Тень от тьмы моей

Город падших. Город — Каон. Город гордых и упрямых. Каон не возводили, как иные города Кибертрона, а скорее выковали в исступленном горниле тектонического пламени, вырвав с нейроплатами и всеми проводами из живой металлической плоти Кибертрона. Казалось, будто сам Праймус в порыве непостижимой, граничащей с безумием щедрости содрал с себя листы брони и бросил их к ногам своих творений, скрыв в бездонных разломах драгоценные пульсирующие жилы энергона. Эта столица дышала рокотом шахтерской гордости, лязгом гладиаторской стали и леденящей правдой научной мысли. Город-стена, который никогда не смыкал окуляров и не ведал милосердия. Каон не искал любви и не ждал признательности от своих обитателей — он признавал лишь абсолютную верность и требовал беспрекословное повиновение, без лишней мишуры показухи и фарса. Архитектура города представляла собой колоссальный индустриальный монолит, чье исполинское тело было строго рассечено на три яруса. Это было не просто зодчество, а застывшая в металле социальная иерархия справедливости без капли унижения одного другим: функциональный раздел на тех, кто мыслит, тех, кто сражается, и тех, кто созидает. Три яруса сплетались в единый, беспощадный механизм — систему сурово распределенных функций, где каждый винтик знал свое место в строю. Нижний ярус — это колыбель мужества и терпения. Бездонные шахтерские горизонты, первобытный фундамент цивилизации, пропитанный тяжелым, удушливым испарением радиоактивного энергона и едкой взвесью железной пыли, осевшей на стенах рудников. В этой вечной, непроглядной тени утробно рокочут древние плавильные печи. Их неистовый жар — это великий алтарь очищения: он плавит не только хрупкие корпуса изнеженных жителей небес, но и волю тех, кто слаб искрой. Глубины безжалостно уничтожают дефектных и непригодных, оставляя в строю лишь тех, кто прошел этот стихийный отбор. Здесь, в самом сердце планеты, веками закалялась порода мятежников — тех, кто первым дерзнул поднять кирку против системной несправедливости, приняв на себя бремя имени Прайма. В этих недрах закон, высеченный на опаленных металлических плитах, прост до примитивности: жизнь принадлежит лишь тому, кто не дает слабины. Тому, кто способен выстоять под чудовищным гнетом жестоких гор и враждебных пустот, готовых расплющить броню даже самого могучего воина. Это обитель тех, чьи магистрали полнятся не просто топливом, а расплавленным вулканическим упрямством — силой, достаточной, чтобы бросить вызов самим богам, будь то созидатель Праймус или разрушитель Юникрон. Средний ярус — это раскаленное чрево, вечное горнило Войны. Территория стальных гарнизонов и окутанных дымом цехов, где перерабатываются кристаллы энергона — сама кровь планеты, питающая каждого живого на Кибертроне. Это бесконечный, лязгающий лабиринт казарм и кузниц, где ритм существования диктует не смена циклов, а чеканный шаг тяжелых патрулей и хищный рев двигателей в темноте, преследующих опасность, чтобы подчинить её своей воле. Здесь был слышен неумолимый гул турбин — отчаянный порыв тех, кто жаждет взлета, не имея крыльев за спиной. Военный устав, возведенный в абсолют создавал настоящих охотников за битвой. Он — единственная вера и единственная истина, принятая не по доброй воле, а под гнетом суровых решений. В Каоне не знают милосердия: за любой проступок следует кара, не ведающая слова «прощение». И только тяжесть ошибки определяет, какую цену придется заплатить за право продолжить функционирование. Когда-то… В громовом восторге тренировочных арен клинки скрещивались со щитами, высекая искры во славу великих имен и позывных. Гарнизон диктовал свои беспощадные традиции механическим атлетам — гладиаторам, чей путь всегда венчался коротким, яростным финалом: либо великодушным жестом дарованной жизни, либо справедливым вырыванием пульсирующей искры из развороченной груди. И никто не посмел бы бросить тень осуждения на триумфатора, какой бы выбор он ни сделал. Ибо каждый, кто пришел сюда за боем, получал его сполна — до последней капли вытекшего энергона. Верхний ярус — неприступная цитадель. Даркмаут. Её высокие шпили, высокомерно смотрящие сверху вниз, подобные обнаженным клинкам, пронзают вечный тихий смог небес, взирая на мир с ледяным безразличием. Там, в зените Каона, возвышается резиденция Мегатрона — колоссальный памятник воле и власти. Она воздвигнута так высоко лишь для того, чтобы подчеркнуть дистанцию пути, начатого в удушающем мраке шахт; торжество того, кто сумел пробить себе дорогу к свету сквозь толщу металла и плоть врагов. Даркмаут являлся огромным маяком, лишенный привычного света прожекторов, но видимый на многие мили за пределами города. Он заставляет врагов трепетать от одного взгляда на горизонт, в то время как союзники находят в его монументальной тени единственную надежду. Это пристанище для тех, кого отверг Аякон: город ученых, чьи имена были преданы забвению из-за их происхождения. Как бы громко и правдиво ни звучали их голоса, в глазах Высшего Совета они оставались лишь помехой, заглушенной шепотом лжи и патокой сладких речей элиты. Здесь, под защитой Даркмаута, истина больше не ищет одобрения — она превращается в оружие, готовое обрушиться на тех, кто слишком долго считал себя неприкасаемым. Город смелых решении, готовый принять каждого, чьи идеи были слишком дерзки для старого мира, а искра — достаточно отважна, чтобы требовать невозможного от мензурки и куска древних остаток. Это оплот тех, кто верил в будущее планеты не через молитвы Праймусу, а через холодную силу ума и несгибаемую ясность процессора. Здесь, на пересечении промышленного ада и научного гения, ковалось бы будущее словами умных, что спас бы Кибертрон. Место, где ценность меха определялась не чистотой его происхождения, а яркостью его замыслов и готовностью воплотить их в жизнь любой ценой. Каон жил по суровым законам прямого столкновения, презирая цветастое иаконское красноречие и почитая лишь верность своим истокам. Именно оно — происхождение из вечной грязи и удушливой тени иаконского величия — стало тем самым детонатором, из которого вырвалась первая искра великого раскола между фракциями. Здесь не верили словам, здесь верили только шрамам и общему прошлому в недрах. И теперь этот город встретил Мериду звенящей, почти могильной тишиной. Но под этим слоем раненого и одинокого безмолвия отчетливо ощущалось утробное рычание старого хищника. Словно город принюхивался к гостье, затаив дыхание, словно зверь, выбирающий момент, прежде чем нанести сокрушительный удар. Каон был измотан, его магистрали пульсировали с перебоями, а броня стен была покрыта копотью и вмятинами, но он всё еще был слишком силен, чтобы кто-то посмел назвать его павшим. Будь Каон живым существом — могучим мехом или суровой фем, — он не стал бы вопрошать: «Зачем ты пришла?». Он бы без слов узнал тот свет внутри неё, который когда-то сам затеплил в раскаленном чреве. Искра Мериды, выкованная в этих недрах, была частью Искры великого Гладиатора и несла на себе отпечаток его имени. В ней пульсировала та же ледяная решимость и та же бездонная скорбь о судьбе униженных, что когда-то жгла изнутри Мегатронуса, вынуждая его вскинуть голову против системы. Но, наряду с состраданием, в ней билась первобытная гордость самого Каона — та опасная гордость, которую не стоило задевать и на которую опасно было взирать свысока. Её шаги ровным, чеканным эхом рассыпались в пустоте затаившихся улиц. Мерида шла неспешно, размеренной поступью того, кто наконец осознал свои границы и обрел свое истинное место в мироздании. Она вглядывалась в величественный, траурный строй стен, и в этом беспощадном ландшафте ей открывалась та самая идея, о которой рассуждал Шоквейв, — истина о безупречной красоте особого, незыблемого порядка в черном цвете. В темноте. В этой звенящей тишине Мерида не чувствовала себя покинутой или одинокой. Напротив — стены, возведенные из той же воли, что ковала её искру, словно приветствовали её. Город узнавал в каждом её движении, в каждом повороте корпуса ту же стальную решимость, что была заложена в его фундамент в день великого основания. Это был мир, где аскетизм и отсутствие лишнего считались высшим проявлением честности. Каон не пытался казаться лучше, чем он есть; он просто был — фундаментальный, истинный и верный самому себе. Её шаги ровным, чеканным эхом рассыпались в пустоте коридоров. Мерида шла неспешно, размеренной поступью существа, которое наконец обрело власть над своими границами и осознало свою подлинную природу. Она всматривалась в величественный, траурный строй стен, и в этом суровом ландшафте ей открывалась истина, которую когда-то проповедовал Шоквейв: истинная эстетика не терпит излишеств, она берет начало в безупречности функции. Здесь не было места ни фальшивому блеску, ни кричащему, пустому изяществу Иакона. Всё вокруг подчинялось диктатуре высшего порядка: матовый отсвет закаленного металла, бритвенно-острые грани и глубокие, бархатистые тени, скрывающие лишнее. Казалось, сама тьма обрела здесь плотность и плоть, став живым воплощением их общей страсти к монотонности и священной тишине. Остановившись у панорамного портала, Мерида замерла, охваченная благовейным трепетом перед суровой красотой Каона. Грандиозное зрелище развернулось перед ней, словно анатомия спящего бога. Над бездной нижних ярусов, подобно ребрам гигантского стального титана, пролегали колоссальные Мосты-Хребты — прямые и беспощадные, как лезвия мечей, они врезались в скалы под бескомпромиссными углами. Вдоль магистралей застыли монолиты спящих энергонных обелисков. Их технические желоба едва заметно пульсировали призрачным лазурным светом, превращая городскую застройку в исполинскую микросхему — замершую, ослабленную, но всё еще живую. Ввысь устремлялись шпили вентиляционных соборов, изрыгающие в небо тонкие, робкие прожилки пара — едва уловимое дыхание города, который отказывался умирать. Снизу их подсвечивало приглушенное, но всё такое же яростное багровое зарево плавильных печей. Оно сплетало над столицей вечный купол из тяжелого смога, гари и хаотично танцующих искр — терновую корону города, который не знает полноценного мертвого сна и никогда не прощает слабости. Каон затаился, но в каждом мерцании его желобов чувствовалось: это не смерть, это лишь глубокий вдох перед новой бурей. Венцом этого индустриального абсолюта высилась Цитадель Даркмаут. Она не казалась творением рук живого, а выглядела как геометрический монолит, высеченный из единого колоссального обломка обсидиана одним взмахом кого-то божественного. Её бритвенно-острые грани преломляли скудный свет с такой прецизионной точностью, что цитадель казалась незыблемой константой самой реальности, неподвластной времени и энтропии. В этом безмолвном триумфе камня и стали Мерида видела не просто город, а живое воплощение высшего прагматизма. Каон не умел лгать; в его облике не было фальшивых декораций, скрывающих изъяны — только честность прямого удара, только первозданная прочность и неизбежность. Стоя перед этим величием, Мерида чувствовала, как стальная мощь города полноводным потоком вливается в её собственные системы. Холодное, величественное спокойствие Даркмаута бережно заполняло глубокие трещины в её Искре, словно расплавленный металл, возвращая ей утраченную целостность. Здесь, среди теней, рожденных из почти священной любви к монотонности, она больше не чувствовала себя лишним осколком — она стала частью фундамента. Мерида спускалась всё ниже, в самое раскаленное чрево города, скользя по антрацитовым улицам бесшумной десятиметровой тенью. Здесь, вдали от стерильной тишины лабораторий, Каон существовал по-настоящему. Она уловила отдалённый гул, который поначалу приняла за мерную работу турбин, но вскоре осознала, что это были голоса. Приглушённый ропот толпы, хриплые выкрики и яростный лязг металла о металл звали её за собой, вытягивая из кокона добровольного одиночества. Чем ближе она подходила к источнику шума, тем плотнее становился воздух, буквально наэлектризованный десятками переплетенных электромагнитных полей. Тяжёлая, густая аура сотен мехов давила на сенсоры, заставляя процессор Мериды работать на пределе возможностей, обрабатывая этот хаотичный поток данных. Это не имело ничего общего с холодным покоем рядом с Шоквейвом — это была сырая, первобытная энергия жизни, не знающая рамок и законов. Сама того не замечая, Мерида касалась стен истерзанными манипуляторами, ведя кончиками пальцев по грубой, израненной стене зданий. Она искала в этом касании опору, пытаясь сбросить лишнее напряжение, но её Искру всё равно захлестнула волна иррациональной тревоги. «Вдруг меня не примут?» — эта мысль пульсировала в такт её шагам. Процессор Мериды, привыкший к анализу угроз, безжалостно рисовал картины отчуждения, но ноги, ведомые зовом древнего города, продолжали нести её вперёд. Там, за резким изломом улицы, открылся вид на одну из нижних площадей. В яростных отблесках открытого пламени копошились те, кто составлял живой фундамент этого мира — его грубую силу и его несломленную гордость. Фемка замерла на тонкой границе света и тени, инстинктивно вжавшись спиной в холодный металл стены. Она затаила дыхание, чувствуя, как её собственное электромагнитное поле начинает робко, почти болезненно резонировать с могучим, первобытным ритмом великого города. Это была музыка хаоса и труда, в которую она отчаянно хотела, и до боли боялась влиться. Перед ней развернулось зрелище, не имеющее ничего общего с теми кровавыми бойнями, что рисовало её встревоженное воображение. Это была огромная толпа, сомкнутая в живое, пульсирующее кольцо, единый организм, скованный общим ритмом. Воздух дрожал от выкриков на каонском диалекте — грубом, перекатывающемся языке, который казался Мериде не просто набором звуков, а самой вибрацией раскаленного металла, обретшей голос. Десятки мехов и фем — массивных тяжеловесов, чьи корпуса внушали трепет своими габаритами, — гудели в едином, почти экстатическом порыве. Их плечи, широкие и надежные, как листы лобовой брони, мерно вздымались, а вскинутые вверх кулаки походили на занесенные молоты. Но в этом коллективном всплеске эмоций не было ни капли слепой, дикой ненависти. В самом центре этого живого кольца находилась импровизированная арена, где двое воинов сошлись в поединке. И если раньше одно лишь слово «арена» вызывало в процессоре Мериды картины бессмысленного насилия и хаоса, то теперь она осознала, насколько фатально ошибалась. Здесь не было хаоса — здесь царил Ритуал. Два воина медленно кружили в центре живого кольца, словно два небесных тела, скованных невидимой, но неодолимой гравитацией. Они не сводили друг с друга напряженных взглядов, и их алые линзы пылали тем самым первобытным, живым огнем, который навсегда останется загадкой для холодного и стерильного расчета автоботов. В этом пламени не было места слепой ненависти — в нём горела лишь чистая, концентрированная воля и неистовая гордость существ, которые привыкли сами ковать свою судьбу на наковальне жизни. В манипуляторах каждого был зажат короткий обоюдоострый клин, а другой уверенно удерживал щит — верный страж их Искр. Несмотря на то что воины представляли собой массивные, исполинские конструкции из закаленного сплава, в движении они казались пугающе легкими, почти невесомыми, словно законы гравитации Каона временно отступили перед их мастерством. На их лицевых пластинах застыли дерзкие, нескрываемые улыбки — это был вызов самой смерти и одновременно высшее, экстатическое наслаждение моментом, когда жизнь ощущается наиболее остро: на самом острие чужого меча. Мерида смотрела на них, замерев. Это не было насилием, как она считала раньше. Это сакральное братство боя — ритуал, где лезвие встречается со щитом не ради убийства, а ради триумфального подтверждения жизни. Поединок до первой раны, до первой капли драгоценного энергона, которая станет печатью их равенства и высшим актом взаимного признания. Она сделала шаг вперед. Тень коридора плавно соскользнула с её плеч, обнажая холодный блеск истерзанной брони. Мерида вошла в толпу, внутренне сжавшись в ожидании протеста или хотя бы настороженного резонанса электромагнитных полей. Но мир не содрогнулся. Никто не обернулся на её приближение. Никто не вскинул голову, изумленный её габаритами или статью. В этом бурлящем море тяжеловесов, где каждый второй был воплощенной мощью, она перестала быть «объектом», «экспериментом» или «проектом». Здесь она была просто еще одной искрой, пришедшей на зов Родины. Мерида легко, словно возвращаясь в родное русло после долгого изгнания, растворилась среди зрителей. Она стояла плечом к плечу с массивными мехами, ощущая всем своим нутром живой, палящий жар их систем. И в этот миг глубоко внутри, под надежной защитой честплейта, её Искра сорвалась в беззвучный, ликующий крик, от которого вибрировал каждый нейрокабель: «Дом! Это наш дом! Чего стоишь?! Ну же, вперед!» Мерида безоговорочно, всем существом доверилась этому чувству. Электрический залп, рожденный чистым, незамутненным восторгом, пронесся по её позвоночнику — от затылочных пластин до самых сервоприводов, пробуждая каждую спящую систему до самого основания. Этот яростный, охрипший рев сотен вокалайзеров вокруг! Эта плотная, почти осязаемая энергия триумфа и сокрушительной силы! Здесь, под багровым небом Каона, больше не нужно было извиняться за свой исполинский рост. Не нужно было стыдливо прятать свою мощь или искать оправдания для внутренней жесткости. Город не просто принял её — он впитал Мериду в себя, признав своей по праву искры и по праву происхождения. Она стояла в самом эпицентре беснующейся толпы, глубоко, во все фильтры вдыхая запах раскаленного металла и озона. Впервые в жизни её процессор — этот вечный страж и аналитик — замолчал, перестав искать пути отхода. Вот оно — её истинное место. Среди непокорных и несломленных. Среди тех, кто никогда не отступает, смеется в лицо опасности и знает, что шрамы — это летопись их побед. И в этот миг, в самом центре ревущего индустриального хаоса, Мериду настигло абсолютное, кристально чистое спокойствие. Она позволила себе улыбнуться — не той вымученной улыбкой, что долгие циклы служила маской, а искренним оскалом, потому что она наконец-то увидела своё отражение в окружающем мире. Обнажив острые клыки, она приветствовала свою истинную природу. Она завороженно наблюдала, как огромные машины с оглушительным скрежетом врезались друг в друга, вкладывая в каждый выпад всю ярость своих стремлении, желая повалить соперника, чтобы возвысить своё имя над ареной, но в этом столкновении не было коварства — только честное, первобытное желание быть сильнее. Это было неописуемое чувство единства. Братства, выкованного в тектоническом пламени и закаленного в горниле боя. У неё никогда не было ничего подобного. Среди автоботов с их удушающим морализмом она всегда чувствовала себя чужеродным элементом, опасным зверем, запертым в слишком тесной и хрупкой клетке. Среди предаконов она оставалась иной — трансформером из другого сплава, что они уважали, как себе подобную, но так и не постигшие ее природу. Даже рядом с Шоквейвом, где она была признана «абсолютом» и его личным шедевром, Мерида всё равно оставалась лишь неизведанной величиной под пристальной линзой микроскопа. Здесь же, в пыли и искрах Каона, она больше не была объектом изучения. А частью этой бушующей стихии. И сейчас все разрозненные, хаотичные векторы её молодой жизни сошлись в одной-единственной точке. Туман в процессоре рассеялся мгновенно, обнажив простую, ледяную и несокрушимую истину. Мерида наконец увидела, кто она на самом деле и ради чего ее Искра в небытие тянулась сюда. Она — Десептикон. По праву своего происхождения, по праву имени своего создателя. Это слово больше не было для неё политическим ярлыком, навязанным архивами Совета, или позорным клеймом преступника, которым отмечали неугодных. Теперь оно громом звучало в её сознании, оборачиваясь победным гимном, сотрясающим сами основы её существа. Оно означало абсолютную свободу быть сильной. Право на первобытную гордость. Принадлежность к великой железной расе воинов, которые не ищут оправданий своей мощи и не склоняют колен ни перед кем — ни перед ложными богами, ни перед дряхлой системой. Мерида наблюдала за финалом поединка, и это зрелище стало для неё высшим откровением. Когда один из воинов, повалив противника на спину, прижал острие клинка к его обнаженным шейным магистралям, всё вокруг замерло. Время в этой части Каона словно обратилось в густой, застывший металл, скованное предельным напряжением момента. Мерида чувствовала, как её собственная Искра замерла в гулком ожидании. Победитель не медлил коротким и точным движением он поверхностно полоснул по сегментам шеи, выпуская тонкую, пульсирующую струю ярко-голубого энергона. Это не было казнью, не было расправой, лишь. А праведный знак триумфа, сакральный символ того, что искра побежденного в этот миг принадлежала мастерству и воле того, кто оказался сильнее. Победитель отступил на шаг, и толпа мгновенно взорвалась оглушительным, первобытным ревом. В этом многоголосом крике не было ни капли издевки или злорадства; в нём пульсировала яростная поддержка соратников, признавших доблесть обоих бойцов. Побежденный издал низкий, утробный рык — концентрированную ярость на самого себя — на мимолетную слабость, на фатальную ошибку. Но когда победитель, вместо того чтобы уйти в лучах ликующей славы, развернулся и протянул ему широкую, раскрытую ладонь с сотнями царапин на металле, Мерида ощутила эту силу братства. Побежденный так же молча принял помощь. Гнев в его линзах не угас, но трансформировался в глубокое, стальное уважение и принятие своего проигрыша.

Два воина обменялись щитами — символами своей защиты и чести на арене, — но сохранили свои мечи. Этот ритуал говорил громче любых слов: они скрестили клинки не как враги, жаждущие уничтожения, а как братья по оружию, испытывающие друг друга на прочность. Они померились силами, и каждый унес с этой арены свой урок. Одному предстояло стать сильнее, искореняя слабости, другому — стремиться к еще большим высотам, чтобы удержать свое первенство. Мерида смотрела им вслед, и в её процессоре последние разрозненные детали окончательно сложились в единый, монолитный пазл. Десептиконы никогда не были тем хаотичным, бессмысленным злом, о котором с содроганием твердили в стерильных залах Иакона. Они были обществом, выжженным до основания и пересобранным на фундаменте абсолютной честности и бесконечного самосовершенствования. Их жестокость, которую элита называла варварством, на деле была инструментом — уместной и часто вынужденной мерой в мире, где слабость означала деактивацию. Глядя на фиолетовые инсигнии, гордо сияющие на тяжелых плечевых сегментах уходящих воинов, Мерида внезапно осознала истинную, пугающую и прекрасную глубину самого их имени.

Десептиконы

Это слово больше не было просто названием политической фракции. В нём, словно в черной дыре, была спрессована коллективная память миллионов. В этом слове пульсировала ярость тех, кто был «обманут» — обманут лживыми обещаниями о равенстве, предан фальшивыми идеалами золотого века и оставлен грязью под фундаментом сияющих городов-утопий. Обманутые в своих надеждах, они отринули ложь и воздвигли свою собственную правду. И Мерида чувствовала, что её искра бьется в унисон с этим грандиозным, праведным гневом. Они не были сконструированы для зла. В своей первозданной силе и суровости они были, наверное, честнее любого из тех, кто восседал в старом Совете. Ярость стала единственной возможной реакцией на отказ системы признать в них живых существ, обладающих Искрой, а не просто бездушные инструменты в руках золотой элиты. Каонцы восстали не ради разрушения или власти ради самой власти. Ради куда меньших целей — права перестать быть расходным материалом, погребенным под чужим, лицемерным величием. В этот миг глубоко внутри Мериды пробудилась гордость и начала стремительную, почти физическую трансформацию. Это чувство прорастало сквозь нейросети, закаляя, становясь новым, негнущимся стальным скелетом её личности. Гордость расправляла за её спиной невидимое, исполинское крыло, наполняя системы мощным электрическим вдохновением. Впервые в жизни Мерида ощутила, что такое истинная, ничем не омраченная гордость. Это чувство, подобно очищающему пламени, выжгло остатки сомнений, оставив лишь ясный и четкий фундамент её новой веры: Гордость за свое происхождение — за суровый, не сломленный Каон сотни тысяч лет назад, который не сдался под гнетом золотых утопий, и за честное восстание, ставшее единственно возможным ответом на вековую несправедливость. Гордость за своего создателя — Мегатрона, чье имя больше не вызывало ледяной дрожи. Теперь оно рождало священный трепет перед величием того, кто первым решился разорвать цепи, поднять голову и заставить всю вселенную считаться с теми, кого раньше считали лишь фоном. Гордость за опекуна — Шоквейва, чья безупречная, холодная логика и расчетливость стала для неё непробиваемым щитом, что стоял между ней и всеми автоботами. Она с благодарностью осознавала ценность каждой минуты его наставничества, каждого терабайта информации, извлеченного из древних архивов, — знаний, которые он неустанно передавал ей, готовя к этому самому мигу. Гордость за хранителя — Саундвейва, чье безмолвное присутствие было самой надежной константой в её жизни на «Немезиде». Это было странно — чувствовать, как клеймо на протоформе, оставленное врагом в жалкой попытке унизить её, внезапно превратилось в символ высшей принадлежности. Быть Десептиконом означало быть свободным в своей правде, даже если эта правда выжжена на твоей броне каленым железом. Мерида выдохнула, и этот звук, тяжелый и гулкий, был полон новообретенной силы. Она больше не была «проектом» будущего, не была эскизом на чертежной доске Шоквейва или мечтой Мегатрона о совершенстве. Она была воином великой Империи. Теперь она знала, за что должна биться, и эта цель давала ей право на существование. Когда кольцо толпы начало медленно распадаться, и трансформеры стали расходиться, Мерида осталась на месте. Она не могла — или не хотела — сразу обрывать связь с этой точкой пространства, ставшей для неё местом перетрансформации. Её взгляд был направлен на поверженного воина, который тоже не спешил уходить. Медленными, скупыми и резкими движениями он отряхивал с истерзанной темной брони металлическую стружку. В его жестах не было обреченности от справедливого поражения. Каждое движение манипулятора, счищающее грязь с сегментов, выглядело как подготовка к новому раунду, и анализировал поражение, превращая его в опыт, который сделает его еще сильнее. Заметив на себе чужой фокус, мех вскинул голову. Огромный, массивный десептикон посмотрел на неё в упор. В его алом взгляде не было ни капли той липкой грязи, похоти или унизительной оценки, к которым привыкают те, кто слабее. Он не сканировал её габариты и не вычислял уязвимые места. Его взор был лаконичен и прям, транслируя лишь один немой вопрос: «Что тебе нужно?» Это была та самая честность, от которой не хотелось защищаться. Мерида почувствовала, как по её нейросетям разливается ответное тепло — глубокое, спокойное и уверенное. Она не отвела взгляда и слабо улыбнулась, едва заметно качнув головой в знак признания его силы. — Хороший был бой, — произнесла Мерида. Десептикон не отвел взгляда. В его массивном честплейте что-то утробно загудело — то ли напряженная работа систем охлаждения, то ли короткий, одобрительный смешок. В его процессоре поражение не было концом пути; оно было лишь точкой замера текущей мощности. И только потом Мерида обратила внимание, что говорит на человеческом языке. — Дальше будет лучше, — пророкотал он в ответ на том же, что удивило ее. В этом низком звуке, заставившем завибрировать сами плиты мостовой, слышалась непоколебимая, почти религиозная вера в собственный рост. Нет места оправданиям, не было места жалобам на несправедливость. Только сухая констатация: «сегодня я был недостаточно быстр, завтра я стану лучше.» Он отвернулся, скупым движением подбирая свой зазубренный щит, и зашагал прочь. Его тяжелые, ритмичные шаги вбивали сервоприводы в металл мостовой, чеканя марш солдата, которого невозможно победить окончательно, пока горит его Искра. Она хотела его окрикнуть, спросить, неужели он был на Земле? Но не решилась. Побоялась. Мерида осталась стоять в пустеющем проулке, чувствуя, как внутри неё окончательно застывает этот новый, стальной стержень. Ей больше не нужны были подтверждения со стороны, не нужны были одобрительные отчеты или чьи-то кивки. Она получила свой ответ — здесь, в пыли и гуле нижних уровней. Мех уже почти скрылся в тени перехода, когда инстинкты бойца, отточенные сотнями схваток, заставили его обернуться. Фемка всё ещё стояла там, неподвижная, и её взгляд, блуждающий по нависающим небоскребам Каона, выдавал в ней того, кто только что заново открыл для себя этот мир. Или обрел его. Десептикон остановился, медленно разворачивая свой массивный корпус. Теперь, когда вулкан боя угас и ритм систем вошел в норму, он смог рассмотреть её получше. И то, что зафиксировали его оптические датчики, заставило его внутренние сенсоры на мгновение заострить внимание. Она была странной. Хотя бы потому, что говорила на языке белковых. Ну да ладно. Какие извращенцы только не бывают? Больше удивило ее внешний вид. При своих внушительных размерах — фемка стояла почти вровень с лучшими гладиаторами первой лиги — её броня казалась пугающе тонкой, почти оголённой. В ней не было избыточности тяжеловесов. Манипуляторы по самые локти были изъедены глубокими кислотными ожогами — страшными следами, которые не смог бы скрыть ни один полировочный слой, ни один ремонтный нанид. На шлеме, лишенном какой-либо дополнительной модификационной защиты, отчетливо виднелась вмятина — след сокрушительного удара, который должен мог деактивировать ее. Мех прищурился, напряженно ища на её плечевых сегментах знакомый фиолетовый знак. Но броня была пуста. Чистый металл — видно, что новая броня, но покрыта множествами царапин. В Каон чужие не приходили просто так. Сюда вели две дороги: либо ты готов здесь умереть, либо тебе больше некуда идти. И, судя по её взгляду, умирать она не собиралась. — Эй! — пророкотал он, и этот звук, низкий и хриплый, эхом отрикошетил от стен проулка. Мерида тут же перевела на него взгляд. — В спину прилетит чей-то тяжелый аргумент, если будешь так глазеть наверх. Он сделал пару шагов вперед, сокращая дистанцию, но сохраняя уважительный интервал. Он видел её стать, видел этот пугающий «гладиаторский» рост, но вместе с тем чувствовал её странную, почти вызывающую беззащитность перед этим безжалостным городом. В Каоне отсутствие знака отличия было равносильно отсутствию брони. — Кто ты? — вопрос прозвучал прямо, без обиняков. В её оптике не было и тени страха — лишь то ледяное, глубокое спокойствие, которое она обрела мгновение назад. В окружении этих суровых стен, под тяжелым взглядом бывалого бойца, она больше не чувствовала себя «оголённой». Шрамы и кислотные ожоги на её манипуляторах теперь казались ей не клеймом позора, а орденами за выживание в красном аду. — Меня зовут Мерида, — отозвалась она. Голос прозвучал ровно, без единой дрожи в частотах. Воин напротив вопросительно нахмурился, его сенсоры искали сходство и различие в ее словах, пытаясь сопоставить её странный, огромный и одновременно истерзанный облик, отсутствие инсигнии и некибертронскый позывной. — Я десептикон, но… здесь впервые, — добавила она, и в её словах послышалась та самая честная прямота, которую так ценили в этих низах. — Я — Баррикейд, — после короткой паузы ответил он, коротко кивнув. И ещё раз окинул её взглядом алой оптики — от вмятины на шлеме до истерзанных манипуляторов. -… — Пойдём, выпьем. Я бывал на Земле. У них отличная музыка, — Баррикейд махнул в свою сторону массивной ладонью, указывая на один из ярко светящихся вдали проемов, откуда доносился запах переработанного топлива и гул других голосов. — Раз ты мой последний зритель, угощаю «фаната». Мерида на мгновение замешкалась. Это было первое в её жизни предложение, продиктованное не субординацией или приказом, а простым признанием её равной. Фемка посмотрела на широкую спину Баррикейда: множество слоев бронепластин, местами иссеченных и вырванных в яростных схватках, рассказывали историю его жизни лучше любых архивов. Она заметила, как глубокая вмятина на плечевом сегменте заставляет его слегка заваливаться в сторону при ходьбе — старый разрыв цепей или плохо собранный после перелома скелетный каркас. Он был солдатом. Ему не было дела до её происхождения, до чистоты её Искры или её влияния на будущее Империи. Для него она была здесь и сейчас — такая же деталь этого огромного, лязгающего механизма Каона, как и он сам. Она сделала уверенный шаг вперёд, сокращая дистанцию. Баррикейд, несмотря на свою внушительную, приземистую мощь, был на целых три метра ниже неё. Теперь, когда они пошли бок о бок, этот контраст стал особенно разительным. — Ну ты и махина, — усмехнулся десептикон, задрав голову, чтобы встретиться с ней взглядом. В его голосе не было и тени издевки — только грубоватое, искреннее восхищение профессионала, оценивающего первоклассный инструмент войны. — Завидую. Мерида проанализировала его слова. Слово «завидую» прозвучало для неё дико, почти нереально. Ей потребовалось несколько наносекунд, чтобы осознать: Баррикейд не издевается. Она не стала показывать своего замешательства, лишь плотнее сжала губы, удерживая на лице ставшую привычной маску сдержанности, хотя внутри её системы пели от странного, щемящего чувства признания. Баррикейд, затянутый в темно-синюю, почти черную броню с проблесками патрульных огней, шагал удивительно быстро. Он двигался с грацией матерого городского хулигана, который знает на память каждый выступ и каждую трещину на этих задыхающихся улицах. Его походка была ритмичной и агрессивно-уверенной. Мериде, с её длинными сервоприводами, приходилось намеренно сдерживать шаг и подстраивать свой темп, чтобы не обгонять своего проводника, — удивительный опыт для той, кто привык всегда быть «лишней» в пространстве. Они углублялись в хитросплетения нижних переулков. Баррикейд уверенно вёл её в сторону заведения, откуда доносился ритмичный низкочастотный гул, заставлявший вибрировать саму броню, и резкий скрежет металла — звуки, которые здесь заменяли музыку. — Куда мы? — В «Ржавый куб», — бросил Баррикейд, даже не оборачиваясь. Он приложил широкую ладонь к исцарапанному сканеру, и тот отозвался недовольным красным писком, прежде чем признать своего. — То еще заведение, если честно, но настоящий сверхзаряженный есть только в этом блоке. Ну и самые честные драки на словах. Дверь с тяжелым, натруженным шипением разошлась в стороны, и на Мериду мгновенно обрушилась волна густого пара. Воздух здесь был плотным, перенасыщенным ионами и запахом разогретого металла, перемешанного с концентрированной, почти осязаемой энергией сотен Искр. Это место не имело ничего общего с пафосными, стерильными залами, где каждый уголок был бы обставлен церемониями. Здесь царила грубая, абсолютная самодостаточность. В самом центре помещения расположилась группа из шести боевиконов — массивных, закованных в многослойную тяжелую броню солдат, чей вид красноречиво говорил о недавнем возвращении из горячей точки. Не выпуская оружия из манипуляторов — словно оно было продолжением их конечностей, — они самостоятельно хозяйничали у распределителей. Гулкие удары тяжелых кубов о металлическую стойку сливались с шипением кранов. Жидкости самых разных цветов — ядовито-зеленый «кислотник», пронзительно-синий сверхзаряженный, багровый технический концентрат — пестрили в оптике Мериды, создавая хаотичный, но завораживающий калейдоскоп. В воздухе стоял характерный сладковатый, химозный запах крепкой выпивки, смешанный с тяжелым ароматом разогретого масла. Всё работало на первобытном доверии и безупречном автоматизме: воины просто забирали то, что им было нужно, а их внутренние системы удаленно подтверждали транзакции прямо с терминалов разлива. Никаких лишних слов, никакой подобострастной прислуги. Только воины и их неоспоримое право на заслуженный отдых в кругу своих. — Не стой в проеме, — Баррикейд слегка подтолкнул её локтем в бок, выводя из ступора и прокладывая путь сквозь плотную толпу к свободному столу в углу. Мерида вошла в зал, и её голова едва не коснулась низких, покрытых копотью балок перекрытия. Еще пять-шесть метров роста — и потолок стал бы для неё физическим препятствием. Её появление не осталось незамеченным: шестеро боевиконов, до этого сотрясавших бар своим гоготом, на мгновение замолкли. Дюжина алых линз сфокусировалась на ней в едином синхронном движении. Они сканировали всё: её аномальный рост, истерзанные кислотой манипуляторы и — самое главное — пустые, лишенные инсигнии плечи. Атмосфера в «Ржавом кубе» мгновенно сгустилась, превратившись из расслабленно-шумной в опасно-оценивающую. — Ey, Barrikeyd! — крикнул один из солдат, чей корпус был испещрен рваными следами от тяжелых снарядов. — Gde ti otkopal etu bashnu? Баррикейд лишь пренебрежительно фыркнул, даже не сбавляя шага и уверенно отодвигая мешавший стул. — Sdohni, Vorteks, — огрызнулся он, и в его голосе прорезались ворчливые нотки. — Merida segodnia moi drug. Слова Баррикейда подействовали как ключ к запертому замку. Напряжение в воздухе разрядилось так же быстро, как и возникло. Боевиконы вернулись к своим кубам, потеряв к ней интерес и признав в ней гостью уважаемого бойца. Мерида почувствовала, как её собственное электромагнитное поле, до этого сжатое до предела от инстинктивной тревоги, начинает медленно расправляться, пульсируя в унисон с низкочастотным гулом этого места. — Что встала? Садись! — недоуменно брякнул Баррикейд, глядя на неё снизу вверх. Мерида, привыкшая к этикету опекуна, где каждое её движение, каждый жест оценивался объектом анализа, на секунду растерялась. Она осторожно, словно боясь раздавить, взяла массивный стул. В её огромных, истерзанных кислотой ладонях тяжелый металл мебели казался хрупкой игрушкой. Она села неуверенно, чуть ерзая и с трудом втискивая свои сервоприводы под столешницу. В конце концов, кое-как разместившись, она покорно сложила ладони на коленях, застыв в позе примерного курсанта академии. — Что ты им сказал? — спрашивает фемка, на что мех в непонимании нахмурился. — Ты говорил… им. Я не знаю диалекты Кибертрона. Баррикейд глубоко провентилировал системы. Он смотрел на эту картину — на эту десятиметровую «машину», которая сидела тише воды ниже травы, сложив ручки, словно ожидая команды. Секунду спустя он разразился таким гулким, басовитым смехом, что пара боевиконов у стойки синхронно обернулась, а Вортекс присвистнул. — Клянусь Искрой, ты вообще откуда взялась?! — Баррикейд продолжал хохотать, вытирая манипулятором заслезившиеся от смеха оптические сенсоры. — Зажалась, как автоботская шестерка на допросе! Будь я такой махиной, я бы стены раздвигал, не спрашивая разрешения! Мерида почувствовала, как по её сенсорам пробежал колючий ток смущения. Действительно, со стороны это выглядело нелепо. Слишком слабо был развит навык коммуникации. А ее единственный собеседник был неэмоциональным ученым, растивший ее в стерильной камере, обеспечивая её функционирование с точностью до микрона. Ей не нужно было думать о пространстве, о быте, о том, как сидеть или куда деть руки — ученый рассчитывал всё за неё. Она просто забыла, каково это — быть не объектом эксперимента, а существом, которое само распоряжается своим корпусом. — Н-ну да, — тихо произнесла она, заставляя себя подавить программную привычку к «идеальной осанке». Она глубоко провентилировала системы, чувствуя, как гидравлика плечевых сегментов со свистом расслабляется. Мерида подалась вперед и оперлась тяжелыми локтями о столешницу, почти зеркально копируя позу Баррикейда. Стол под её весом предупреждающе скрипнул, но выдержал. — Издержки… прошлого, — добавила она. Баррикейд перестал смеяться. Он внимательно посмотрел на её истерзанные кислотой руки, лежащие теперь прямо перед ним на свету неоновых ламп и стал рассматривать огромные склянки с напитками. В его взгляде промелькнуло понимание — он видел такие «издержки» и не лез не в свое дело. — Что пить будешь? — Баррикейд даже не обернулся на её оправдания, его окуляры сканировали резервуары с таким азартом, словно он выбирал не топливо, а тактическую позицию. — Пока эти дна не достигли, надо взять чего покрепче. А то к утру здесь останется только разбавленная жижа для мелких кассетников. -… — Ну? — Баррикейд обернулся, вскинув надбровную пластину. Мерида притупила взгляд в сторону бурлящих резервуаров. В её процессоре замигали предупреждающие протоколы. В голове всплывали холодные наставления Шоквейва о том, что «присадки неорганического происхождения вызывают избыточный износ систем и когнитивные искажения». Другими словами — вредные привычки. Это вообще нормально? Можно ли ей, искусственно созданному сложному и тонко настроенному существу, заливать в себя это самодельное варево? — Я не пробовала ничего такого, — наконец выдавила она, и её голос прозвучал совсем не по-десептиконский. Баррикейд молча медленно обернулся к ней всем корпусом. Он смотрел на неё так, будто она только что сказала, что никогда не трансформировалась. И заворчал что-то про «неженок». Через минуту он вернулся, неся два куба. Один — темно-фиолетовый, густой, как нефть. Второй, который он поставил перед Меридой, искрился нежно-розовым цветом, но от него исходил такой резкий озоновый аромат, что её датчики запаха невольно очистились — чихнула. — Это подойдет думаю, — пояснил Баррикейд, усаживаясь обратно. — От него не вылетят предохранители. Мерида посмотрела на светящуюся жидкость. Она пахла сладко, заряженно и чем-то таким, что не поддавалось анализу. Взяв небольшой куб в когтистый манипулятор ощутила прохладу. И видя, как на нее смотрит Баррикейд, словно ожидал ее реакции, Мерида медленно приподнесла к пластичным металлом губ и отпила. Шипучая жидкость приятным обволакивающей прохладой скатывается в по горловым шлангам в ее нутро. После чего корпус издал чуть шумный вибрирующий гул — не яд, но все же не то, что она раньше принимала. — Мне нравится, — отозвалась Мерида. На самом деле нет. — Ну слава шестерне Праймуса. Слава-слава! Баррикейд садится напротив и делает большой глоток из своего темно-фиолетового пойла, после чего прикрыл оптику в наслаждении. Мерида бы не рискнула пить то что пил он — какой-то он казался сильно крепким. Потом она сделала еще один глоток из своего куба, уже смелее. Неудобно отказываться. — Где твой создатель? — бросил он вопрос ей прямо в лицо, так резко и буднично, что Мерида застыла с поднесенным к губам кубом. Жидкость внутри качнулась, отражая всполохи алых линз Баррикейда. Она ожидала расспросов о боевых навыках, о специализации, о чем угодно, но не этого прямого попадания в самую суть её существования. — Что?.. — только и смогла выдохнуть она, чувствуя, как на мгновение в процессоре возникла программная заминка. — Как ты?.. Баррикейд лишь усмехнулся, и в этой усмешке было столько житейской мудрости уличного копа и гладиатора, что Мериде стало почти неловко. — Я же не идиот, — он качнул кубом, наблюдая за игрой света. — Ты либо бывший пленный, которому стерли память, либо искусственно созданный бот. Судя по твоим бесконечным «что», «где» и тому, как ты пялишься на каждое здание, ты вообще не ориентируешься в пространстве. Твое поведение выдает тебя с потрохами. Ты как новенький шестереночный механизм, который забыли смазать реальностью. Отсутствие программного обеспечения языка родной планеты выдает тебя с потрохами. Видать на Земле была все это время? — Да… — И зачем прибыла? Сигнал об окончании войны получила? — усмехнулся Баррикейд. — Война не кончилась, — тут же вспыхнула Мерида ледяным тоном. — Мы не проиграли. Баррикейд промолчал, принимая ее отрицание. Слабо кивнул и задумчиво посмотрел на старый шрам поверх черной краски на предплечье. Мерида же медленно опустила куб на стол и одернула себя за неуместную дерзость. Маскировка, о которой она даже не задумывалась, рассыпалась перед проницательностью этого десептикона. — И… тебя это никак не смущает? — спросила она, внимательно вглядываясь в его лицевую пластину, ища там признаки отвращения или того самого холодного интереса, который она видела у других. — Меня? — Баррикейд искренне фыркнул, и этот звук был самым обнадеживающим, что она слышала за сегодня. — Мне-то какое дело? В Каоне половина конов собрана из запчастей со свалки, а другая половина — жертвы экспериментов, которые пошли не по плану. То, как ты появилась на свет — в кузнице Всеискры, в лабораторий или от деления искры — это твои личные проблемы. Все мы уроды в той или иной степени. «Уроды?» — мысленно рассмеялась она. Это было настолько непривычно, что Мерида на мгновение зависла в попытке проанализировать его реакцию. Она ждала допроса, подозрений или, как минимум, неудобного любопытства, но Баррикейд оказался воплощением каонского пофигизма. Он был зациклен на настоящем моменте, на своем энергоне и на собственном удовольствии, совершенно не желая копаться в чужих секретах и искать лишние проблемы. Мерида почувствовала, как её системы окончательно перешли из режима «тревога» в режим «отдых». Она свободно, полной грудью, выдохнула скопившийся в фильтрах пар. — Ну, так, где твои создатели? — Я не хочу говорить об этом, — ответила она, заглядывая в пустеющий куб. — А. Ну ладно, — Баррикейд пожал мощными плечами, и по его лицу было видно, что тема закрыта и забыта в ту же секунду. Он вообще не заморачивался. Мерида смотрела на него, и внутри неё рождалось странное восхищение. Такой он был… простой? Нет, слово «простой» не подходило этому опасному бойцу. Он был прямым. В мире, где Шоквейв просчитывал каждый её шаг на сто ходов вперед, а автоботы искали бы в её происхождении моральные дилеммы, Баррикейд просто пил энергон с кем-то, кто ему симпатичен. — Мы тут так спокойно сидим… — Мерида невольно оглянулась на тяжелую гермодверь. — Вдруг кто нападет? Несмотря на её попытку говорить тихо, её вокалайзер, не привыкший к каонскому гулу, выдал частоту, которая мгновенно привлекла внимание. Соседние столы притихли, не смотря на то, что, казалось бы, десептиконы не должны понимать язык другой планеты. Мерида почувствовала, как аудиосенсоры присутствующих мехов настраиваются на её голос, а алые линзы боевиконов, словно наведенные прицелы лазера, медленно переводятся в её сторону. Баррикейд выдержал паузу, смакуя момент. Его хищная улыбка медленно тронула шрамированный фейсплейт, превращая его лицо в маску опасного, но уверенного в себе зверя. — Пускай сунутся только, — пророкотал он так, что вибрация пошла по полу. — На этот раз свой город захватить я не дам! Он рассмеялся тяжелым, утробным басом, и этот смех подхватили другие мехи вокруг. Это был смех солдат, которые слишком долго ждали хорошей драки. Затем Баррикейд внезапно посерьезнел. Он наклонился к столу, почти вплотную к Мериде, так что она почувствовала жар его охладительных систем. — Тандеркрекер ищет пути восстановления барьера вокруг города, — произнес он полушепотом, и в этом заговорщическом тоне было больше мощи, чем в крике. — Когда вернется Мегатрон, мы возьмем все другие города огнем и взрывом. Вот увидишь… Победа будет нашей. Что эти неженки сделают без своего Прайма? На нашей стороне изначально никого не было, так что не за горами наш успех, фемочка. Мерида ничего не ответила. Слова были излишни. Она видела эту непоколебимую, фанатичную уверенность в каждом движении Баррикейда, в каждом взгляде боевиконов. Они не просто верили — они знали, что их Лорд вернется. И это ожидание не было пассивным; оно было похоже на сжатую пружину огромного калибра, готовую распрямиться и снести всё на своем пути. Она посмотрела на свои истерзанные руки и поняла, что эта пружина теперь — и она сама. Она не просто часть проекта. Она часть грядущей бури. Точнее, буря — это она. — Знаешь ли ты кого-то по имени Саундвейв? — спросила Мерида. Взгляд Баррикейда мгновенно впился в неё, словно захват прицела. Расслабленность воина исчезла, сменившись опасной концентрацией. Имя Связиста в этих стенах весило больше, чем тонны необработанного энергона. — Откуда тебе известно это имя? — процедил он. — Он мой друг, — ответила Мерида без тени сомнения. Она смотрела прямо в его линзы, не моргая и не отводя взора. — И сейчас он мне нужен. — «Друг»? — Баррикейд нахмурился, и в этом жесте смешались недоверие и искреннее изумление. — У меня много друзей с большими именами, — продолжала Мерида, и её голос обрел странную, пророческую силу. — Мне нужно собрать их всех. Мы должны быть готовы к моменту, когда прибудет Лорд. Десептикон долго молчал, изучая её лицо. Тишина между ними стала плотной, почти осязаемой, пробиваемой лишь гулом бара. — Слушай… ты очень странная, — наконец выдохнул он, и в его голосе проскользнула непривычная для него нота признания. — Но я… я тебе верю. Не знаю, какая программа во мне сейчас дает сбой, но ты, кажется, не врешь. Мерида подалась вперед. Свет багровых ламп отразился в её линзах, делая их взгляд почти гипнотическим. — Помоги мне найти того, кто сплотит их. Того, кто заставит их действовать как единое целое, — произнесла она, заклиная его своим взглядом. — И еще одно… Сделай из меня воина. Научи меня биться так, как бьются на этой арене. Настоящему гладиаторскому искусству. Баррикейд молчит, глядя на неё с глубоким подозрением, смешанным с непониманием. Его темно-багровые окуляры метались, сканируя её оптику — то одну, то другую, — словно он пытался заглянуть в саму её Искру и понять: стоит ли перед ним будущая спасительница Каона или самая великая авантюра в истории их фракции. А потом издал сухой, вибрирующий звук, похожий на скрежет несмазанных шестерен. Он не был мечтателем или идеалистом; он был солдатом, который привык платить и получать за это твердую валюту — власть, влияние или выживание. — Резонный вопрос, — пророкотал он, впиваясь пальцами в край стола. — Обучение — это время. Судя по отсутствию коммуникативной базы ты не активировала свою программу обороны. Вряд ли это будет так легко… Что получу я в замен? Мерида не отвела взгляда. Она медленно выпрямилась, и в этот миг её рост и мощь перестали быть просто физическими характеристиками. Она словно заполнила собой всё пространство вокруг стола. Показывая, что он потеряет, как соперника в будущем, фемка показала свои внешние характеристики, что больной завистью засело внутри меха. — Когда Мегатрон вернется, — произнесла она, и её голос стал холодным и твердым, как закаленная сталь, — ты будешь близок к нему настолько, насколько позволит его величественная Искра. Баррикейд задумчиво промолчал. Тишина, воцарившаяся между ними, была тяжелее, чем своды Каона. Это была не просто сделка. Это было обещание места в новом миропорядке, обещание близости к самому Иерарху, о котором мечтал каждый, кто носил фиолетовый знак. Мерида предлагала ему не кредиты и не энергон — она предлагала ему место. Десептикон долго всматривался в её алые линзы, пытаясь найти там хоть тень лукавства. — Ты замахиваешься на очень высокую ставку, фемочка, — наконец произнес он, и его хищный оскал стал шире. — Если ты лжешь — я лично вырву твой вокалайзер. Но если ты говоришь правду… Он протянул свою массивную, исцарапанную в боях ладонь и с силой грохнул ею по столу, закрепляя их уговор. — Завтра. На зените, когда тени Даркмаута коснутся нижних ярусов. Приходи на старую свалку за сектором «5/0». Там нет зрителей, нет правил и нет пощады. Если выживешь после первой тренировки — значит, у нас есть шанс. — … Каон прекрасен в своей прямоте и честности. Мерида чувствовала, что может назвать Баррикейда своим другом. Но навязываться больше, чем следует не может. Не хочет. Долгий полет, занявший больше одного полного цикла истощили ее до изнеможения. В ней не осталось сил и напора, чтобы элементарно искать укрытия. Поэтому медленно шла по пустым темным улицам города, готовя себя в переменам. Впервые она добровольно одна. Добровольно ушла от Опекуна и даже не ищет укрытия. Впервые она ни в чем и ни в ком не нуждалась. Лишь Мегатрон нужен ей, чтобы принял, как часть себя. Но не сейчас. Сейчас нельзя — рано. Мерида недостаточно сильна и недостаточно совершенна для его оценки. Но придет день, когда она будет готова. -??? Мерида замерла, когда движение города вокруг неё вдруг превратилось в невнятный шум. Искру пронзило резкое, фантомное чувство — словно невидимая нить, натянутая до предела сквозь пространство, внезапно дернулась, увлекая её за собой. Это не был приказ и не шум радиочастот. Это был зов самой искры, пульсация древнего кода, который спал в её жилах до этого самого мгновения. Не осознавая, что делает, она развернулась. Баррикейд, бар, обещания — всё стало несущественным. Мерида сорвалась с места, ускоряясь. Её огромные сервоприводы вбивались по каонским улицам, неся её прочь от тесных улиц, к границе города, туда, где за ржавыми стенами начиналась бесконечная, мертвая пустошь. Там, где горизонт тонул в серой пыли, а пространство растягивалось на сотни километров в никуда, нити мироздания сплелись в тугой узел. Это была встреча, нарушающая законы вероятности. Две крайности, два полюса одной судьбы столкнулись в мертвой точке пространства. С одной стороны — ужасающее, древнее прошлое, абсолютная машина для уничтожения, чей путь был вымощен пеплом целых миров. С другой — чистое, нетронутое будущее, законный Повелитель, чтобы править. Они узнали друг друга мгновенно. Это знание не нуждалось в биометрических сканерах или подтверждении личности. Оно вибрировало в самой структуре их кода. Признали существование друг друга, даже не узнав внешне. Посреди выжженной пустыни, пропитанный запахом гари и первобытной яростью, стоял он. Его присутствие искажало реальность вокруг, превращая саму атмосферу в тяжелый, давящий ужас. Могущественный, чудовищно безжалостный, он казался воплощением самой погибели, вышедшей из мифов древнего Кибертрона. Мерида выходит за границу территории Каона, переступив берьерную линию и остановилась. Её взгляд, прежде спокойный, теперь был прикован к ярко горящим алым линзам. Он смотрел на неё — неотрывно, прямо, с той тяжелой, пугающей проницательностью, от которой рушились города. В этом взгляде не было теплоты, но в нем было узнавание. Ужасающий исполнитель и его законный повелитель стояли друг против друга. Тишина пустоши звенела от напряжения, ожидая праха сожжения его врагов. «Я тебя знаю», — тут же проносится мысль в ее процессоре. — «Но кто ты?» Он был поражен. Сбит с толку. На повал сражен тем, что его сенсоры отказывались интерпретировать. Даже сквозь стену огня и крики агонии врагов, он бы узнал ее. Шесть режимов трансформации, шесть способов принести смерть, идеальное оружие в рядах десептиконов. Его разум был заточен расчетом траекторий для убийства, но сейчас в этом безупречном механизме возникла «мертвая зона». Боевые алгоритмы, обычно требующие немедленного уничтожения любого неопознанного объекта, внезапно смолкли. Они замерли в повиновении точно так же, как когда-то замирали перед Мегатроном — его единственным истинным господином, чьей воле он был покорно подчинен до последнего патрона в обойме. Внутренний протокол безопасности, тот самый «off-switch», вшитый в фундамент его искры самим создателем — безумным ученым его фракции, заблокировал все системы наведения. Он не просто не видел в ней врага — он ощущал в этой фемке отголосок той самой власти, перед которой его Искра была обязана склониться. Имя его — Сискшот. Он уничтожитель миров. И он идет. Убийца из эпох, когда войны выжигали целые галактики, не был призраком прошлого. Он был живым воплощением абсолютной мощи, перед которой пасовали даже самые укрепленные гарнизоны. Он не знал сомнений и не ведал пощады. Его путь всегда отмечался лишь двумя вещами: серым пеплом и звенящей тишиной растерзанных корпусов, чьи датчики навсегда замерли в последнем крике. Мерида чувствовала его приближение на субатомном уровне. Её корпус вибрировал от тяжелой поступи этого чудовища. Процессор, поддавшись первобытной панике, отравлял нейросеть единственным логичным приказом: «Бежать! Скрыться! Исчезнуть!». Но Искра, пульсирующая в такт этой поступи, упрямо стояла на своем: «Ни шагу назад». В этой шахматной партии, где на кону стояли жизни всех обитателей Кибертрона, на доску вышла фигура, способная не просто поставить мат, а перевернуть сам стол, превратив его в труху. Шестизарядник не искал компромиссов. Он шел забрать то, что считал своей добычей, или окончательно уничтожить то, что не мог подчинить. Его присутствие вытесняло кислород из воздуха, оставляя лишь запах жженого металла и надвигающейся бури. И в этой грядущей катастрофе Мерида вдруг почувствовала нечто непривычное — власть. Он был огромен. И впечатляющ. В этом титане Мерида видела зеркальное отражение собственной сути: такой же искусственный, как и она сама, но закованный в кандалы долга навеки. Сиксшот был обречен лишь служить и делать то, что обязан — превращать миры в прах. Боялась ли его Мерида? До содрогания в каждом сегменте. Нечто — или, точнее, некто — столь безжалостный, ростом в пятнадцать метров и шириной в плечах, превышающей любые разумные пределы, не мог не внушать первобытный ужас. Его корпус был буквально увешан всеми возможными инструментами смерти. Шесть форм трансформации делали его конструкцию неописуемо громоздкой, нагромождением острых углов и скрытых орудий, но при этом он оставался пугающе ловким в своем жестоком ремесле. Когда он остановился всего в пяти метрах от неё, Мерида ощутила исходящий от него жар, сравнимый лишь с дыханием разъяренного вулкана. Корпус гиганта оказался раскаленным до предела: казалось, из стыков его угольно-черных и темно-зеленых бронепластин вот-вот брызнут искры и вырвется живое пламя перегруженных реакторов. Он был настолько переполнен мощью, настолько плотно заряжен чистой, яростной энергией, что одного его присутствия хватило бы, чтобы стереть с лица Вселенной десяток планет масштаба Кибертрона. Сиксшот медленно склонил голову набок, и этот жест выглядел зловеще на таком массивном теле. Аудиосенсоры Мериды улавливали низкочастотный гул его систем — звук работающего бура, способной перемалывать титановые хребты. Он не нападал. Он… присматривался и сканировал. Его оптические датчики работали без остановки, пытаясь идентифицировать ту странную частоту, что исходила от этой небольшой, по сравнению с ним, фемки. Частоту, которая траслировалась его Повелителем. Частоту, которая требовала от него того, чего он не умел делать перед кем-то другим — почтения. Рядом с ним воздух вибрировал и шел рябью, как над раскаленной пустыней в полдень. Мерида чувствовала, как её собственные сенсоры захлебываются, выдавая каскады ошибок: они были не в силах обработать этот колоссальный, почти запредельный энергетический фон. Сиксшот не просто пришел за ней — он принес с собой само разрушение, сконцентрированное и упакованное в пятнадцатиметровый монолит из черного металла. Он был живым реактором, пульсирующим в преддверии детонации. И этот реактор смотрел на неё, застыв в ожидании единственного — её реакции. Но гигант молчал. Его лицевые пластины застыли в хмуром, суровом выражении, а взгляд со снайперской точностью скользил по её корпусу, фиксируя каждую деталь: от вмятины на шлеме до микротрещин в броне и следов тех самых кислотных ожогов. Их разделяло всего пять метров пульсирующего, удушливого жара. Сквозь его пугающую маску безжалостного убийцы внезапно проглянуло любопытство. Он анализировал, и этот процесс, должно быть, причинял его боевым протоколам физическую боль. Почему? Как это существо, выглядящее столь хрупким на фоне его собственной мощи, может нести в себе частоту, заставляющую его системы давать сбой и блокировать огонь? Они синхронизировались. Поймали частоты друг друга. И никакой межгалактический переводчик не был нужен. Ибо искра говорила всегда на одном языке — языке правды. — Ты знаешь, кто я? — прогремел шестифазник. Его бас был настолько мощным и низким, что аудиосенсоры Мериды на мгновение зазвенели от перегрузки. Звук не просто ударил по ней — он отозвался физической вибрацией в самом фундаменте её корпуса, заставляя металл под её ногами жалобно гудеть. Это был голос существа, привыкшего выносить смертные приговоры целым городам. Он ждал ответа, и в этом вопросе крылась смертоносная ловушка: признать его — значило расписаться в собственной гибели перед лицом палача. Не узнать — значило оскорбить саму Смерть. Но Мерида молчала. Она не дрогнула, не отвела взгляда и не позволила страху парализовать её вокалайзер. Она просто смотрела на него, позволяя тишине пустоши поглотить отголоски его громоподобного вопроса. Сиксшот не спешил впадать в ярость или карать за дерзость, что само по себе было аномалией для его программ. Он неотрывно вглядывался в её алые линзы, обрамленные внутри тонким кольцом белого света — деталь, которую его оптические сканеры зафиксировали с болезненной четкостью. Внутри его процессора, среди выжженных полей войны и строгих алгоритмов убийства, росло изумление, граничащее с чем-то давно забытым… С благоговением. «Пути Праймуса неисповедимы!» — пронеслась в его сознании мысль, напрочь лишенная привычного цинизма. — «Какое сходство!.. И ты — создание самого Мегатрона — разрушителя миров?!». Сиксшот видел больше, чем другие — видел оттиск великой печати. Тот же наклон головы, тот же холодный огонь в глубине окуляров, та же аура абсолютного права стоять там, где другие падают ниц. Это открытие было почти оскорбительным в своей невероятности и в то же время пугающе достоверным. Сиксшот, чья жизнь была чередой бесконечных битв и тактических расчетов, впервые столкнулся с чем-то, что не укладывалось в рамки стратегии. Черты Мегатрона проглядывали в каждой линии её лица, в каждом изгибе брони. Это была не просто внешняя схожесть — это была ее фундаментальная архитектура. Стойка, непоколебимая и гордая, в точности повторяла манеру Лорда взирать на поверженные армии. Математическая точность формы корпуса, ширина плеч и та самая сила их разворота, обещающая сокрушительный удар… Даже обхват бедренного сегмента и геометрия честплейта — всё в ней вопило о генетическом коде великого гладиатора. Мерида стояла перед ним, словно высеченная из той же тектонической плиты, что и сам Мегатрон. Она была его переосмыслением, воплощенным в более изящном, но не менее властном облике. Шестизарядник вдруг понял, почему его системы давали сбой. Его боевые протоколы были бессильны против Мегатрона. Перед его искрой — частью ее, тем более. Перед ним стояла Искра, чьё право на власть было прописано в каждой нити её нейросети на глубочайшем, программном уровне. Сиксшот на мгновение отвел взгляд. Его радары зафиксировали движение за её спиной — там, в дымке открытой пустоши за пределами территории Каона, мчались какие-то боты, возможно, автоботы или патрули нейтралов. Для него они были лишь шумом, мелким мусором на периферии сознания, не стоящим даже одного залпа. Мерида невольно поджала губы, и этот мимолетный жест — живое, слишком органическое проявление страха — не укрылся от его внимания. Шестизарядник видел её насквозь: каждый дрогнувший пласт на лицевой, каждую искру паники, метавшуюся под броней. Для него, привыкшего читать поле боя, её корпус было открытым архивом, написанной на языке высокого напряжения. — Где он? — коротко бросил шестифазник. Его бас ударил в упор, лишенный всякой торжественности, сухой и требовательный. В этом вопросе не было нужды называть имя — для обоих в этот миг существовал лишь один «Он», чья грозная тень незримо выросла между ними в пыли каонской пустоши. «Если бы я только знала…» — этот безмолвный крик отчаяния читался в её широко распахнутых оптогранях яснее любых слов. В её взгляде не было хитрости или попытки манипулировать — там была лишь честная, выжигающая нутро пустота потери. Сиксшот медленно выпрямился. С металлическим лязгом и шипением гидравлики он вернул себе статус неодолимой скалы, но не разорвал зрительного контакта. Он зафиксировал её реакцию, прогнал её через тысячи симуляций и пришел к единственному выводу. Он понял, что продолжение его Лорда так же потеряна в этом новом, хаотичном мире, как и всё наследие десептиконов, лишенное своего лидера. Но для Сиксшота само её существование уже было ответом, перечеркивающим циклы бессмысленного ожидания. — Этот мир… Эта планета принадлежит Мегатрону и никому более, — произнес Сиксшот, и его голос прозвучал как эпитафия целой цивилизации. — Если его нет, то больше никто не вправе называть себя хозяином Кибертрона. Моя цель проста: уничтожить всё, до чего он не успел дотянуться. Оставить лишь пепел там, где должен был быть его трон. Мерида чувствовала, как под этим взглядом её собственные системы начинают вибрировать на критической частоте. Слова Сиксшота были не просто угрозой — они были объявлением конца света. Перед ней стоял фанатик, чья верность Мегатрону превратилась в абсолютную, кристаллизованную жажду мести всему живому. — Но ты… — Сиксшот подался еще ближе, и жар его брони опалил лицо Мериды. — Ты меняешь ситуацию. Этот оскал на его лицевых пластинах был страшнее любого выстрела. Внутри этого колоссального механизма происходила тектоническая битва. С одной стороны — ледяная директива уничтожения, с другой — иррациональный, вшитый в код запрет на вред перед искрой его Повелителя. Мерида поняла: прямо сейчас она балансирует на лезвии меча. Если она проявит слабость, он сочтет её недостойной и продолжит свой путь разрушения. Если она проявит страх, он раздавит этот мир, чтобы избавить её от страданий жизни в нем. — Я сама буду править. Она попыталась вложить в эти слова всю уверенность, на которую была способна. Мерида готовилась произнести их с того самого мгновения, как этот титан целенаправленно направился к ней. Однако, судя по тому, что корпус Сиксшота даже не дрогнул, её голос прозвучал далеко не так убедительно, как ей хотелось. В нём всё еще слышалось эхо того страха, который сковывал её системы. Но Сиксшот проявил неожиданное великодушие. Или, возможно, это было глубокое, вшитое в сами нейроплаты уважение к той части искры своего Лорда, что пульсировала в груди этой фемки. Он не рассмеялся, хотя заявление ее было забавным. В его позе не было и тени того высокомерия, с которым он обычно взирал на окружающий мир. Напротив, он слушал, словно пробуя её слова на вкус, проверяя их на прочность против логики войны. Его алые линзы на мгновение вспыхнули ярче. Для него это было не просто забавным капризом «ребёнка», а проблеском той самой воли, которая когда-то заставила его склониться перед Мегатроном. Она не просто попросила защиты и не умоляла. Но так же не проявляла свое право на власть, на наследие, которое он намеревался сжечь. Сиксшот медленно выпрямился во весь свой колоссальный рост, и тень от его корпуса полностью накрыла Мериду, отрезая её от остального мира. В этой искусственной тьме, созданной его мощью, она чувствовала себя защищенной и одновременно запертой в клетке из чужих ожиданий. — Ты — не Мегатрон. И никогда им не будешь, — хмыкнул мех, и в этом звуке послышался лязг металла о металл. — И уж тем более тебе не стать Предводителем лучше, чем был он. Его слова были не просто сомнением. Нет. Сиксшот видел ее насквозь и констатировал факт от того, что видел Мегатрона в зените его славы. Но Мерида, чьи системы еще секунду назад дрожали от страха, вдруг вспыхнула изнутри. — Буду! — внезапно выпалила она с таким яростным жаром, что Шестизарядник решает выслушать её до конца. — Десептиконы будут править этим миром! Я сделаю нашу фракцию великой! Сиксшот медленно склонил голову набок, и его окуляры сузились, превратившись в две тонкие багровые щели. В этом внезапном порыве фемки он почувствовал ту самую искру безумной решимости, которая когда-то зажгла восстание в Каонах. Но этого мало. Мало огня. Мало и недостаточно. — Как? — коротко спросил он. И Мерида замолчала. Слова застряли в вокалайзере. Одной слепой уверенности было катастрофически мало, когда перед тобой стоял живой инструмент разрушения, требующий четких координат и стратегии. У неё был огонь в Искре, но не было плана в процессоре. Тишина затянулась, становясь осязаемой, и в этой тишине её притязания на трон начали казаться хрупкими, как тонкий лед под весом титана. — Как тебя зовут? — поинтересовался он вдруг, и в этом вопросе послышался пугающий, холодный интерес исследователя, препарирующего редкий образец. — Мерида. И снова мертвая тишина. Сиксшот размышлял. Имя было чуждым, не кибертронским, лишенным лязга стали и пафоса древних воителей. Но имело ли это значение, когда под искореженным честплейтом пульсировала Искра самого Мегатрона? Код не лгал, в отличие от слов. — Не убедила, — внезапно прогремел Шестизарядник. Звук трансформации его манипулятора был подобен щелчку взводимого капкана. С тяжелым гулом механизмов он направил прямо в лицо фемке дуло массивной плазменной пушки. Воздух вокруг ствола мгновенно задрожал от концентрированного заряда, готового сорваться в любой микроцикл. — Еще что-то скажешь? — его голос стал тихим, лишенным всяких эмоций. — Или это всё, на что тебя хватило? Он стоял над ней — пятнадцатиметровое воплощение аннигиляции, — и дуло его орудия смотрело прямо в её алые линзы. Это был ультиматум. Сиксшот не принимал на веру амбиции. Он хотел увидеть, что произойдет, когда это создание окажется на краю деактивации. Сломят ли её страх и программные ошибки, или она найдет в себе ту самую тираническую волю, перед которой когда-то склонялись миры. — Мегатрон выковал своё имя на гладиаторских боях и выживании там, где другие превращались в металлолом, — каждое слово Шестизарядника падало, как удар кузнечного молота. — Он нес знамя без имени и никогда не знал, что такое страх. А ты… Ты всего лишь жалкая пародия на него. Красивая модель, собранная за закрытыми дверями. Он чуть довернул манипулятор, и гул плазменного заряда стал невыносимым, обжигая лицевые пластины Мериды. — Что сделала ты, чтобы тебя стоило уважать? Вопрос повис в воздухе, ядовитый и беспощадный. Сиксшот требовал не слов о будущем — он требовал списка побед, шрамов и доказанной силы. В его понимании уважение нельзя было унаследовать вместе с кодом; его можно было только вырвать из глотки врага. Мерида стояла перед ним, и за её спиной не было армий, корабля и планов. Никакая. Только тень Шоквейва, от которого сама отказалась. Она вспомнила обманчивые слова Каракса, вспомнила бесконечные циклы боли и то, как она, вопреки всему, не позволила своей Искре погаснуть. Было ли это «достижением» в глазах этого разрушителя миров? Стоит ли их озвучить? Нет… Она не может. — Ничего. Сиксшот сканирует вдоль и поперек. Дуло плазменной пушки всё еще смотрело ей в лоб, но гул заряда внутри него начал медленно затихать. Он оценивал её слова снова, примеряя их к суровому кодексу Каона. Принять ли это за достойный ответ? Разве простого отказа от бегства достаточно для уважения? И тут его сенсоры, работающие на готовности стереть ее с лица этой планеты, зафиксировали нечто, что он упустил в пылу своей ярости. Пропорции сегментов, плотность протоформы, не до конца сформированные суставы, защитные пластины на кроенных сочленениях, рудиментарные антенны на висках… Он замер, пораженный этим открытием. Она не была взрослой фемкой. Перед ним стояла бэта. Ребенок по меркам их долгоживущей расы, чьи системы едва успели адаптироваться к жестокости этого мира. Тот, кого он только что третировал с позиции высшего судьи и палача, был всего лишь искрой, едва начавшей свой путь. И эта искра, не имея ни оружия, ни брони, ни опыта, не отвела взгляд от его плазменной пушки. — «Ничего» не может быть кем-то, — отрезал Сиксшот, но голос его уже не гремел, а звучал тяжело, как оседающая после взрыва пыль. — Ты тратишь мое время. — Ты подчинишься мне, — заявила она. — Как тебя зовут? Эта внезапная, кристально чистая уверенность в её голосе вмиг разозлила гиганта. Его системы выдали каскад предупреждений о дерзости, но он промолчал, завороженный этой переменой. — Я — Сиксшот, — прогремел мех и обдал фемку жаром своих систем. — Я служу только одному господину — Мегатрону! — Я буду править всеми вами! — Её голос окреп, наполняясь тем самым металлом, который когда-то вел легионы на смерть. — Ты! — Мерида вскинула манипулятор и ткнула искореженным пальцем в сторону его широкой груди. — Ты склонишь голову передо мной, когда я докажу, что достойна править. Сиксшот не сводит с неё окуляров. Плазменная пушка в его руке всё еще была направлена на неё, но теперь она казалась нелепой игрушкой против уверенных слов о праве на свое место в жизни. — И я не допущу тех ошибок, что допустил Мегатрон, — закончила она. Это было дерзко. Это было опасно. Сравнивать себя с Лордом и обещать превзойти его в присутствии его самого преданного карателя — это был прыжок в бездну. Сиксшот медленно опустил пушку. Манипулятор с лязгом трансформировался обратно в руку. Он смотрел на юнгфем, которая только что бросила вызов не только ему, но и всей истории их расы. Он прибыл на родную планету с единственной целью — уничтожить её. Сигналы автоботов, перехваченные в глубоком космосе, слащаво вещали о «восстановлении», о мире и возрождении Кибертрона. Для Сиксшота это было высшим оскорблением. В его миропорядке всё было просто: только Мегатрон имел право быть хозяином этой Вселенной. И если в отсутствие Лорда какой-то «шлак» осмелился наложить манипуляторы на главную ценность, за которую велись войны миллиарды лет, то Сиксшоту было проще выжечь планету до самого ядра. Кибертрон не должен был достаться никому, если он не принадлежал десептиконам. Он шел сюда как ликвидатор. Он нес смерть всему живому, считая, что наследие Мегатрона превратилось в пыль. Но теперь… он сомневался в правильности своего решения. Впервые за эоны его палец дрогнул на спусковом крючке. Перед ним стояло существо, которое не просто носило код Лорда, но и обладало его неукротимой волей. Возможно ли, что Мерида была тем самым «будущим», о котором грезил Мегатрон, но которое Сиксшот уже успел списать со счетов? Уничтожить Кибертрон сейчас — значило уничтожить трон, на который эта юнгфем — часть Искры его господина, только что заявила свои права. Сиксшот медленно убрал оружие, и гул его систем окончательно стих, сменившись тяжелым металлическим лязгом встающих на место механизмов. Он снова посмотрел ей за спину, туда, где уже слышались тяжелые шаги автоботов и лязг их оружия. Сейчас здесь станет слишком шумно. И слишком тесно для того, кто привык сражаться в масштабах звездных систем. Он решил уйти молча. Шестизарядник не собирался тешить себя иллюзиями или верить на слово бэте — юнгфем, чьи амбиции пока превышали её возможности. Но и отвергать сказанное он не стал. Искра Мегатрона внутри неё была той самой переменной, которую невозможно было игнорировать. Это был единственный фактор во всей Вселенной, способный заставить его изменить курс. В это он мог поверить. В это он хотел верить. Его массивный корпус начал трансформироваться. Скрежет металла, свист гидравлики и мощный поток тепла лягнули по ее лицу. Сиксшот не прощался. Он уходил в тень, превращаясь из палача планеты в безмолвного наблюдателя, который будет следить из пустоты космоса за каждым ее шагом. Он оставил её одну, когда мог бы переломить ход битвы к победе, но разве так интересно? В любом случае Сиксшот считал, что ей стоит быть благодарной — он оставил ей саму планету. Кибертрон больше не был приговорен к смерти. У него появился шанс на будущее, каким бы темным оно ни казалось. Мерида выдохнула — глубоко, всем корпусом, чувствуя, как ледяная тяжесть в искре наконец начинает таять. Огромная тень больше не нависала над ней, желая стереть её в порошок. Шестизарядник исчез, не оставив после себя ничего, кроме ощущения стремительно убегающего времени. Услышав быстро приближающие машины, фемка сделала два шага назад, заходя на территорию Каона, что тенью тут же укрыло ее. Автоботы остановились прямо у границы на неровной поверхности планеты, трансформируясь и не решаясь нарушить покой тех, кто может ответить с двойной агрессией. Да и сканы не лгали — Сиксшот был здесь. Мерида не знала этих ботов. Они смотрели на нее снизу вверх и скрежетали дентами, перебрасываясь между собой на неизвестном ей диалекте. Фемка стояла неподвижно, зная, что никто не прорвется на эту территорию. В крайнем случае она уже улавливала электромагнитные поля своих собратьев-десептиконов, что выглядывали из теней, прицеливаясь издали. — Уходим, — сообщил один из разведчиков автоботов. Мерида проводила взглядом удаляющиеся силуэты незнакомых ботов. Тревога, когтями сжимавшая её искру, на мгновение отступила. Автоботы не рискнули войти. Каон стоял незыблемым изваянием, мрачной крепостью, готовой до последнего защищать своих жителей. И сами десептиконы — настоящие, закаленные в боях каонцы — скорее предпочтут деактивацию, чем снова отдадут свой дом в чужие руки. — Ne stoy tam, — прогремел над ухом голос одного из тяжеловесных конов, подошедшего сзади. — Shto skazal on tebe? Мерида даже не обернулась. Она не понимала этот диалект или просто не хотела понимать. Смысл слов тонул в гуле её собственных мыслей. Ей не хотелось говорить, оправдываться или что-то объяснять. Внутри Мериды всё заледенело. Появление Шестифазника не было просто визитом высокопоставленного воина — это был гонг, возвещающий о начале конца. В его массивном, угловатом силуэте она видела не союзника, а воплощенную неизбежность, предвестника апокалипсиса, отлитого из черного металла. Мир вокруг замер, и только в её внутренних системах начался обратный отсчет. Секунды тикали, приближая момент, когда ей придется активировать свои скрытые протоколы. Те самые спящие коды, которые должны были завершить её трансформацию из «эксперимента» в ту, кем она была рождена стать по праву искры. Но была одна проблема, ставшая почти непреодолимой стеной: Ключ к её личности находился не в ней. Программу активации мог запустить только Мегатрон. Только его командный голос или уникальный цифровой ключ могли пробудить дремлющую в ней мощь. А сам «жесткий диск» — физический носитель, на котором были заперты ее истинные протоколы, — остался где-то в недрах «Немезиды», глубоко в стерильных лабораториях, которые теперь казались бесконечно далекими. Либо же был еще один путь. Не менее сложный, а скорее куда опасный. Тот, кто слышит шепот каждого вокалайзера, кто владеет всеми кодами и секретами десептиконов. Если кто-то и мог взломать её внутреннюю тюрьму без ведома Мегатрона или найти копию протоколов в инфосети, то только один мех.