед. «В целом… неплохо. Не критично. Можно потерпеть», — пронеслось в его логических цепях. Он зафиксировал, что её ладонь всегда оставалась прохладной, контрастируя с жарким гулом её реактора. Её пальцы были длинными и крепкие, заканчивались острыми природными выступами — не модифицированными когтями, а естественным завершением скелетной структуры, предназначенным для того, чтобы рвать броню врага. На тыльной стороне её пальцев, в местах мелких суставов, он заметил утолщения — первичную бронеплату, которая росла вместе с ней, защищая самые уязвимые узлы манипулятора. У неё не было встроенной подсветки, не было сенсорных апгрейдов для усиления чувствительности, которые были у него. Её руки были чистым холстом, созданным для первобытной мощи, а не для тонкой настройки приборов. Холстом, что был выеден кислотой и стал… грубее. И пока она вела его по пустому коридору, Шоквейв поймал себя на мысли, что она выглядит сегодня взрослее, чем вчера. И это не касалось ее роста. Что-то в ее голове — в структуре ее процессора изменилось. Стала сдержаннее. Исчезла та суетливость движений, которая всегда выдавала её внутреннюю неуверенность. Он мог ошибаться — хотя логика редко допускала погрешности такого рода, — но даже её взгляд стал иным. В глубине её оптики проступила тихая печаль и вынужденная мудрость, какая бывает лишь у тех, кто заглянул в бездну и нашел в себе силы вырваться. Это не было результатом его программного вмешательства. Это был опыт — тот самый неконтролируемый фактор, который Шоквейв всегда недооценивал. Боль растит воинов. Отчаяние толкает вперед сильнее любого стимулятора. Не комфорт и стерильная тишина лаборатории, а вынужденная, колючая опасность формировала её новую личность. Случайная схватка с инсектиконом, изнуряющая тяжесть спасенного Старскрима, холодный отпор автоботов и его собственная, подавляющая власть Альфы — всё это подействовало на её разум, как кузнечный молот. Каждый удар судьбы лишь уплотнял её структуру, выковывая из некогда беззащитной бэты несокрушимый каркас будущего воителя. Шоквейв наблюдал, как под давлением обстоятельств кристаллизуется её нрав — тот самый застенчивый и мягкий, что хотел в ней искоренить. Она больше не была мягкой бесформенной оболочкой в его руках; она становилась сталью, закаленной в пламени его собственного ледяного правления. — Я тебя люблю. Шоквейв резко остановился. Это было так неожиданно, что он непроизвольно вытянул свой манипулятор из её хватки, разрывая контакт. Он медленно повернулся к ней всем корпусом, и его окуляр вспыхнул ровным, вопросительным светом. В его базе данных не было логичного алгоритма ответа на подобное заявление. —… — это всё, что смог выдать его озадаченный процессор. — Захотелось сказать, — Мерида даже не замедлила шаг, обходя. Но потом снова обернулась, сверкнув улыбкой, в которой не было и тени сомнения, и пошла дальше по коридору, беспечно покачиваясь из стороны в сторону. — Ты хороший. Почему другие этого не видят? Интересно… Шоквейв остался стоять на месте, глядя ей в спину. «Хороший». Это определение подходило ему меньше всего во всей вселенной. Он был палачом, ученым без морали, тем, кто препарировал искры ради прогресса. Но для Мериды всё это не имело значения. Ещё один удивительный, почти пугающий факт: Мерида обладала уникальной способностью видеть «лучшее» в самых темных уголках их дикости. Она видела величие в тирании Мегатрона. Она видела заботу в холодном расчете Шоквейва. Там, где весь мир видел монстров, она видела семью. Её оптика была настроена на иную частоту — частоту безусловной преданности, которая делала её опаснее любого оружия. Ведь за тех, кого она считала «хорошими», она была готова сжечь этот мир дотла. Дай ей только огнемет. Для Шоквейва этот диалог стал испытанием похлеще допроса у автоботов. Его процессор, привыкший работать с физическими величинами и измеряемыми данными, столкнулся с абсолютной абстракцией. Мерида оперировала категориями, которые невозможно было занести в таблицу или отобразить на графике. Шоквейв продолжал стоять на месте, его окуляр мерцал от переизбытка необработанной информации. Логика требовала структуры. — Почему? — наконец выдавил он. — М? — Мерида остановилась и вопросительно склонила голову. — Какие качества во мне ты считаешь приемлемыми, чтобы называть меня «хорошим»? — его голос звучал сухо, почти официально. — Каковы критерии? Показатели? Где доказательства? Мерида наклонилась, сокращая дистанцию, пока её алые, светящиеся внутренним пламенем линзы не оказались на одном уровне с его холодным окуляром. — Шоквейв, — мягко произнесла она, и в её голосе послышалась легкая насмешка над его вечной серьезностью. — Ты слишком много думаешь. — Твои слова должны быть подкреплены доказательствами, — упрямо повторил он, чувствуя, как его защитные протоколы начинают давать сбой под этим прямым взглядом. — Если бы ты видел себя моей оптикой, ты бы всё понял, — улыбнулась фемка. — Просто почувствуй это. Ты — невероятный. Как личность ты прекрасен. Как мех — изумителен. Как наставник — незаменим. А как друг… ты лучший из всех, кто сейчас топчет поверхность этой планеты. Для меня. Шоквейв буквально почувствовал, как в его голове «зависла» очередная подпрограмма. Список эпитетов, которые она на него обрушила, противоречил всему его самовосприятию. — Я не жду, что ты примешь всё это сразу, — добавила она, выпрямляясь. — Ты ставишь меня выше своих приоритетов. В ином случае ты бы уже давно здесь все спалил. Шоквейв молчал слишком долго. Он не знал, что говорят в таких ситуациях. В его архивах не было сценария для «искреннего признания в безусловной верности от десятиметровой наследницы тирана». Мерида принимала его целиком — с его холодностью, его прошлым, его садизмом и его одержимостью логикой. Она не требовала перемен. Это было в высшей степени странно. И пугающе нелогично. Мерида развернулась и пошла дальше, ее шаги отдавались тяжелым, но грациозным эхом. Шоквейв следовал позади, и его единственный окуляр непроизвольно сфокусировался на ее осанке. Ее спина была обнажена — броня еще не успела сформироваться там, где кипела жизнь. Идеально симметричные жилы протоформы сплетались в крепкий каркас, идущий от затылка до самой выемки над поясом. Короткие остистые отростки позвоночника выглядели хрупко, но Шоквейв знал их истинную прочность. Это было… красиво. Смотреть ниже казалось почти непозволительным для его дисциплинированного разума, но как было удержаться? Перед ним шло лучшее творение науки, результат бесчисленных циклов мониторинга и его собственных трудов. Бедренные сегменты Мериды стали крупными, объем и обхват притягивали взгляд. Защитные пластины ниже пояса теперь казались крошечными, почти игрушечными на фоне ее стремительно растущего корпуса. Шоквейв с холодным профессионализмом (или попыткой оправдать свой взгляд) отметил, что стоит ей неудачно наклониться, и паховые пластины не смогут скрыть то, что должно быть скрыто от посторонних линз. — Ты идешь? — Мерида обернулась всем корпусом. Шоквейв резко замер, на мгновение почувствовав себя пойманным с поличным. Будто не холодный ученый проводил визуальный аудит, а какой-то случайный извращенец засмотрелся на чужие формы. — Тебе нужно заменить броню, — произнес он, мгновенно возвращая голосу сухую деловитость. — И отполировать поврежденные манипуляторы. Мерида опустила взгляд на свои бедра и талию, замечая, как металл врезается в еще мягкие сегменты протоформы. — Зато я красивая в чем угодно. Да? — она лукаво улыбнулась, не стесняясь своей наготы. Шоквейв не считал «красоту» стратегическим преимуществом в их положении. Но отрицать очевидное было бы нелогично. Да, она была красива. Он не учил ее грации, не подавлял ее тягу к прекрасному и не гасил тот внутренний огонь, который делал ее живой. Он лишь создал условия, а природа Мегатрона и ее собственная искра сделали все остальное. Шоквейв смотрел на нее и видел результат величайшего эксперимента Лорда. Мегатрон, всегда требовавший абсолютного подчинения от других, позволил Мериде быть собой. Он не подавлял ее волю, не загонял в рамки социальных функций и не выстраивал над ней «фантомный потолок» ожиданий. И именно это отсутствие преград стало катализатором ее невероятного роста. Словно растение, которому не мешает свод теплицы, Мерида тянулась прямиком к небу — и в физическом, и в ментальном смысле. Без ограничений она стала открытой миру, сохранив ту первозданную искренность, которую война выжгла в остальных. Ее свобода не была хаосом; она была чистой мощью, не скованной страхом или запретами. Может, она выросла такой высокой не только из-за кода Мегатрона, но и потому, что никто никогда не говорил ей «нельзя»? — Пст! — этот звук, совершенно не вписывающийся в строгую акустику территории, заставил Шоквейва обернуться. За стеклянной оградой медотсека стоял Нокаут. Бывший медик десептиконов выглядел так, словно его несколько часов подряд пропускали через дробилку: краска потускнела от отсутствия естественного природного света, на полировке виднелись следы когтей — видимо Старскрим защищался при виде его, а в оптике застыла затравленная усталость. Формально он считался «прикомандированным специалистом», но по факту — таким же узником, запертым в стерильной клетке наедине с едва живым и бесконечно стонущим Старскримом. Мерида, не дожидаясь команды, направилась к нему. Отсутствие патрулей автоботов в этом секторе — вероятно, из-за очередной пересменки или бюрократической путаницы Иакона — дарило им иллюзию свободы. И когда она подошла вплотную, Нокаут задрал голову так резко, что в его шейных шарнирах что-то протестующе хрустнуло, а его лицевая пластина вытянулась от изумления. — Мерида?..— ужаснулся он, не веря собственным датчикам. — Это ты? — Да-а-а, — мягко ответила она, и её слабая, почти застенчивая улыбка на фоне десятиметрового стального корпуса выглядела почти сюрреалистично. Шоквейв подошел следом. Его окуляр просканировал пространство за спиной медика. Старскрим всё еще занимал платформу. Его системы функционировали на критическом минимуме, выдавая рваный ритм. «Еще функционирует», — мелькнула холодная мысль в процессоре ученого. Риски были слишком высоки. Если сикер придет в себя, он снова начнет плести интриги, которые в хрупком их мире были опаснее бомб. Неужели Нокаут не понимает, что самый логичный способ «лечения» в данном случае — это полная деактивация? — Чем ты её заправляешь?! — Нокаут наконец обрел дар речи и возмущенно уставился на Шоквейва. — Атомными стероидами? Почему она… такая огромная? Она же скоро головой потолочные перекрытия выбивать начнет! Шоквейв хранил молчание, и в этом молчании читалось редкое для него замешательство. Если честно… он не знал ответа. Его расчеты, основанные на стандартной физиологии предаконов и их вида — создании Всеискры, были превышены еще три метра назад. Десять метров в высоту для фемки её возраста — это была статистическая аномалия, граничащая с чудом или системной ошибкой. — Что будем делать? — выводит его из мыслей Нокаут. — Меня не покидает чувство, что нас заперли здесь под лживым предлогом какого-то долга. -… — И что за сцену ты устроила? — злится медик. — Чуть нас не угробила своей истерикой! Держи себя в руках, шлак тебя дери! Я рискую быть растерзанным двумя сторонами! — Никакую сцену я не строила! — Возмутилась Мерида. — Я правда не помню!.. — Довольно, — прерывает их спор Шоквейв. — Это не играет роли сейчас. — О, ну да! Будь это мы накосячившие ты бы нас в покое не оставил, — хмыкнул Нокаут по ту сторону стекла. — Старскрим живуч, как скраплет! Ультра Магнус собирается возвращать Рэтчета с Земли. Он-то поумнее будет этих всех. Надо валить, пока он не прибыл! Автоботский медик действительно был проницательным. Подозрения Нокаута не пустом месте появились — он прав. Появление Рэтчета действительно было критической угрозой. Бело-красный медик автоботов обладал не только выдающимся интеллектом, но и интуицией, которую невозможно было просчитать алгоритмами. Его присутствие на базе превратит их «еле свободное существование» в допрос под микроскопом. — Кто это еще? — Устало спрашивает Мерида и потягивается к потолку, разминая верхние конечности. — Какой-то брюзга, как Ультра Магнус? — Стой! — голос Нокаута, обычно полный иронии и самолюбования, на этот раз дрогнул от искреннего шока. — Это еще что такое? Это было… неожиданно. Случайно и непредсказуемо. Не по плану. Шоквейв вскинул голову, переводя взгляд на подопечную. Интонация медика была слишком резкой, почти аварийной. Нокаут, застыв с приоткрытым ртом, во все линзы смотрел на Мериду, пока фемка, застигнутая врасплох в момент простой разминки, замерла с заведенными за голову манипуляторами. — Что? — переспросила она, сбитая с толку. Она начала опускать истерзанные манипуляторы, пытаясь осмотреть себя, но Шоквейв уже зафиксировал дефект. Ученый пришел в движение мгновенно. От него исходила волна мощного, ледяного натиска, что даже Нокаут невольно отступил на шаг, стоя за стеклянной преграды. В этом эм-поле смешались чистая ярость и тот специфический рациональный ужас, который охватывает творца при виде осквернения его лучшего труда. Шоквейв бесцеремонно перехватил правый манипулятор вздрогнувшей Мериды и рывком задрал его вверх. Защитная броня, ставшая ей тесной, сместилась, обнажая сегменты протоформы под правым реберным каркасом. — Ч-что там? — пролепетала Мерида. Она попыталась извернуться, чтобы заглянуть себе под каркас честплейта под сгибом реберных дуг, но железная хватка Шоквейва заблокировала её корпус. Ученый держал её намертво, не позволяя даже наклониться, пока его единственный окуляр анализировал повреждение. На безупречно отполированном светлом металле лица Нокаута отразилось нечто, чего он почти никогда не позволял себе проявлять — неприкрытая, болезненная жалость. Его тонкие надбровные дуги сошлись к переносице, а взгляд прикипел к изуродованному участку её корпуса. — Кто тебя так?.. — едва слышно прошептал медик. Заостренные на концах пальцы Шоквейва осторожно, почти невесомо коснулись обнаженной протоформы на её честплейте. Он молчал. Его монокуляр, неотрывно фиксировал следы грубого инородного вмешательства. На черном, еще не успевшем окончательно загрубеть металле протоформы уродливо выделялся след ожога — четкие, ровные линии шрама. Клеймо, выжженное раскаленным добела металлом. Инсигния десептиконов, изувеченная сверху четырьмя глубокими бороздами от рваных когтей. Это не было боевым ранением. Случайным повреждением… Чистый акт унижения и силы — попыткой вычеркнуть принадлежность к фракции и заменить её меткой собственности или изгойства. Мерида вслепую потянулась пальцами к тому месту, куда был прикован их взгляд. Она сделала шаг назад, вынуждая Опекуна разжать захват. И Шоквейв отпустил её манипулятор, но не сводил с неё окуляра. Стоило её кончикам пальцев коснуться рваных следов чужих когтей, как Мериду пробила дрожь. И огненно-красные вспышки воспоминаний ослепили её. Зажмурившись, она отступила ещё на шаг, судорожно прижимая ладонь к клейму, словно пытаясь скрыть позор. Память её систем блокировала детали, оставляя лишь фантомный жар раскаленного клейма и ледяную сталь чужих когтей. — Мерида, — произнес Шоквейв. Его голос звучал пугающе спокойно. Отчужденно. Холодно. Взгляд моноокуляра не выдавал той ярости, что начала закипать глубоко в его процессоре, но он продолжал методично считывать каждую микрореакцию на её лице. Это спокойствие было предвестником бури — той самой, что стирает города с лица планет. — Я… Я… Но ни один из них не успел произнести ни слова. Автоботы, сдавшие смену и принявшие новую, вмиг вооружились и окружили их плотным кольцом. Но никто не собирался сопротивляться — никто даже не помышлял о побеге. Натянутая пауза звенела между тремя десептиконами, пока Мерида, не выдержав этого давления, стремительно не сорвалась с места. Она ушла молча, обходя алозначных надзирателей, словно препятствия на полигоне. Она почти бежала в темный угол своей импровизированной лаборатории; учитывая размах её шагов и ширину плечевых сегментов, быстрота её движения обдала стоящих рядом резким потоком воздуха. Шоквейв знал: она не станет ему лгать. Эта уверенность была одной из немногих незыблемых констант в его мире, но сейчас правда не принесла облегчения. Напротив, она подпитала ту иррациональную тревогу, которую он так старательно подавлял за барьерами логики. Нокаут сверлил Шоквейва взглядом — кричащим, обвиняющим, полным немого вопроса: «Да куда ты смотрел?!» Рана была свежей. Явно с того самого цикла. В процессоре медика лихорадочно крутился один и тот же вопрос: что произошло с ней и со Старскримом в течение одного-единственного цикла? Что могло сломать их обоих так быстро? Игнорируя приказы надзирателей, темно-фиолетовый ученый последовал за фемкой. Он нашел её в самом дальнем углу; она стояла спиной к нему, тяжело и раздраженно вентилируя системы. Её реакция была слишком непонятной для его алгоритмов, а информация — слишком неожиданной, чтобы он мог мгновенно встроить её в свою картину мира. — Я жду объяснений, — потребовал Шоквейв. Его голос, лишенный интонаций, в этой тесноте угла звучал как неотвратимый приговор. Фемка резко обернулась. Она встала напротив него незыблемым, мрачным колоссом, глядя на него сверху вниз гневным, пылающим взглядом. В этом взгляде больше не было робости — лишь вызов и глухая обида на всю эту ситуацию. — Не хочу говорить об этом, — в который раз повторила она, и эта фраза, ставшая её единственным щитом, прозвучала надтреснуто. — Не сейчас. Пожалуйста. — Я не спрашивал, хочешь ты или нет, — отрезал ученый. Он не сдвинулся ни на миллиметр под её тяжелым взором, оставаясь таким же монументальным и холодным. — Твое субъективное нежелание не является логическим основанием для сокрытия данных. Говори. Кто нанес тебе это клеймо? Мерида молчала. Её системы вентиляции работали на пределе, издавая тяжелый гул, а заостренные на концах пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она смотрела на единственную алую линзу Шоквейва, и в этой тишине отчетливо слышалось, как рушится её последняя надежда на то, что он просто оставит её в покое. Пока Мерида хранила тяжелое молчание, он начал повторный осмотр. Теперь это была не просто проверка систем, а хирургическая дотошность следователя, изучающего место преступления. Еще пару кликов назад она казалась ему восстанавливаемой, но теперь детали кричали об обратном. Зажившие полусферы ран на шее — характерные следы укусов, оставленные кем-то, кто стремился доминировать физически. Темные вмятины на запястьях — немые свидетельства того, что её удерживали силой, подавляя любое сопротивление. И те самые четыре рваные полосы на крыле — отметины когтей того, кто преследовал её до самого конца. Снаружи она восстанавливалась, но внутри её процессора царил абсолютный хаос. Тишина в лаборатории стала вязкой. Для Мериды она была почти осязаемой — унизительной и болезненной. Ей хотелось провалиться сквозь металлический настил пола, исчезнуть из-под этого неподвижного, сверлящего взгляда единственной линзы. Она стояла, понурив голову и судорожно обнимая себя одной рукой, словно пытаясь закрыться от света, который внезапно стал слишком ярким. Светлый металл её исцарапанной лицевой пластины начал медленно заливаться алым — цветом жгучего стыда. Её тайна, её позор, её бессилие теперь были выставлены на всеобщее обозрение под холодными лампами. — Не надо… — почти неслышно попросила Мерида, и этот шепот был полон такой изнуряющей усталости, что воздух в лаборатории, казалось, стал тяжелее. — Не заставляй меня. Даже тебе я не прощу давления. Его единственный окуляр померк, уходя в глубокий режим обработки данных. Внутри Шоквейва бушевал шторм, который не мог и не должен был выразиться в словах. «Я не справился», — единственная мысль, пульсировавшая в его центральном процессоре, как бесконечный аварийный сигнал. — «Я провалил задание». Он, великий архитектор логики, лихорадочно перебирал архивы памяти, пытаясь вычислить момент, когда допустил системную ошибку. Он строил её как идеальное существо, защищенное от всего мира броней и когтями, но не смог защитить её от самого мира. Почему она не доверилась ему раньше? Где он просчитался как наставник? Где он, как Опекун, оставил брешь в её защите, через которую в её Искру просочилась эта слабость? Для Шоквейва признание собственной неэффективности было сродни дезактивации. Он смотрел на изуродованное клеймо и видел в нем не просто шрам на её протоформе, а свой собственный промах — провал. Каждая линия этого выжженного знака была свидетельством его поражения. Его творение было осквернено, и это осквернение было прямым следствием его, Шоквейва, самоуверенности, что он все контролирует. — Необходимо провести полный осмотр, — наконец произнёс учёный. Его голос прозвучал пугающе бесстрастно, словно он зачитывал сухой технический отчёт о критической неисправности оборудования. — Нужно исключить инфекции и… заискренность. Отсутствие воспоминаний не отменяет самого факта произошедшего. В этот миг внутри Мериды с треском оборвалось терпение — выдержка. Словно волна гнева пробила последнюю стену, не выдержав запредельной перегрузки, начал рвать на части ее покой. Она моргнула раз, другой, глядя на меха сквозь пелену шока и не веря, что в ответ на её обнаженную боль она слышит лишь перечисление медицинских рисков. Пластичные металлы губ плотно сжались в тонкую линию, а кулаки затянулись с отчетливым, сухим хрустом приводов. Искра в груди издала протяжный, болезненный вой, вибрируя на частоте чистого отчаяния. Мерида не выдержала тяжести этого «логичного» приговора. Ей не нужны были тесты. Ей не нужны были отчёты об инфекциях. Ей нужен был её Альфа — тот, кто просто признает её живой, а не поврежденным имуществом. — Не надо, — плевом ответила она, и этот звук был полон такой концентрированной горечи, что даже статика в воздухе, казалось, замерла. — Ничего не надо. — Мерида, хватит упрямиться, — произнёс Шоквейв, делая шаг вперёд. В его понимании это была попытка вернуть контроль, но для неё это прозвучало как лязг опускающейся решётки. — Я сказала — не надо! — в гневе рявкнула фемка. Она развернулась так резко, что её тяжёлые наплечники со свистом рассекли воздух. Ярость, которую она так долго сдерживала, вспыхнула в её оптике ядовитым пламенем. — Не лезь в это, Шоквейв! Не копайся во мне. — Я должен знать, — отчеканил учёный, и его алый окуляр опасно сузился. Его голос не дрогнул. Для него «знание» было единственным способом вернуть ситуацию в русло логики. — Любая скрытая деталь — это брешь в твоей и моей безопасности. Ты повреждена, и я обязан установить масштаб ущерба. — Масштаб ущерба? Масштаб?! — Мерида горько усмехнулась, и этот звук перерос в яростный хрип. — Ты хочешь измерить масштаб линейкой и сканером? Ты хочешь оцифровать?! Тебя ничего не смущает? Шоквейв хранил молчание, его окуляр оставался неподвижным, но Мерида уже не могла остановиться. — Ты не думал, что для начала надо сказать хоть что-то? Хоть что-нибудь! — Она шагнула к нему, и её эм-поле ударило по его сенсорам, как раскаленный свинец. — Я тебя люблю! Неужели ты не понимаешь? До тебя вообще невозможно достучаться сквозь эту стену?! Или ты до последнего будешь считать себя «не живым»?! — Сейчас речь не об этом, — отрезал Шоквейв, пытаясь удержать ситуацию в рамках функционального диалога, хотя его собственные системы уже выдавали каскад предупреждений о перегрузке. — А о чем?! — в отчаянии выкрикнула она. — Ты знаешь меня лучше всех на свете. Ты растил меня, у меня нет никого ближе, чем ты! И когда ты узнаешь… об этом… всё, что ты можешь выдать — это сухие факты?! — Мерида, успокойся… — Его голос стал тише, но в этой тишине чувствовалась вибрация работающего на пределе генератора. — Ни капли?! В тебе нет ко мне ни капли хоть чего-то? — В гневном отчаянии слышался надрыв. — Ни грамма понимания того, что я чувствую сейчас? Что я чувствую к тебе?! — Это не имеет значения в данном отрезке времени! — Шоквейв впервые по-настоящему повысил голос, и звук его вокалайзера заставил воздух в лаборатории завибрировать. — Твоё влечение пройдет. Это химия, это статус бэты, это временно! Но то, что сделал он… Это реальность. И это надо решить сейчас! — Что — это? — выдохнула Мерида, и её корпус резко развернулся к нему, словно взведенная пружина. — Кто — он?! Ты не можешь назвать вещи своими именами? Ну же! Произнеси это! Скажи, что со мной сделали! Шоквейв молчал. Его единственный окуляр тускло мерцал, отражая внутреннюю борьбу, которую не могли зафиксировать никакие датчики. «Не могу», — читалось в этом тяжелом, давящем безмолвии. Словно невидимая рука сдавила его вокалайзер до хрипоты, перекрывая подачу энергии. Шоквейв не мог заставить себя произнести правду. Ему казалось, что вместе с этими словами он признает необратимость случившегося. Признает свое позорное поражение. Признает свою фатальную оплошность. Признает её увечья не просто как физический брак, а как разрушенную жизнь. Мерида вспыхнула от этого ледяного, трусливого отсутствия ответа и закрыла оптограни, не желая встречаться с ним взглядом. Праведная ярость затопила её системы с такой силой, что стыки брони начали искриться от избытка статического напряжения. Крылья истребителя за её спиной раздраженно подрагивали в такт бешеной, аритмичной пульсации Искры, а алые линзы горели беспощадным светом. И снова распахнула оптограни, смотря на него исподлобья, пытаясь выжечь дыру в его честплейте — прямо там, где у других живых существ находится Искра. Но в этот миг, глядя в его неподвижный окуляр, она впервые по-настоящему усомнилась в том, что внутри него вообще что-то бьется. И отвернулась от него, встав спиной к нему. — Я сама виновата, — слова вырвались из неё короткими и рваными очередями, как выстрелы с отдавленным эхом. — Кого уж обманывать? Моя глупость не имеет оправданий. Мне нужно было слушаться тебя, а я… Безответственная. Оказывается, я даже свою жизнь не ценю. Ты ведь предупреждал… и ты, и Саундвейв. Тот багровый огонь ярости и стыда, что раньше никогда не осмеливался проявляться в присутствии Шоквейва, теперь бесстрашно бушевал в её голове. И она понимала: она проигрывает. Теряет выдержку. Теряет саму себя. Растворяется в этом обжигающем чувстве собственного ничтожества. Но Мерида стояла неподвижно спиной к нему, застыв каменным изваянием своего страшного признания. Шоквейв слушал, не шевелясь, фиксируя каждое минорное колебание её вокалайзера. В её голосе только ледяное, мёртвое смирение, которое было гораздо страшнее любого крика. — Но он сказал… — Мерида запнулась, и её корпус мелко задрожал. — Он сказал, что я виновата в том, что вы все погибли. И я поверила. Как я могла, верно? -… — Такая глупость! Я испугалась. Испугалась, что ты не примешь меня. Что ты верен Лорду, что ты — десептикон, а я предала всех вас своим непослушанием. Я не хотела… к нему. Но в тот момент мне показалось, что выхода нет. — Мерида, — Шоквейв сделал попытку прервать этот поток саморазрушения, но она даже не шевельнулась, её голос перекрыл его попытку. — Посмотри на меня. Обернись. Но она не послушалась, ибо не в силах ощущать его взгляд на себе. — Я хотела к тебе! Я только к тебе и хотела! — В её интонациях вспыхнула ярость, направленная на саму себя. — Он сказал, что люди запытают меня до смерти… Я испугалась и просто перестала думать! Я забыла всё, чему ты меня учил, и пошла за ним. Я словно застыла. Я не хотела! Да кто бы хотел?! Но я не знаю… То есть — знаю, это я виновата и это не оправдание. Но я не… — слова кончаются и фемка яростно издает глубокий рокот внутренними системами. — Что мне сказать, если ты меня не слышишь? Голос превратился в «белый шум», состоящий из бесконечных обвинении в свой адрес. Мерида то скалилась, то хмурилась, то лихорадочно сжимала кулаки, впиваясь когтями в собственные плечевые сегменты, словно пытаясь содрать с себя невидимую грязь — чужие взгляды, чужие касания и ядовитые слова. Ни капли омывателя — только море выжигающей изнутри ненависти. Корпус содрогался от рваной, поспешной вентиляции, системы работали на износ, пытаясь охладить закипающую Искру. Шоквейв больше не мог этого слышать, потому что она буквально перегревалась, словно вот-вот выйдет из строя. Он медленно протянул тяжелый манипулятор и положил его ей на спину, пытаясь заземлить этот разрушительный поток энергии. Но Мерида, казалось, даже не почувствовала контакта. Она была заперта в клетке собственного самобичевания. — Мерида… — «Мерида-Мерида-Мерида-Мерида»! Хоть что-нибудь, кроме «Мерида» ты скажешь мне?! — злится фемка и скидывает его руку с себя. — Я могу жить зная, что я не нужна своему создателю. Могу жить, зная, что ты не любишь. Но почему ты не можешь найти в себе хотя бы слово и один жалкий импульс на поступок для моего успокоения, когда я нуждаюсь в этом?! Шоквейв немного отступился, сжав манипулятор в кулак. Искрящая злость, казалось, сейчас будет выливаться гневом, но Мерида стойко держалась. Глубоко вентилировала системы, но позволяла себе слабости перед тем, кто, как она думала, не понимает ее. — Как я себя ненавижу! Словом не передать, — призналась она, чувствуя как теряет контроль над собой. — Я даже себя не смогла защитить. Каким я буду лидером? Кто признает меня, если я сама себя не признаю? Я проиграла там, где мой создатель бы победил. Я позволила залезть себе в голову, потому что оказалась слабой. Будь я умнее, мы бы не прятались здесь, позорно боясь назвать свои имена… -… — Старскрим — тоже… Он был там тоже и он был там дольше, — продолжала она, и в её голосе послышалось смятение. — Представь только, как ему было плохо там одному. Он мне не друг, но он… один из нас. Разве нет? Кто-то хоть есть на нашей стороне?! — Спрашивает она у потолка. — Я не знаю! Я больше ничего не понимаю! — Она резко мотнула головой, словно отгоняя навязчивые образы. — Каракс был там! Был! Он там был! Ты понимаешь меня?! Не понимает. Откуда ему понять? — Я… просто замерла. Дальше все будто в тумане. Дальше ничего не помню. — … — И сейчас… во мне всё кипит. Я так злюсь. Во мне столько злости растет. Я так хочу… найти свое место; Я хочу быть как вы — знать кто я и что я. Хочу знать в чем я хороша и просто… быть. Но вместо этого я совершаю ошибки и поставленная цель кажется такой далекой. Кажется что я не справлюсь. Как я смогу стать, как Мегатрон? Как стану лучше, чем он? Я даже себя не знаю, но пытаюсь понять его. Что за глупость! — Мерида… — начал он, но его голос прозвучал на удивление тихо. — Я знаю, что и ты на грани. Ты стал злиться, ты даже голос поднимаешь… Я создаю тебе проблемы. И я…- Наконец повернула она голову себе за спину, и её взгляд, полный затаенной боли, яркой всепоглощающей ненависти, полоснул по сенсорам Шоквейва. — Я не знаю, как помочь. Всё, что я делаю — ошибка. И при этом я не знаю, что я должна делать. — … — Я думала, что мы есть друг у друга. Что мы — едины. Мы столько говорим и мы постоянно рядом, но для тебя это какой-то цифровой логический бардак! Даже тебе я нужна, как проект по возвращению десептиконов в ряды. Что говорить о Караксе тогда? — спрашивает Мерида. — И Мегатрон бросил. Не понимаю. Никого из вас я не понимаю! Почему вы такие сложные? В лаборатории повисла звенящая, физически ощутимая тишина. Великий ученый, мастер манипуляций и создатель монстров, сейчас стоял перед подростком и не знал, какую команду отдать собственному вокалайзеру. Ему было трудно найти слова. Он был безупречен в расчетах, в чертежах, в искусстве допроса — но он был абсолютно безнадежен в утешении. Шоквейв понимал: Мерида сейчас нуждается в опоре, в ком-то, кто снимет с неё этот неподъемный груз «долга» перед прошлым. Она была ребенком, запертым в корпусе титана, и её системы просто не были рассчитаны на такую эмоциональную перегрузку. — Я могу это всё решить, — наконец подал голос Шоквейв, возвращаясь к единственному понятному ему алгоритму действия. — Я не хочу, чтобы ты «все решал», — ответила фемка, и в её голосе прозвучала пугающая, взрослая отстраненность. — Я хочу, чтобы… мой собственный Создатель это решил. Чтобы он был со мной. Шоквейв промолчал. Он не мог дать ей того, чего не было в его программном коде. — Извини, — Мерида глубоко провентилировала системы, и этот звук был похож на предсмертный хрип её детской привязанности. — Но, кажется, твоя роль в моем этапе роста уже окончена. Мне нужен Он. Мне пора расти. Дальше. Когда фемка уверенным, тяжелым шагом развернулась, Шоквейв не стал ловить её взгляд. Он не смотрел. Он замер каменным изваянием, пока она обходила его, направляясь к выходу из их сектора. В этот миг в его процессоре зафиксировалась истина: дальше нужен Мегатрон. Она выросла. Мерида достигла той критической стадии, когда основные протоколы атаки и защиты, внедрённые в её код, требовали немедленной активации. Она была готова — пора. Теперь её мир казался тесной, душной клеткой. Ей чудилось, что потолок лаборатории давит прямо на голову, не давая больше выпрямиться во весь рост. Стены отсека сжимались, словно тиски, не позволяя трансформироваться, расправить крылья и уйти в форсаж. Чтобы стать тем, кем она была рождена, её мир должен был стать шире. Больше. Беспощаднее. Шоквейв стоял неподвижно, не имея возможности ни пойти следом, ни позвать обратно. Остановить её было нельзя — это значило бы сломать то совершенство, которое он сам выстраивал циклы напролёт. Это был её путь: путь к свободе и поиску истинного Создателя. Следовать за ней он тоже не мог. Его массивная, альт-форма никогда не поспеет за рёвом двигателя истребителя; он лишь стал бы для неё балластом, тормозящим её восхождение. Он дал ей всё, что было в его распоряжении: стальное терпение и ледяную выдержку. Он научил её рассчитывать ходы и доказал, что холодный разум — это сила, способная сокрушать империи. Но у неё был иной код, иная, хищная форма могущества. Мерида была спроектирована воином, а он навсегда останется учёным. Шоквейв больше не мог стоять на её пути — ни как наставник, ни как преграда. Буквально не вмещаясь в тесные рамки его лаборатории и его жизни, она должна была искать открытые просторы. Заключённый в оковы десептикон мог предложить ей теперь только тесноту и холод стен. Её биологическое и программное созревание достигло пика. Пришло время ей стать тем, кем её создавали. И теперь этот колосс должен был либо обрести свободу под бескрайним небом, либо обрушить сами стены, что пытались её сдержать. Она стала больше — и внутри, и снаружи. Она чувствовала острее, ощущала глубже, слышала и видела в стократ больше, чем позволяли его датчики. За долгие ворны своего существования мир Шоквейва неумолимо сжимался, пока не превратился в безупречную, но сухую таблицу цифр. А мир Мериды, напротив, только начинал свое расширение, захватывая новые горизонты эмоций и смыслов. Лишенный большинства базовых программных эмоций, Шоквейв был физически не в силах постичь то, что она пыталась до него донести. Чтобы соответствовать её требованиям, чтобы дать ей ту «нежность» и «понимание», о которых она кричала, ему потребовались бы циклы невозможной работы. Потому что менять нужно было всё — до самых корней. Ему пришлось бы перезаписывать свой собственный базовый код, слой за слоем удаляя логические фильтры, и буквально оживлять свою Искру. Готов ли он к такой деконструкции самого себя? Шоквейв не знал. Идея снова начать чувствовать после того, как он так долго и успешно обходился без этого балласта, по-настоящему его… пугала. Не обращая ни малейшего внимания на автоботов, чьи плазменные пушки с угрожающим гулом нацелились в её сторону, Мерида шла к выходу. Ступала тяжело и уверенно, словно само пространство обязано было расступаться перед ней. Когда перед ней возникли огромные гермоворота, уперлась в них ладонями и толстый слой закаленного металла со скрежетом и стоном поддался её новой, сокрушительной силе, выгибаясь наружу, как лист дешевого пластика. Она выбралась на свободу. Пронзительный ветер — холодный, резкий и свежий — вмиг обдал её лицевую пластину, вытесняя застойный, стерильный запах лаборатории. Сияющее солнце Кибертрона безжалостно высветило её корпус: некогда гладкий металл теперь был покрыт сеткой шрамов, техническими вмятинами и кислотными ожогами на манипуляторах — следами бесконечных опытов и борьбы за выживание. Её облик был изуродован, но сейчас это не имело ровно никакого значения. Алые пронзительные линзы смотрели на бесконечный горизонт перед собой. Иакон стал для неё клеткой, в которую она заперла себя сама, пытаясь соответствовать чужим идеалам мира и порядка. Казалось, что буквально вчера Предакинг привел её сюда, чтобы помочь, чтобы спасти… Но Иакон не был её домом, и он никогда им не станет. Это были её владения — мир, выжженный её создателем, был сотворен, чтобы принадлежать ей. По крайней мере, именно так её растил Шоквейв: в тишине лабораторий, среди формул и расчетов, он методично ковал её волю, желая однажды увидеть её на величественном троне на самой вершине Даркмаута. И время мучительного ожидания, смирения и пряток в тенях чужих амбиций наконец истекло. Мерида расправила плечевые сегменты, и в тот же миг энергетические каналы на стыках её брони вспыхнули ровным бледно-фиолетовым светом, откликаясь на мощное магнитное поле самой планеты. И когда её сенсоры уловили чужое эм-поле направленное прямо на неё, — фемка замерла в обманчиво спокойном ожидании. Тяжелые шаги Ультра Магнуса чеканили ритм старого порядка, пока вокруг него, словно детали отлаженного механизма, стягивались подчиненные. Но Мерида осталась неподвижной, позволяя ему подойти так близко, насколько позволяла его гордость. Видеть это неприкрытое удивление в голубых линзах — поражение не столько её ростом, сколько новой, абсолютной уверенностью в собственной правоте — было для неё истинным наслаждением. Оно лилось теплым маслом по её искре, утоляя жажду признания, которую она подавляла месяцами. — Тебе запрещено выходить. Возвращайся в отсек. Немедленно, — голос Магнуса был полон привычной чопорности, не терпящей возражений. Мерида же лишь пренебрежительно качнула головой. Не удостоив его ответом, она спокойным, размеренным темпом двинулась мимо, словно он был не более чем досадной помехой в архитектуре базы. Однако не привыкший к игнорированию, командующий резко вскинул руку и намертво перехватил её за кисть манипулятора в стальной хватке. Поймав её холодный взгляд, рывком потянул в свою сторону с такой силой, что любой другой запнулся бы и рухнул к его сервоприводам. Но тяжелый корпус фемки даже не пошатнулся. Напротив, Мерида мгновенно ответила на рывок более агрессивно, дернув манипулятор на себя с пугающей мощью. Ультра Магнуса буквально притянуло к ней, с глухим лязгом впечатав в темно-серую броню её честплейта. Его, тяжелого фронтовика и несгибаемого лидера, сорвало с места, как кусок фанеры на штормовом ветру. Это унизительное зрелище не укрылось от толпы его подчиненных, которые замерли с оружием наизготовку, напряженно ожидая приказа к открытию огня. Но приказа не последовало. Магнус молчал, парализованный увиденным. Он смотрел на это… величество, на эту ожившую мощь, пока Мерида впивалась в его линзы своими алыми, в которых пульсировал холодный и беспощадный огонь. Расстояние между ними сократилось до критического, и теперь уже командующий был вынужден смотреть на неё снизу вверх, почти задыхаясь от невыносимого жара, исходящего от её перегруженного реактора. Воздух между ними искрил от статического напряжения. Ультра Магнус чувствовал, как магнитное поле Мериды подавляет его собственные сенсоры, заставляя системы выдавать предупреждения о критической близости деструктивного источника энергии. — Зачем ты это делаешь? — спросил Ультра Магнус, и его голос, на удивление, звучал без привычного командования. — Ты можешь быть лучше. Лишь на миг показалось, что он… знает. Догадывается и понимает. Но не может ни поверить, ни опровергнуть эти догадки. Он видел, что она вправду может быть лучше чем тот, кто создал ее. Мерида видела в его голубой оптике знакомый блеск. Это был тот же скрытый голод, тот же жар, который она видела в глазах Каракса. Это было внимание толпы зевак, которые одновременно боятся и боготворят, хотят прикоснуться к силе, но не смеют, желают обладать, но сковывают себя цепями морали. Магнус хотел не спасти её. Он хотел её обуздать. Стать тем, кто держит поводок. — Ты мне нравишься, — шепчет она ему прямо в лицо, растягивая губы в опасной, игривой улыбке, в которой слышится зов самой Бездны. — Ты — тот же Шоквейв, который просто… живой. Пойдем со мной, будь моим. Возьми меня. Ультра Магнус застывает, словно его нейросеть поразил парализующий вирус. Весь его мир, построенный на уставах, субординации и жестком самоконтроле, в этот миг дает трещину. Он не двигается, он просто смотрит в эти алые бездны, которые предлагают ему не свободу, а падение — сладкое и сокрушительное. Мерида сдержанно, почти интимно смеется, наслаждаясь произведенным эффектом. Она легко выпускает его манипуляторы и плавно отходит назад, не сводя с него взгляда — зовущего, наигранно желанного и бесконечно властного. В этом взгляде нет любви, в нем есть лишь обещание силы, способной сжечь их обоих. Она уходит и бросает мимолетный, почти ласковый взгляд вниз — туда, где толпились солдаты, наставив на неё пушки и до боли в суставах ожидая приказа своего командира. Но Магнус молчит. Его рука, всё еще поднятая, мелко дрожит. И молчат солдаты, подавленные этой чудовищной, неправильной аурой превосходства. — Оставь меня в покое, если нерешителен, — бросает она через плечо, не оборачиваясь, уже выходя в раскуроченные ворота. — Балласт мне ни к чему. Это сумасшествие. Это чистое, дистиллированное безумие, вышедшее за пределы любых расчетов. Шоквейв выходит из тени базы и провожает её взглядом. Он не осуждает и не одобряет. Его «константа» только что применила биологическое оружие психического воздействия, уничтожив волю лидера автоботов без единого выстрела. Логика подсказывала, что Иакон пал в этот самый момент, просто его обитатели еще не осознали масштаб катастрофы. — Сэр? Приказ! — голос одного из лейтенантов прорезал тишину, как выстрел. Солдаты переминались с ноги на ногу, не понимая, почему их лидер позволил существу, только что унизившему его, просто уйти. — Начать слежку. Незаметно. Держать дистанцию, — его голос был сухим, но в нем проскальзывали несвойственные ему хриплые ноты. — Она приведет к Мегатрону. Командующий обернулся и наткнулся на взгляд Шоквейва. Он видел всё. считывал каждый всплеск электромагнитного поля Магнуса, каждую микро-реакцию его гидравлики. Внезапный взрыв эмоций, иррациональное желание отгородить Мериду от её опекуна, безумная попытка взять под контроль искру, созданную разрушать миры, — всё это было выставлено перед холодным аналитическим взором десептикона. Шоквейв не произнес ни слова, но его единственный окуляр пульсировал ровным, осуждающим светом. Он зафиксировал «поломку» в процессоре Магнуса. Командующий Иакона больше не был беспристрастным судьей; он стал участником эксперимента, которого не понимал. Магнуса это доводило до белого каления. Этот фиолетовый мех был единственным связующим звеном, единственным, кто действительно знал, что такое Мерида и на что она способна. И это знание давало Шоквейву власть, которой Магнус жаждал сам. — Его, — Магнус резко вскинул манипулятор, указывая на ученого. Голос сорвался на рык, обнажая ту самую трещину в его безупречном самообладании, которую Мерида так безжалостно вскрыла. — В клетку. Максимальный уровень изоляции. Лишить доступа к любым терминалам. Шоквейв даже не шелохнулся, когда к нему бросились четверо вооруженных автоботов. Его единственный окуляр лишь на мгновение вспыхнул, фиксируя хаотичные показатели эм-поля командующего. Это было ожидаемо. Логичный финал для того, кто потерял контроль над ситуацией. Возможно, для самого Шоквейва это был конец — холодная камера и забвение, но для их великой фракции это было лишь начало. Искра, которую он взрастил, теперь пылала вольно. Ультра Магнус смотрел, как ученого уводят вглубь тюремного блока, чувствуя, как внутри него самого разгорается пожар, который не потушить никакими уставами. Под тяжелыми плитами брони жгло чувство поражения. Они оба проиграли. Шоквейв потерял свое творение, которое больше не нуждалось в его формулах. Магнус потерял свою честь, позволив врагу нашептывать себе безумные обещания. Победа, о которой так долго трубили в Иаконе, ускользнула из их рук, оставив после себя лишь горький привкус озона и осознание того, что на горизонте встает тень, перед которой пасуют и закон, и логика. — Сэр… — нерешительно обратился к нему один из офицеров, прерывая тяжелое молчание. — Что нам делать с объектом? Слежка сообщает, что она летит к границе нейтральных территорий. Магнус не сразу нашел в себе силы сфокусировать оптику на подчиненном. Скорее всего она направилась в Каон. Сердце их былой империи, ныне превратившееся в ощетинившийся шпилями промышленный ад, где старые законы Мегатрона все еще шепотом передавались по заблокированным частотам. — Продолжить наблюдение, — отдал он приказ, и его голос снова обрел ту холодную, режущую остроту, которая заставляла солдат вытягиваться в струнку. — И быть наготове. Как только зафиксируете Мегатрона — немедленно начать перехват. Любыми средствами. — Сэр, «любыми» означает… — Огонь на поражение, если потребуется, — отрезал Магнус, хотя внутри него что-то болезненно дернулось при этих словах. — Мне нужна его искра.

***

Шоквейв поднял голову, пытаясь сфокусировать свой единственный окуляр на каком-либо источнике света, но тьма вокруг была абсолютной, осязаемой и тяжелой. В этом вакууме не было ни фотона света, ни намека на тепло. Логика, его вечная и непогрешимая спутница, теперь превратилась в безжалостного палача, раз за разом констатирующего факты, которые невозможно было опровергнуть. Он остался слеп в этой темноте. Один. Без голосов рядом. Без касания. Металлический звон кандалов, сковывающих его манипуляторы, казался оглушительным в этой мертвой тишине. Контроль — то единственное, на чем строилась его вселенная, — ускользнул сквозь пальцы, как песок сквозь разбитые песочные часы. Великий ученый, архитектор новой эры, теперь был лишь грудой запертого в карцере ничтожества. Ему было страшно — стыдно признаться, но это так. Холод пробирался под пластины брони к самой проформе, проникая в самые глубокие слои его нутра, замедляя ток энергона. Как давно он не оставался наедине с собственной пустотой? Тьма больше не была для него просто отсутствием света; она стала хищником, который медленно и методично пожирал его разум. Обвиняя в произошедшем. Добивая без того пошатнувшую психику. Внутри него, где-то за барьерами алгоритмов, рождался крик. Отчаянный, почти умоляющий — «Не оставляйте меня! Только не в темноте!». Процессор помнил процесс эмпураты, что настиг его в миг оффлайна — в темноте, оставив ужас перед одинокой тьмы навсегда. Он хотел вырвать свой крик из вокалайзера, адресовать его Мериде, Мегатрону, самой Вселенной. Но он молчал. Гордость не позволяла ему признать поражение. Да и… Кто придет к нему на помощь? Шоквейв выполнил свою роль. Он вырастил совершенство, он запустил механизм, который теперь вращался без его участия. Его проект, его величайший эксперимент, лучшее творение науки, часть искры его Лорда — покинул его за поиском лучшего наставника. Теперь ему оставалось только ждать. Ждать конца всего сущего или решения, которое примет кто-то другой. Одиночество окутывало его ледяным саваном, и в этой бесконечной ночи Шоквейв впервые понял, что такое быть по-настоящему живым — чувствовать пустоту от осознания собственной ненужности, когда раньше был центром Вселенной для одной искры. И должен был признать, что вина его безусловно есть — он черствый кусок вычислительной машины, но дал ей все, что мог. Да, может этого было недостаточно. Но все, что у него было он отдал безвозмездно. И Шоквейв ни о чем не жалеет. И теперь, скованный кандалами в этой безмолвной тьме, Шоквейв не чувствовал раскаяния. Он ни о чем не жалел. Его эксперимент завершился успехом, который превзошел все ожидания: она больше в нем не нуждалась. Мерида способна выжить без его опеки. Он выковал волю, которая смогла от него отречься. И если его собственной участью было сгинуть в безвестности, став лишь забытой тенью в её триумфальном шествии, — что ж, это была цена, которую он готов был заплатить. Тьма продолжала давить на его сенсоры, но внутри замершего процессора пульсировала последняя, финальная мысль: «Она готова. Теперь она — Десептикон».