Тень от тьмы моей

«Чужой для всех, ничем и никем не связанный… Я слишком долго полагал, что абсолютная вольность и холодный покой — достойная замена нормальности. Надо же… Как глубоко и слепо я заблуждался все эти ворны. И как справедливо, как мучительно плачу’ теперь за эту системную ошибку своего процессора. Поминутно видеть тебя, безмолвной тенью следовать по твоим следам сквозь все время твоего взросления, ловить малейшую фокусировку твоего живого взгляда и едва заметный изгиб губ в словесном противостоянии без капли смысла… Фиксировать в вечных, защищенных архивах памяти каждый твой звенящий легкостью вокалайзер, ловить этот голос. И слушать настоящую симфонию разных тонов, жадно впитывать совершенство в каждой мелочи твоего капризного нрава. Замирать в невыносимой муке, подавлять яростное рвение внутри Искры, вспыхивать сверхновой и снова гаснуть в темноте — вот что оказалось истинным вечным в великом простом, безжизненном «ничто» моей прежней пустой жизни без тебя. Кем я стал? Во что превратился тот Шоквейв — безжалостный десептикон, перед которым даже время не было преградой? Стал ли я лучше, или это просто сработал скрытый и подавленный протокол моей прошлой жизни и я вернулся к изначальной версии себя — к тому Сенатору, каким я был до проклятой эмпураты, лишившей меня всего? Я не могу ответить на этот вопрос. Но знаю одно — я уже не тот, кем был. И мне страшно видеть этот мир таким — живым. Я боюсь. Потому что не понимаю этот мир, который мне открылся. Но я следаую за тобой, и я… Учусь. Раз ты можешь, то, значит, и я смогу? Я знаю, что могу перешагнуть черту — физически. Мои манипуляторы сильны, а расчеты точны. Так же отчетливо я знаю, что не имею на это права — потому что это неправильно. Знаю, что ты одобришь любой мой шаг, знаю, что не оттолкнешь, смиренно принимая мое присутствие. Но знаю и то, что не одобрю этого я сам. Никогда не приму в себе низменную слабость подобных Каракса. Позволить себе всего этого — говорить больше, чем того требует тривиальная логика, смотреть на тебя дольше, чем нужно для медицинского контроля. И касаться… Касаться без повода, просто чувствуя твою протоформу под пальцами. Она мягкая и податливая, еще ранимая и пружинистая при давлении. Стоит надавить сильнее, как это ощутится тебе вспышкой боли, потому что против времени не пойти — ты еще не достигла статуса взрослых. Что я действительно могу сейчас, не нарушая запретов — так это таскаться следом за тобой. Служить тебе невидимым страховочным тросом, оберегать от гнева твоего создателя и врагов, пока ты сама не встанешь стойко, уверенно на свои двоих сервоприводах. Просто быть рядом. Молча наслаждаться этим коротким, украденным у войны моментом, напрочь забыть наконец-то о долге, эффективности, обязательствах и логичном исходе фракционного противостояния. Жить. Думать о жизни не в масштабах космических эпох, а коротким, емким понятием — «сейчас». Чувствовать эту самую жизнь, её тепло и уязвимость — то, что раньше, веками и тысячелетиями, безвозвратно протекало мимо меня, скрытое за стенами пустой лабораторий и холодным сиянием моего слепого взора на эту жизнь.» — Мерида, — голос прозвучал тихо и спокойно, почти бережно. — Пора просыпаться. Фемка осталась неподвижной на платформе. Истощенный корпус не откликался, словно системе требовалось еще несколько секунд, чтобы вырваться из вязких объятий медикаментозного стазиса. Но вот, спустя мгновение, ее левая оптика вспыхнула алым светом. Тихий, сухой скрежет шарниров сопроводил ее первое слабое движение на платформе. Мерида медлила. Она потянулась — лениво, всем раненым корпусом, вытягивая длинные конечности и разминая узлы сочленений после долгого оцепенения. Морщится от боли в спине — вспоротые пластины еще искрились. Она позволила себе редкую роскошь: раствориться в тепле и почти забытом ощущении покоя. В тишине безмолвия и безопасности. В бархатной темноте, где нет сирен. Шоквейв не торопил её. Он наблюдал молча, позволяя ей просто быть собой. Никогда бы не подумал, что сможет стать таким заботливым по отношению к кому-либо. — Ты правда здесь?.. — сонно прошелестела она охрипшим голосом, что вокалайзер местами издал писк, поворачивая голову в его сторону. Фиолетовый десептикон ответил без слов: его тяжелая ладонь опустилась на её плечевой сегмент, подтверждая свое присутствие. Мерида, приняв этот жест, вновь опустилась на платформу, укладываясь обратно. Развернувшись к нему спиной — самой уязвимой частью, она расслабила корпус и прикрыла оптограни, собираясь с силами, чтобы преодолеть ноющую боль в поврежденных системах. Слабость бьет по всему корпусу неописуемой волной тяжести. И не хочется вставать. Но надо. Надо лечиться. Под его ладонью вновь началось движение — слабое, осторожное. Мерида открыла оптику вновь. Её взгляд замер на тени Шоквейва, застывшей на противоположной стене. Она молчала, приходя в себя и упорядочивая путающиеся мысли. — Это был такой долгий сон… — едва слышно прошептала фемка. Шоквейв не стал нарушать хрупкую идиллию их тишины. Если она решила назвать всё пережитое — весь этот кошмар — просто сном, пусть будет так. Главное, что теперь они находились в одном векторе времени и могли никуда не спешить. Сегодня они вернулись к истокам, к тем ролям, что были предначертаны им в момент первой встречи: опекун и его подопечная. Сегодня он вновь был для неё кем-то значимым. Нужным. Единственным. «Мне хватило тех разов, когда тебя не стало. Когда ты жива, но не рядом. Буквально не рядом. Я понял и принял, чего бы это ни было, и как бы оно ни называлось — мне дорог каждый цикл, каждый час и каждый клик, в котором звучит твое присутствие.» Мерида со стоном заворочалась на платформе. Превозмогая сопротивление собственного корпуса, она всё же приняла сидячее положение. Шарниры и суставы отозвались мучительным скрежетом; она на мгновение зажмурилась, борясь с резким приступом головокружения и сбоем вестибулярных датчиков. И она ощутила уверенную поддержку: одна ладонь легла ей на спину, между сложенными крыльями истребителя — чуть выше рваной раны, а вторая бережно перехватила предплечье. Изможденная, она удивленно обернулась, ища источник этой второй помощи руки. Шоквейв, считав её немой вопрос, молча продемонстрировал манипулятор-протез. Сегодня он добровольно принял роль сиделки, и для того, чтобы быть по-настоящему полезным, ему требовались обе руки. Мерида слабо, едва заметно улыбнулась и вновь уставилась в стену перед собой. Сгорбленная, измотанная до предела, она казалась непривычно тихой и хрупкой. Её корпус… он был живым свидетельством перенесенного горького, но нужного опыта. Металл, когда-то безупречно гладкий, теперь был испещрен сетью глубоких вмятин и рваных царапин. Краска сошла клочьями, обнажая тусклые пластины сплава, хранившие память о каждом пропущенном ударе. Броневые пластины на плечах утратили симметрию: правая была деформирована настолько сильно, что теперь некрасиво выпирала наружу. На широкой спине, иссеченной шрамами от плазменных ожогов и клинков, виднелись кривоватые остистые отростки позвоночного каркаса — свежий, еще не сросшийся перелом плотной протоформы давал о себе знать при каждом движении. Воздухоносные трубы вдоль боков работали с надрывным гулом, пытаясь вытолкнуть скопившуюся пыль; система охлаждения функционировала на пределе своих мощностей. При малейшем движении механизмы суставов издавали сухой, мучительный скрип — в сервоприводах забились частицы песка и органической грязи, превращая работу систем в непрерывную борьбу. Она была создана для войны. Само воплощение несокрушимой мощи. Но сейчас перед ним была лишь бесконечно уставшая бэта, которая держалась на ногах только благодаря его опоре. Благодаря ему. «Почему ты «такая»?» — бился в его логических цепях немой вопрос. — «Такая» непослушная для чужих, но для меня покорная?.. Местами тихая, в перерывах дерзкая… Слишком вспыльчивая и противоположно — такая нежная… Искрой бастующая, но при мне безоружная… Для других противостоящая, но для меня ластящая…» Шоквейв помнил её другой — более яркой. Раньше при каждой встрече она сияла улыбкой. Бежала навстречу, стремясь коснуться, нарушить его личное пространство. Ему пришлось запретить ей обнимать его с разбегу — слишком много шума, слишком велик риск быть сбитым с ног этой стихийной силой. Она была невыносима. Надоедлива. Болтала без умолку, и он терял нить её повествования уже на середине истории. Процессор не должен испытывать физическую боль, но от избытка её хаотичной информации системы Шоквейва едва не уходили в перегрев. А теперь… теперь она молчала. Ему кажется, что сегодня она взрослее, чем он помнил ее вчера. — Пойдем, — негромко произнес он. Мерида моргнула, смахивая пелену с датчиков, и слабо кивнула. Она тяжело поднялась на сервоприводы, удерживая равновесие лишь потому, что его ладони надежно фиксировали её пояс и предплечье. Шоквейв терпеливо ждал, пока вспышка боли в её системах утихнет, и лишь затем повел её к выходу — медленно, короткими шагами. При его внушительном росте в восемь с половиной метров Мерида всё равно возвышалась над ним, достигая отметки в десять метров. Но её истощенный корпус, на котором броня теперь висела, как на безжизненном манекене, больше не излучал былой мощи. Истерзанная и ослабленная, эта огромная машина войны теперь нуждалась в нём больше, чем когда-либо. «Я смогу остановиться.» В коридорах царил полумрак — Шоквейв намеренно приглушил освещение, чтобы не перегружать её светочувствительные сенсоры. Мерида почти ничего не видела: поврежденная правая оптика была мертва, а левая, работая на пределе, не могла в одиночку справиться с фокусировкой. Но она не боялась. Она просто верила, что Опекун ведет ее именно туда, куда нужно — медленно, заботливо, без тени спешки. Когда шлюзовые затворы с шипением разошлись, Мерида почувствовала датчиками нарастающую влажность. Моечная. Шоквейв провел её вглубь помещения, мягко надавил на плечевой сегмент и подставил широкое, удобное сиденье. Фемботка с тихим выдохом облегчения опустилась на него, крепко вцепившись пальцами в поручни. В тишине отчетливо слышалось, как Опекун настраивает температурный режим и готовит системы подачи воды. Он возился с инструментами, подбирая средства очистки с особой тщательностью. Мерида тяжело оперлась на подлокотники обоими манипуляторами, чуть ссутулившись, чтобы не провалиться в глубокое сиденье и сохранить хотя бы подобие устойчивости. Она просто ждала, доверив себя его рукам. — Дует ветер перемен… Надоел мне этот плен, — сорванным, едва слышным голосом запела она. Шоквейв на мгновение замер, перестав возиться с инструментами. — Забери меня к себе… Забери к себе… домо-о-ой. Когда он снова коснулся её спины, Мерида послушно приподняла голову и чуть подалась вперед. Шоквейв действовал предельно аккуратно: он сантиметр за сантиметром снимал поврежденные, деформированные бронепластины. Искореженный металл опасно давил на неокрепшую протоформу, грозя в любой момент повредить живые системы. Опекун складывал сегменты брони на пол, один за другим, бережно касаясь обнажившейся части — переплетения темных жил живой стали. Мерида чувствовала каждое его движение. В этой абсолютной уязвимости — без защиты, без брони, с почти открытой камерой искры — она не ощущала страха. Перед ним не нужно было прятаться. В действиях Шоквейва не было ни тени грязных помыслов или неуместного желания — только холодный долг, переплетенный с глубокой заботой. Даже когда он отсоединял крепления на бедрах и в паховой зоне, чувство стыда не коснулось её процессора. Никогда. Шоквейв никогда не причинит ей боли. Только не он. Прежде чем направить струю на Мериду, он подставил ладонь под лейку, проверяя температуру. Убедившись, что вода достаточно теплая, он начал медленно поливать её со спины, давая системам привыкнуть к ощущению. Мерида облегченно выдохнула, и тогда напор воды стал чуть сильнее. В тишине моечной, нарушаемой лишь мерным рокотом потоков, слова были лишними. Им двоим хватало молчания. Мягкими, поглаживающими движениями Шоквейв проводил ладонью по протоформе её шеи, смывая наслоения грязи и застарелые пятна отработанных масел. Используя мягкий материал и очищающие реагенты, он взбил пену, помогая её измученному корпусу наконец расслабиться. Мерида прикрыла оптику и, почувствовав совсем рядом его честплейт, тихо прислонилась к нему виском. Шоквейв замер, превратившись в неподвижное изваяние. — Ты слишком близко, — сдержанно произнес он. Мерида слабо улыбнулась. Всё было вправду хорошо. Впервые за долгие циклы — по-настоящему. Она медленно погрузилась в блаженный оффлайн, окутанная ощущением абсолютной безопасности. Рядом с ним всегда было так: спокойно и надежно. Опустив голову Шоквейв хочет убедиться, что все прошедшее действительно было. И длинные пальцы осторожно касаются ее правого бока под честплейтом, находя место клейма. Мерида почти в его объятиях и тоже ощущает шрамированный след на протоформе. Его самый большой пропуск — его огромная ошибка. Он не осмеливался спросить ее что было? Было ли больно? О чем она думает сейчас? Злится ли на него? Когда-нибудь он спросит. Но не сегодня. Шоквейв дистанционно активировал подогрев в огромном резервуаре. Придерживая обмякший корпус фемки за плечи, он дождался уведомления систем о стабилизации температуры. Затем, осторожно перекинув один её манипулятор себе через шею, он подхватил её под спину и коленные сочленения, поднимая на руки. Она была тяжелой, но всё же недостаточно для своей фазы роста. Мерида словно лишилась значительной части массы, иссохнув от истощения. В его руках она казалась пугающе хрупкой, уязвимой… ранимой. Почти невесомой по сравнению с той мощью, которую она должна была воплощать. В ней не было того здоровья, что он вливал в нее ежедневно. Опуская её в чан, наполненный восстанавливающими маслами, Шоквейв оперся на бортик, бережно придерживая её голову. Мерида едва заметно приоткрыла оптограни; её пальцы слабо сжали его предплечье, пока она устраивалась поудобнее. Почувствовав, что она нашла опору, Шоквейв уже собирался отстраниться, чтобы дать ей возможность восстановиться в одиночестве, но Мерида не разжала пальцев. — Не уходи… — прошелестела она. Он опустился на корточки, приняв крайне неудобное для своего неповоротливого корпуса положение. Опираясь на борта резервуара, Шоквейв продолжал держать её за предплечье, позволяя своей руке быть её якорем в этом мире. Она смотрела на него с немой благодарностью и слабой, едва уловимой улыбкой, в которой теплилась ее энергия. — Я люблю тебя. Она повторяла это снова и снова, словно заезженная аудиозапись. Повторяла, не дожидаясь ответа, ни на что не надеясь. Но впервые за многие циклы Шоквейв ощутил странное, почти болезненное облегчение от этих слов. Ничего не изменилось. И это было хорошо… вероятно. «Я смогу остановиться». Их последний долгий разговор закончился её уходом и его заточением в стенах тюрьмы автоботов. В архивах памяти всё ещё вспыхивали её образы: мольба, требование, отчаянная попытка заставить его сказать хоть слово. Она жаждала эмоций. Она требовала эмпатии. Но тогда он не смог дать ей ничего. Датчики движения в моечной, не зафиксировав активности, погасили основное освещение. Комната погрузилась в густую тьму, которую прорезал лишь ярко-красный свет его единственного окуляра. Заметив, как резко этот луч бьет по её лицу, Шоквейв притушил свечение до мягкого мерцания. «Великая Вселенная… Неопознанная реальность.» Даже для него. В каком же мире он очутился, если теперь с готовностью меняет свои показатели, графики и строгий режим ради кого-то другого? Грань между холодным расчетом и этой привязанностью стерлась так плавно, что он даже не зафиксировал момент перехода. И вот он — Шоквейв, один из величайших умов своей фракции, прагматик и логик — сидит в нелепой, неудобной позе у края ванны, крепко сжимая её манипулятор, потому что она уснула в удобной для себя позе. Было ли это чувством вины, столь несвойственное его натуре? Он признавал за собой многие ошибки, но это было нечто иное. Или причина крылась в слишком долгом взаимодействии? Он растил её рядом, он был гиперфиксирован и одержим её благополучием столь долго, что теперь просто не мог отделить её существование от своего собственного. В густом полумраке, из-под тонких пластин её честплейта и приоткрытых створок защитной камеры, пробивалось мягкое сияние искры. Оно сразу приковало его взгляд. Красивый свет… Ровный. Чистый. Он едва заметно подсвечивал жидкость, в которую она была погружена, превращая резервуар в колыбель из жидкого света. «Как одна искра — такая же, как у Лорда Мегатрона, может отличаться в двух разных телах?» С точки зрения кибербиологии искра Мериды была идентична матричному коду Мегатрона — те же частоты, та же интенсивность, тот же потенциал разрушительной силы. Но сейчас, в тишине этой комнаты, логика пасовала перед визуальным подтверждением. Там, где у Лорда полыхало всепожирающее пламя амбиций и ярости, у Мериды лился мягкий, почти медитативный свет. Шоквейв смотрел на её умиротворенное лицо. Была ли она красива? Ему трудно было дать оценку, трудно подобрать верный критерий. Но её лицо всегда поражало своей многогранной эмоциональностью. Пластичное, живое… даже один её взгляд мог заменить тысячи слов! Этот взгляд — то выразительный и яркий, то кричащий от боли. Её голос, способный меняться от тонкого певучего сопрано до грубого, властного баса… Ядро её нутра было мягким, но нрав — непокорным. Весь этот спектр: от внезапного смущения до клокочущей ярости. Чистота её порывов, искренность чувств, бесстрашие в их озвучивании… Можно ли назвать этот хаос качеств «красивым»? Пожалуй, да. Его ладонь беззвучно погрузилась в теплую маслянистую воду. Он медленно провел рукой, создавая легкую рябь, и блики от света её искры тут же заплясали на потолке и на его собственной фиолетовой броне, связывая их в этой темноте воедино. «Я смогу остановиться, — вновь пронеслось в его процессоре, как логический предохранитель. — Я знаю, что я делаю».

***

Впервые за долгое время она видела по-настоящему солнечный день. А может, раньше просто не находила в себе сил поднять взгляд к небу? В Каоне, вопреки его суровой славе, тоже бывало тепло. Сегодня стояло абсолютное безветрие — тишина, непривычная для города-кузни. Мерида почувствовала резкое головокружение: яркость мира, обрушившаяся на её единственную уцелевшую оптику, ослепляла. Процессор с трудом обрабатывал входящий поток данных, пытаясь склеить единую картину из визуального шума, резкого света и хаотичных электромагнитных полей улицы. В тишине отсека, лишенного раздражителей, её корпус словно находился в защитном вакууме, а теперь реальность навалилась на сенсоры всей своей тяжестью. Фемка осторожно оперлась плечом о стену здания, дожидаясь, пока системы стабилизируются. Выдержав долгую паузу, она медленно двинулась вдоль пустующей улицы. Просто прогулка. По исконной планете. По городу своего прародителя. По столице своей фракции. Шоквейв, разумеется, был прав. Кто бы сомневался в его логических выводах? Выходить наружу было слишком рано, но перспектива провести в запертом отсеке ещё несколько декациклов казалась ей изощренной пыткой. К тому же, по мере того как её состояние улучшалось, Опекун отлучался всё чаще и на более долгие сроки. Одиночество в четырех стенах перестало быть спасением и превратилось в гнет. Она так и не поговорила с Мегатроном. Не высказала своего мнения, не потребовала ответов… Но кому это было нужно? Лорду — точно нет. А ей? Кажется, ей тоже стало всё равно. Отсутствие визитов создателя Мерида приняла на удивление легко. Ей было достаточно просто находиться рядом с Опекуном, вновь чувствуя себя той маленькой, беззащитной бэтой, которой позволялось высказывать любые капризы. Шоквейв слушал. Иногда отвечал. И почти всегда оставался в зоне видимости, по мере возможности исполняя её просьбы. В этой тихой гавани его присутствия Мерида находила покой, в котором так нуждалась. Удивительно, как красив мир, когда смотришь на него без тени войны. Как же это… хорошо. — Рано тебя выпустили, Чудовище. Фух! Какая ты тощая стала! Язвительный, до боли знакомый голос заставил её шрамированые губы дрогнуть в слабой улыбке. Мерида медленно перевела взгляд на красного медика, дожидаясь, пока он подойдет. Нокаут выглядел, как и всегда, безупречно, но его алые линзы уже успели провести профессиональный, мгновенный осмотр. «Выглядит чудовищно», — пронеслось в его процессоре. Протоформа — мягкая основа корпуса, живая металлическая ткань с собственной нейросетью — во многом напоминала мышечные волокна органиков. У искусственно созданных ботов она была развита сильнее, чем у истинных кибертронцев, рожденных Искрой. Эта оболочка могла расти, расширяться или, напротив, усыхать, если системы испытывали острый дефицит ресурсов. Истинные кибертронцы сохраняли неизменный объем протоформы, меняя лишь внешнюю броню, но такие, как Мерида, росли от стадии бэты до взрослого актива именно за счет этих металлических волокон. Долгая нехватка энергона, затяжной стресс и запредельные нагрузки буквально выжгли ресурс её протоформы. Мерида не просто стала меньше — её корпус словно съежился изнутри. Сейчас она больше походила на жалкую тень, которой была прежде. — Хотела пройтись, — озвучила фемка. — Пойдешь со мной? — Ну… Ладно. Они шли по улице молча. Нокаут сбавил свой обычно стремительный шаг, подстраиваясь под рваный, неуверенный ритм Мериды. Он не проронил ни слова — и в этом было его проявление такта. Зачем говорить? Зачем нарушать эту редкую, почти идеальную тишину фальшивыми ободрениями или медицинскими сводками? Нокаут не то чтобы чрезмерно заботился о ней — в этом мире у каждого хватало своих пробоин в корпусе, — но он понимал ценность момента. Для Мериды эта прогулка стала настоящим погружением в умиротворение. Она впитывала ауру Каона, словно истощенные системы впитывали чистый энергон. Вокруг не было криков, не было лязга оружия и гула тяжелых стражей. Столица десептиконов, по ее понятию пульсирующая энергией войны, сейчас казалась замершим гигантом, который просто пытался перевести дыхание. После возвращения Мегатрона ритм Цитадели изменился. Дел стало в разы больше: логистика, переучет выживших, восстановление заброшенных секторов. Но, вопреки ожиданиям, десептиконы не двинулись немедленным маршем на Аякон. Фракция не шла в атаку — она собирала себя по крупицам, склеивая разбитый монолит власти из осколков былого величия. Мериде пока не стоило об этом знать. Ей не нужно было видеть, как лихорадочно работают заводы за горизонтом и как Саундвейв фильтрует терабайты данных, готовясь для чего-то масштабного. Сейчас её мир ограничивался лишь этим солнечным лучом, дрожащим на щербатой стене, и мерным цоканьем сервоприводов Нокаута рядом. Она наслаждалась этим безмолвием, не подозревая, что это не мир — это лишь долгая пауза перед тем, как механизмы войны снова придут в движение. — Мне кажется, я скоро умру. Нокаут резко замер, его сервоприводы скрежетнули по металлическому покрытию улицы. Он нахмурился, вглядываясь в профиль фемки. Мерида же продолжала смотреть в светлое небо над Каоном своей единственной алой оптикой. Она выглядела отрешенной, словно и не заметила, как эта мысль сорвалась с её вокалайзера вслух. — С чего ты это взяла? — поинтересовался медик, и в его голосе, обычно полном иронии, прорезались серьезные, почти тревожные нотки. — Не знаю, — она едва заметно качнула головой. В её голосе поднялась волна беспросветной печали, что Нокаут невольно отвел взгляд. Со стороны могло показаться, что у неё серьезные неполадки с процессором или критический сбой ментальных связей. Но Нокаут был мастером формы, а не содержания; он латал броню и магистрали, но никогда не лез в дебри психо-эмоционального кода. Подобные «ощущения» были по части Саундвейва с его способностями и умением копаться в чужих разумах. Но Мерида не пойдет к связисту. Для Нокаута этот диагноз был самым сложным: когда корпус еще держится, а искра уже пакует вещи, готовясь уйти в небытие. Он смотрел на неё — истощенную, стоящую под мирным небом Каона — и впервые за долгое время не нашел, какой шуткой можно было бы закрыть эту зияющую пустоту в её словах. Мерида чувствовала, как каждый шаг вытягивает последние крохи энергии из её и без того пустых резервуаров. Мир вокруг начал слегка подрагивать, словно картинка в неисправном мониторе. Не в силах сделать больше ни движения, она медленно опустилась на первую попавшуюся скамью, чей холодный металл показался ей сейчас благословенным спасением. Она замерла, глядя перед собой на широкие улицы. Каон казался вымершим — величественным, но бесконечно одиноким в своем пустом безмолвии. В этом пространстве она ощущала себя крошечной деталью, случайно выпавшей из огромного механизма. Внезапно тишину разрезал тяжелый ритм шагов, доносившийся со стороны парадных уровней Цитадели. Мерида с трудом сфокусировала оптику. Из тени массивных ворот Даркмаунта вышли трое. В центре возвышался Мегатрон. Его мощный, массивный корпус казался воплощением самой силы их фракции — он не просто шел, он подчинял себе пространство вокруг. Его фигура подавляла всё живое одним своим присутствием. По правую руку от него, чуть отстав, двигался Старскрим. Высокий, угловатый и тощий, он постоянно находился в движении, бросая резкие взгляды по сторонам. С левой стороны, подобно безмолвной тени, скользил Саундвейв. Его гладкая лицевая маска не отражала ничего, но Мерида чувствовала исходящую от него холодную бдительность. Три столпа фракции. Три лика войны. Сила, хитрость и ум. Они шли по пустой улице, и в их молчаливом триумвирате было столько силы, что Мериде захотелось сжаться, стать еще меньше, лишь бы не попасть в поле их зрения. Здесь, на этой скамье, под взглядом этих лиц, её собственная усталость и мысли о смерти казались почти неуместными — пылью под ногами тех, кто вершит историю миров. Мегатрон замедлил шаг. Его тяжелый, уверенный ритм сбился всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы воздух вокруг Мериды стал густым и тяжелым от напряжения. Он повернул голову. Его алая оптика, пылающая темным, властным огнем, сфокусировалась на сгорбленной фигурке на скамье. Создатель смотрел на свое творение. На несколько долгих секунд воцарилась мертвая тишина. Мегатрон не произнес ни слова, но его взгляд был красноречивее любого приговора. В нем не было ни отцовской боли, ни сожаления, ни даже гнева — лишь холодное, аналитическое разочарование, с которым смотрят на сломанный инструмент, который больше не приносит пользы. За его спиной послушно остановилась и свита. Старскрим и Саундвейв выдержали остановку и не посмели нарушить тишину. Между Меридой и Мегатроном в это мгновение пронесся негласный, болезненный разговор. Лорд десептиконов первым разорвал этот зрительный контакт. Он едва заметно качнул головой, словно отбрасывая ненужную мысль, и так же молча продолжил свой путь. Тяжелые шаги вновь зазвучали по мостовой, отдаляясь в сторону командного центра. Свита последовала за ним, не удостоив Мериду вторым взглядом. Нокаут, всё это время стоявший рядом и ощущавший исходящий от Мегатрона холод, негромко хмыкнул. Даже к собственному продолжению… к частице своей искры он не способен на иное. Но он даже не удивлен. Это же Мегатрон… просто Мегатрон. Судя по этой окаменевшей тишине, Мерида не ждала от него ничего другого. Создатель дал ей жизнь, но он никогда не обещал, что будет её хранить.

***

Циклы текли, словно сточная вода в трубах — серо, размеренно и почти без изменений. Мерида спала всё дольше, и покой, вопреки её опасениям, творил чудеса: физическая оболочка медленно, но верно восстанавливалась. Однако её внутреннее устройство продолжало оставаться загадкой для окружающих. Шоквейв несколько раз досконально изучал строение её спины, но каждый раз его научные алгоритмы давали сбой. Он путался в хитросплетениях лишних проводов и непонятных гнезд для подключений, назначение которых оставалось неясным. Нокаут, приглашенный в качестве эксперта по анатомии, долго рассматривал поврежденный сегмент её корпуса и в итоге вынес вердикт: большая часть этих структур попросту не нужна. С его точки зрения, это были рудименты. Анатомия Мериды была странным гибридом. В норме у трансформеров строение корпуса решает Т-шестерни. Не редкий случай, когда можно пользоваться то одним, то другим. Но не одновременно. Хотя разом иметь две альт-формы реально. Таких называли трехрежимники. У Мериды Т-шестерня, как у Нокаута. Основная была летной, но при сканировании другого транспорта могла адаптироваться и под колесный режим. Однако сами крылья крепились не к основной протоформе, как у большинства летунов и сикеров, а к странному, дополнительному каркасу, которого в норме не встречается у кибертронцев. Этот хрупкий экзоскелет оплетал позвоночные отростки, удерживая плоскости на честном слове. Со стороны это выглядело пугающе ненадежно — словно кто-то пытался совместить в одном корпусе две разные формы жизни, не заботясь о прочности конструкции. А оставленная глубокая полоса раны между крыльями разорвали десятки проводов и все крепления держалось уже на честном слове. — Может, они у тебя просто отвалятся? Но тогда ты бы не стала летать… Может, ты колесная просто? Крылья у тебя какие-то ненадежные, — в своей привычной манере предложил Нокаут. Он лениво провел острым когтем по матовой поверхности крыла Мериды, высекая тихий, неприятный скрежет. — Ты чувствуешь касание? — Да, — фемка нахмурилась, ощущая, как сенсоры передают раздражающий сигнал. Она непроизвольно дернула парой плоских пластин, пытаясь стряхнуть чужую руку. — Нужен Старскрим, — безапелляционно вынес вердикт медик. С появлением командующего авиацией ситуация запуталась окончательно. Мериде, чей корпус уже ныл от долгой неподвижности, порядком надоело сидеть спиной ко всем, чувствуя себя подопытным образцом на верстаке. Старскрим ввалился в лазарет, едва скрывая раздражение. Он долго и громогласно возмущался, что его отвлекли от «важнейших государственных дел», которых, к слову, в помине не было. Но сикер слишком дорожил иллюзией собственной значимости, чтобы не снизойти до этих «КОЛЕСНЫХ» со своим визитом. Однако, стоило ему подойти ближе, как маска напускного гнева сменилась интересом. Старскрим замер за спиной Мериды, задумчиво потирая острый подбородок когтями. Его алая оптика сузилась, жадно впиваясь в узлы креплений и места роста металлических пластин. Он молчал долго — непривычно долго для того, кто привык заполнять пространство своим голосом, — и это молчание давило на Мериду сильнее, чем все его предыдущие жалобы. — Ты не сикер. — произнес Старскрим, и на этот раз в его голосе не было ни капли привычного сарказма. Только холодная, почти академическая серьезность. — Но выглядишь похоже. Это… противоестественно. — Почему? — Мерида вздрогнула и попыталась обернуться, но резкая боль в спине заставила её замереть. — Что в этом странного? — Ты выглядишь как воссианец второго поколения: характерный размах, крылья направлены вниз… Но они у тебя не настоящие, — Старскрим с трудом подбирал слова, словно само описание её строения вызывало у него эстетическое отторжение. — Как это? — Мерида растерянно моргнула. — Я летаю ими. — Вряд ли именно ими. Ты умудрилась летать даже с наполовину отрубленным крылом, что для любого из мне подобных закончилось бы мгновенным штопором, — Старскрим хмыкнул и выразительно постучал когтем по своей трости. — Твои крылья — как эта палка. Они лишь помогают тебе держать направление, дают опору, но основная сила берется не из аэродинамики. У тебя внутри установлен МГД-привод. Магнетогидродинамическая установка, которая ионизирует воздух вокруг всего твоего корпуса и разгоняет его мощнейшими электромагнитными полями, создавая реактивную тягу. Другими словами, твой внешний вид — это фальшивка. Декорация, призванная скрыть двигатель внутри. В отсеке повисла тяжелая тишина. Шоквейв не мигая смотрел на Старскрима, его единственный окуляр едва заметно пульсировал, обрабатывая данные. Нокаут и Мерида застыли, оглушенные этим вердиктом. Оказалось, что даже её полет — то единственное, что она считала своим подлинным даром, — был результатом искусной инженерной лжи. — Вероятно, ты просто мимикрировала под ту форму, которую отсканировала, хотя она тебе физически не подходит, — предположил Шоквейв. — Лорд Мегатрон, когда обучал тебя полету, показывал, как маневрирует сам? — Нет, — Мерида покачала головой, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. — Он выставил передо мной ряд истребителей и велел выбрать тот, что подходит мне по габаритам. Я отсканировала ближайший. — Но он ведь объяснял тебе принципы управления репульсорами? — допытывался ученый. — Ты ведь именно ими и пользуешься, верно? — Я… не знаю, — замялась фемка. Она чувствовала себя нерадивой ученицей, которая завалила простейший тест. — Но он учил меня… по-своему, наверное. — «По-своему» — это как? — Старскрим подозрительно прищурился, предчувствуя очередную порцию безумия своего лидера. — Он вытолкнул меня из шлюза «Немезиды» в открытое небо и сказал: «Взлетай». В лазарете воцарилась такая тяжелая, оглушительная тишина, что Мериде стало не по себе. Она переводила взгляд с Шоквейва на Старскрима и Нокаута — две с половиной пары линз уставились на неё с таким нескрываемым шоком, что ей захотелось втянуть голову в плечи. — Ну… летать-то я научилась, это главное, — робко добавила она, пытаясь разрядить обстановку. — Это не полет, а местами управляемое крушение! — высокомерно фыркнул Старскрим и закатил линзы к потолку с видом мученика. — У Мегатрона, видимо, процессор окончательно коротнуло от старости еще тогда. — Что? Почему? — не поняла Мерида. — Да потому что на корабле есть симуляторы полета! — взорвался сикер, активно жестикулируя. — Вся моя армада проходит через виртуальные тренировки, учится держать строй по три и по пять в безопасной среде. — На «Немезиде» есть симуляторы? — удивилась Мерида. Шоквейв еще раз методично просканировал её спину, пока Нокаут, сложив манипуляторы на груди, задумчиво резюмировал: — Регенерация идет своим ходом. Думаю, не стоит вмешиваться в архитектуру её систем, — произнес медик, и в его голосе проскользнула несвойственная ему осторожность. — Мы не знаем, насколько сильно Мерида отличается от нас на самом деле. Слишком много деталей, не встречающихся в норме у кибертронцев. Я не могу предсказать, как её корпус отреагирует на хирургическое вмешательство. Но можно остановить дополнительные каркасы, чтобы рана не поползла ниже. — И когда я смогу летать? — тихо спросила Мерида, глядя в пустоту перед собой. — Ты, что, совсем не осознаешь масштаб катастрофы? — нахмурился Нокаут. — Твой корпус пережил каскад разрушительных процессов. То, что ты вообще восстанавливаешься — это чудо из чудес, доступное лишь твоему подвиду. Не будь этого механизма ускоренного деления металлической ткани — протоформы, ты бы дезактивировалась еще давно. Так что полет подождет. Создание Мегатрона поникло. Она отвела взгляд, и тяжелое, гнетущее молчание заполнило отсек. Этот период — болезненный, изматывающий — стал её первым опытом настоящего, одиночного противостояния миру. Осознавала ли она свое положение? Пожалуй, время пришло. В отличие от офицеров основного состава, за чьими плечами стояли ворны постепенного закаливания, Мерида была брошена в пекло без подготовки. Их процессоры адаптировались к ужасам войны веками, их корпуса учились подавлять боль шаг за шагом. У Мериды не было этой роскоши. Слишком много событий, слишком много боли за ничтожно короткий срок. Её психика и физиология просто не успевали выстраивать барьеры. Мерида больше не слушала их ученые заключения. Обессиленно, словно у неё разом перегорели все предохранители, она легла на платформу боком, повернувшись ко всем спиной. Она закрыла свою единственную здоровую оптику и до минимума снизила чувствительность аудиосенсоров, отсекая голоса, споры и шум. Ждать. Таков был единственный вердикт, который она могла принять. Теперь её жизнь принадлежала не ей, а израненному корпусу, который сам решит, когда наступит время вернуться в строй.

***

Мегатрон слушал монотонный, сухой отчет разведчиков, но его мысли в этот клик находились далеко за пределами тронного зала собраний. Он лениво, размеренно проводил большим пальцем по прочным пластинам нижней губы — жест, всегда выдающий его глубокую, опасную задумчивость, — и неотрывно смотрел на мерцающую голограмму. Синеватые графики бесстрастно фиксировали резкое, критическое повышение уровня токсичных микроорганизмов на поверхности истерзанной планеты. Но лидера десептиконов сейчас волновали куда более масштабные, скрытые и опасные метаморфозы в его собственной Цитадели. Его терзали тяжелые, темные противоречия. С одной стороны, глубоко внутри его Искры шевелилась мрачная, хищная гордость: его создание, прямая носительница его собственной искры и наследница величия, сумела подчинить себе беснующуюся армию, даже не прибегая к активации заложенных в неё боевых протоколов. Она сделала это одной лишь чистой силой воли. Одним твердым, непоколебимым голосом. Но с другой стороны, в этой запредельной, пугающей силе Мегатрон, как прирожденный тиран и стратег, видел зарождающуюся, смертоносную угрозу своей абсолютной власти. Мерида стремительно, цикл за циклом превращалась в опасного конкурента, которого в будущем будет не так-то просто контролировать или согнуть под свою волю. Раньше подобная мысль показалась бы ему полным, нелогичным абсурдом. Мерида ведь всегда была тихой, застенчивой фемкой с мягким, податливым нравом, чья безоговорочная покорность создателю не вызывала у него и тени сомнений. Теперь же в ней не осталось и капли той прежней, слабой девочки. В её уцелевшем взгляде прочно поселился могильный, леденящий холод, в котором Мегатрон с трудом, но отчетливо узнавал собственное отражение — ту самую смесь абсолютного, безграничного презрения к окружающим и непоколебимой, стальной жесткости. Она разительно менялась день ото дня, упрямо становясь всё более похожей на него самого. И именно это пугало Гладиатора сильнее всего. Она ведь еще даже не вскрыла, не распечатала те колоссальные резервуары первобытной, разрушительной ярости, что хранились в частице его искры внутри её груди — в тех дремлющих, заблокированных боевых протоколах её личности. Если сейчас, будучи в полуразрушенном, глубоко ослабленном состоянии после лазарета, она проявляет такое дикое упрямство и ставит на место офицеров, то кем она станет для десептиконов и для него лично, когда её продвинутые системы окончательно восстановятся, а фильтры полностью очистятся? Кому тогда она присягнет на верность — своему создателю или собственным амбициям? Мегатрон понимал: он растил не просто последователя, а соперника, который рано или поздно захочет занять место во главе. Но в этой пугающей картине будущего его искренне удивляло одно — её абсолютная, непостижимая лояльность и чертова преданность к своему Опекуну. Взгляд Мегатрона, тяжелый и тягучий, словно раскаленное железо, невольно сместился. Шоквейв сидел чуть поодаль, полностью погруженный в анализ поступающих данных. Ученый, казалось, совершенно не замечал, что стал эпицентром ледяного, удушающего внимания своего Лорда. Мегатрон прищурился. В его процессоре начала выстраиваться опасная, ядовитая логическая цепочка. Мериду вырастил Шоквейв. Именно он был её наставником, её архитектором личности и тем, кто проводил с ней бесчисленные циклы в тишине лабораторий, пока сам Мегатрон сознательно избегал прямого контакта со своим созданием. Шоквейв всегда имел на неё больше влияния, чем всё его родство с ней по искре. И это осознание породило в Мегатроне токсичную паранойю. Он слишком хорошо помнил одно её старое признание. Мерида была тогда совсем бэтой — маленькой, наивной, еще не знающей вкуса войны, злости и предательства. Но её вокалайзер звучал пугающе уверенно, когда она прямо заявила, что любит этого одноглазого меха. «Праймус всемогущий», — пронеслось в процессоре Лорда с тяжелой, мрачной иронией, — «У Мериды явно нездоровое влечение к калекам». Но если чувства Мериды были предсказуемы в своей слепой детской привязанности, то Шоквейв оставался для Мегатрона уравнением с бесконечным количеством неизвестных. И это уравнение Лорду десептиконов очень сильно не нравилось. Мегатрон медленно перенес вес тела на один локоть, подпирая тяжелый подбородок массивным кулаком. Его багровый взгляд буквально ввинчивался в фиолетовую броню ученого. Шоквейв прошел через эмпурату. Ему удалили эмоции, выжгли саму способность чувствовать, превратив в идеальный, безжалостный суперкомпьютер на службе десептиконского дела. Логика — и ничего более. Так почему же, когда дело касалось Мериды, этот каонский кастрат раз за разом допускал системные сбои? Мегатрон помнил каждый скрытый отчет, каждую заминку в передаче медицинских данных и то, как Шоквейв буквально закрывал фемку своим авторитетом, уводя из-под прямого удара. Был ли это холодный расчет ученого, оберегающего свой самый ценный и опасный эксперимент, или… эмпурата дала трещину? Мысль о том, что Шоквейв может использовать преданность Мериды, чтобы разыграть собственную партию и направить её первобытную ярость против самого Мегатрона, пустила ледяной импульс по магистралям Лорда. Если этот безэмоциональный монстр действительно нашел способ манипулировать носителем его искры, то Мегатрон столкнулся с угрозой куда более изощренной, чем все интриги Старскрима вместе взятые. И с этим уравнением нужно было кончать. Мегатрон невольно вызвал в памяти визуальный образ своего создания. Мерида действительно выросла. Несмотря на её нынешнее истощение и свежие шрамы после лазарета, она была крупной, статной фемкой, наделенной той редкой, хищной грацией и красотой, которая была абсолютно несвойственна тяжелому, квадратному и суровому облику самого Мегатрона, но каким-то непостижимым чудом проявилась в её конструкционных линиях. Она была высокой, своенравной, игривой, полностью свободной от кастовых предрассудков и обладала той магнетической привлекательностью, от которой у большинства рядовых мехов гарантированно замыкало контакты в первом же цикле общения. Но Шоквейв… Шоквейв был личностью далеко за гранью любых кибертронских понятий о нормальности. Пытаться предугадать ход его мыслей или выявить наличие в его заблокированном процессоре и выжженной Искре чего-то похожего на «симпатию», «привязанность» или, упаси Праймус, «любовь» казалось делом абсолютно бесполезным. Или всё же нет? Лорд слишком хорошо знал, что даже самые идеальные программы порой дают сбой, если найти правильный резонирующий частотный код. Когда собрание наконец подошло к концу, Мегатрон погрузился в настолько глубокое, зловещее молчание, что Старскрим, не выдержав затянувшейся, удушающей паузы, поспешно взял на себя роль заместителя и сам распустил офицеров. Но стоило Шоквейву размеренно развернуться на гидравлике и направиться к выходу, как мертвую тишину зала разрезал резкий, как удар хлыста, громоподобный голос Лорда: — Ты. Задержись. Остальные свободны. Старскрим и Нокаут обменялись быстрыми, полными тревоги и явного предвкушения чужой беды взглядами, но предпочли не искушать судьбу — они мгновенно скрылись за захлопнувшимися тяжелыми гермодверями тронного зала. Шоквейв проявил абсолютную невозмутимость. Он даже не сбил шаг. Спокойно повернувшись, ученый вернулся к длинному столу совещаний, занял свое прежнее место и методично отложил рабочий датапад в сторону, сложив манипуляторы на груди. Мегатрон смотрел на него долго, пронзительно, сузив оптические датчики, словно пытался разглядеть скрытый бинарный код сквозь толщу прочной фиолетовой брони и залезть к нему в самую голову. Ученый выдержал этот колоссальный ментальный пресс с идеальным, истинно математическим спокойствием — его единственный багровый окуляр светился ровным, холодным светом, не выдавая ни тени беспокойства, ни малейшего изменения в ритме работы вентиляции. — Ты спал с ней? Этот вопрос обрушился на Шоквейва с тяжестью тектонического сдвига в глубинных шахтах Каона. Прямолинейный, площадной, намеренно грязный — он на долю секунды выбил ученого из колеи. В процессоре Шоквейва вспыхнула редкая для него искра чистого, концентрированного презрения. Не от стыда. И даже не от страха перед гневом повелителя. Шоквейва оскорбила дремучая, убогая нелогичность этого подозрения. Мегатрон, великий стратег, сейчас мерил его, гения высшего порядка, мерками банального, ведомого похотью десантника. — Нет, — отрезал Шоквейв. Его вокалайзер выдал сухой, режущий ультразвуковой всплеск, от которого на столе едва заметно завибрировал позабытый датапад. — Хорошо, — Мегатрон принял этот ответ слишком легко, почти разочарованно. Он лениво откинулся на спинку своего монументального трона, и его тяжелые когти со скрежетом прошлись по металлу подлокотников. Лорд скрестил манипуляторы на широком, иссеченном шрамами честплейте, не сводя с ученого давящего, налитого багровым светом взгляда. — Тогда скажи мне, Шоквейв… какие у вас взаимоотношения? Шоквейв выдержал долгую, удушающую паузу. Внутри его систем медленно, но необратимо закипало холодное, смертоносное раздражение. Значит, его, чья верность делу десептиконов была абсолютной константой, сейчас препарируют на предмет измены? Процессор Шоквейва с бешеной скоростью прокручивал терабайты скрытых логов. Мегатрон, судя по всему, упорно предпочитал слепоту. Он сознательно игнорировал тот факт, что Каракс ворнами подвергал Мериду изощренному, садистскому террору. Тот ублюдок буквально выжег её личность, заклеймил её корпус и Искру, превратив её жизнь в филиал колодца Всеискры. И вероятность того, что насилие Каракса было не только психологическим, но и самым мерзким физическим, стремилась к абсолютным ста процентам. Мегатрон знал это? Шоквейв не поверит в то, что Мегатрон может чего-то не знать в этом мире. И что? Знал, но не вмешался? Не решил лично поквитаться с автоботом? И теперь под микроскопом оказался именно он, Шоквейв?! Тот, кто по молекулам пересобирал личность несчастной фемки под прицелом автоботов в плену, искал ее в буре, слушал ее агонию боли, пока её собственный создатель банально пропал?! — Я — её Опекун. Она — моя подопечная, — так же леденяще ровно ответил ученый, но в глубине его оптики полыхнул зловещий багровый разряд. Он едва удержал гидравлику манипулятора, чтобы прямо здесь, в лицо Лорду, не выплюнуть горькую правду о том, кто именно швырнул бэту на растерзание каонскому отребью. — И ничто более. — М-м-м, — Мегатрон издал низкий, утробный звук — так рычит хищник, учуявший чужака на своей территории. В этом звуке не было веры. В нем звенела опасная, садистская проверка. Гладиатор подался вперед, и его огромная тень накрыла половину стола. Он слишком хорошо знал Шоквейва. Математическая логика этого одноглазого монстра слишком часто служила идеальной, непробиваемой ширмой для куда более глубоких, фанатичных и пугающих мотивов. Шоквейв не был предателем, нет. Он был хуже — он был верен лишь своим уравнениям. — «Опекун»… — выплюнул Мегатрон, словно это слово оскорбляло его собственное эго. — Значит, ты смеешь утверждать, что твоя внезапная сентиментальность продиктована исключительно «эффективностью фракции»? И то, как она смотрит на тебя, пока на меня её оптика изливает лишь могильный холод — это тоже входит в твои «расчеты»? В воздухе между ними повисло осязаемое, удушливое обвинение в краже. Мегатрон — собственник — и чувствовал, что теряет абсолютную власть над своей искрой. Его паранойя требовала расправы, требовала найти виновного в том, что дочь выбрала не его. Шоквейв прекрасно понимал: еще один шаг, еще одно неверно подобранное слово — и эта комната превратится в гладиаторскую арену. Но страха не было. Была лишь холодная готовность защищать свой самый главный, самый ценный… «эксперимент». Даже путем принятия его безумного авторитета. — Я не предпринимал никаких действий, которые могли бы нарушить субординацию или оскорбить ваше имя, мой Лорд, и тем более, что могло бы ее обесчестить, — сухо, с едва уловимой, но явной ноткой превосходства уточнил Шоквейв. Его единственный окуляр зажегся мертвенно-ярким красным светом. — Я не вижу логических оснований для этого допроса. Мои действия вернули вам дееспособную боевую единицу с вашей Искрой. Таков был ваш приказ. Мегатрон резко замолчал, сузив линзы до размеров лезвий. Тяжелое дыхание его мощных турбин заполняло зал. В глубине своего процессора тиран признавал: кастрированный эмпуратой ученый прав. Мегатрон верил ему. Шоквейва ведь и выбрали когда-то за то, что он был слеп к похоти, глух к жалости и абсолютно чист от низменных механоидных порывов. Он был идеальным резцом для шлифовки чужого разума. Но Гладиатора не обманывали бинарные коды. Инстинкты воина, выжившего в войне Каона, бешено сигнализировали об опасности. Угроза была не в физической близости, нет. Всё было гораздо хуже. Шоквейв дал Мериде то, чего Мегатрон дать не мог и никогда не умел — он дал ей спасение. И теперь эта фемка пойдет за своим фиолетовым чудовищем даже против воли собственного создателя. Мегатрон медленно поднялся с трона, и его тяжелая, монументальная броня издала едва слышный, угрожающий гул застоявшейся гидравлики. Ученый без колебаний встал следом, безукоризненно принимая его лидерскую власть, но всем своим монолитным видом не признавая ни единого из тех грязных обвинений, в которых не был замешан. — Ты прав, Шоквейв. Я тебе верю. Пока что, — Мегатрон произнес это почти шепотом, но его вокалайзер вибрировал от такой колоссальной скрытой силы, что стены зала, казалось, пошли фантомные микротрещинами. — Но ты сделал нечто другое. Нечто куда более опасное для Империи. Она предана тебе не из шкурного страха, как Старскрим, и не из слепого догматического долга, как Саундвейв предан мне. Она предана тебе потому, что в своем процессоре считает тебя своим Альфой больше, чем меня. И теперь я, глядя на неё, не знаю, где заканчиваются твои холодные логические выводы и начинаются её собственные мысли. Мегатрон отчетливо, с ядовитой горечью понимал: физическая верность Шоквейва делу десептиконов была вне любых сомнений. Ученый никогда не воткнет нож в спину ради теплого места. Но тот абсолютный, ментальный контроль, который логик незаметно установил над Меридой, делал фемку почти бесполезной для личных амбиций самого Мегатрона. Да, он получил обратно идеальную, смертоносную воительницу, но с бешенством обнаружил, что главные ключи от её разума и Искры хранятся в зашифрованных архивах этого одноглазого монстра. — Тогда почему вы позволили этому случиться? Этот вопрос, заданный ровным, леденящим баритоном Шоквейва, прозвучал страшнее выстрела из термоядерной пушки. В нем не было дешевого вызова, патетики или наведенного гнева. Это было чистое, обнаженное непонимание живого существа, пусть и лишенного базовой эмпатии. — Где были вы, Лорд Мегатрон, когда ваша бэта нуждалась в защите, а ваша Империя рушилась под весом ваших проступков? Мерида взяла на себя ответственность и повела десептиконов в бой с победным концом. Но и тут вы развернули воиско обратно. На суровой лицевой пластине Мегатрона, иссеченной уродливыми шрамами тысяч гладиаторских сражений, наносекундой промелькнула тень, которую мало кто во всей Вселенной осмелился бы назвать смятением. Но это было именно оно. Ученый без промаха, с хирургической точностью загнал клинок в самую уязвимую, незащищенную точку его брони — в ту часть его собственной Искры, что билась в груди Мериды. В его девочку, к которой грозный Гладиатор, сокрушавший миры, просто не знал, с какой стороны подступиться. Гладиатор криво усмехнулся. Это была горькая, сухая усмешка древнего хищника, который прекрасно понимает, что вчистую проиграл в споре, где единственным безжалостным судьей выступает истина. Ответа не последовало. У вождя десептиконов не нашлось ни трусливых оправданий, ни гениальных стратегических обоснований, которые могли бы перекрыть или стереть тот позорный факт, что в самые страшные, решающие моменты формирования её личности Мегатрон был занят войной, амбициями и Праймами. Он банально оставил собственное наследие умирать на грязном перепутье гибнущего мира. И Шоквейв был единственным, кто подобрал то, что выбросил Создатель. — Я был там, где должен был быть, — наконец глухо произнес Мегатрон, но в его вокалайзере уже не было прежней, сокрушающей города уверенности. — Я искал безопасное место для своей Империи. — Вы искали безопасное место для своей Империи, — бесстрастно, словно зачитывая сухую техническую выписку, повторил Шоквейв, — оставив всех без управления и де-факто признав автоботов победителями. — … Тяжелое, сипящее дыхание вентиляции Лорда стало единственным звуком в колоссальном зале. Шоквейв не дрогнул. Его багровый окуляр продолжал ровно фиксировать лицевую пластину лидера. — Я беспрекословно выполнял ваши указания, Лорд Мегатрон. Если теперь вы видите в результатах моей работы прямую угрозу своему личному влиянию, значит, ваше влияние на фракцию было недостаточно прочным изначально. И ваши обвинения в мой адрес абсолютно беспочвенны. Мерида была, есть и останется частью вашей искры. И она жива. Здесь. Мегатрон медленно, наводящими ужас миллиметрами опустил массивный манипулятор на предплечье, но встроенный клинок так и не покинул пазов брони. Он неподвижно смотрел на Шоквейва — на это монолитное порождение чистой логики, которое только что безжалостно предъявило ему свое, неискаженное эмоциями видение мира. Бывший Гладиатор Каона слишком хорошо умел читать мотивы механоидов. Он отчетливо понимал: Шоквейв не пытался интриговать. Он не пытался его предать или занять трон. Ученый просто делал свою работу с идеальной, пугающей эффективностью. И именно эта стерильная, неоспоримая правота делала всю ситуацию окончательно непоправимой. — Иди, Шоквейв, — негромко, почти устало бросил Мегатрон, отворачиваясь к панорамному окну Цитадели. Ученый молча зафиксировал приказ, плавным движением забрал со стола рабочий датапад и направился к выходу. Его тяжелые, мерные шаги гулким эхом отдавались в пустом зале заседаний, пока гермодвери со свистом не отсекли его фиолетовый силуэт. А Мегатрон так и остался стоять, неотрывно глядя на свое темное, покрытое сетевыми шрамами отражение в толстом стекле. «Оставив эту империю, признав автоботов победителями…» — эта ледяная фраза Шоквейва сейчас жгла внутренние узлы его процессора сильнее, чем прямое попадание из ионной пушки Прайма. Логик не просто указал на позорное отсутствие Мегатрона в циклических периодах взросления Мериды — он мимоходом напомнил о самом горьком, самом унизительном поражении, которое лидер десептиконов когда-либо был вынужден признать за всю историю великой войны. Теперь в призрачном отражении Мериды — в её новом холодном взгляде, в её молчаливом, гордом уходе, в её тотальном нежелании даже смотреть в сторону тронного зала — Мегатрон отчетливо видел свой самый главный, непоправимый стратегический просчет. Он создал абсолютное совершенство, идеальное продолжение своего рода, но в пылу амбиций совершенно забыл, что это совершенство обладает его собственной, упрямой искрой. Искрой, жаждущей признания, не прощающей предательства и умеющей ненавидеть так же страстно, глубоко и разрушительно, как и он сам. Где-то в глубине своих темных мыслей он, возможно, хотел бы вернуть её прежнее внимание. Хотел бы одним волевым решением стереть это удушающее отчуждение, восстановить ту священную связь, которая по праву активации и коду создания должна была принадлежать только ему одному. Но великий тиран Кибертрона физически не умел просить прощения. Он понятия не имел, как делать шаги навстречу, не ломая при этом чужую волю под корень и не превращая диалог в капитуляцию. Каждое гипотетическое слово сочувствия казалось его гладиаторской природе проявлением позорной слабости, а любая попытка сблизиться — сокрушительным поражением перед собственным же творением. Да и, если признаться самому себе перед лицом этой каонской ночи, он не хотел этого по-настоящему. Истинный Мегатрон, вождь Нового Порядка, не имел права позволить себе «хотеть» банальной любви или привязанности. Это было бы непозволительной, сентиментальной ошибкой — системным сбоем, который Шоквейв высмеял бы одним безмолвным миганием своего окуляра. Лорд десептиконов остался один. В абсолютном, звенящем окружении своей колоссальной империи, своих вековых страхов и своей прогрессирующей паранойи. Мегатрон до последнего байта понимал: восстановить отношения с дочерью уже не получится, потому что он сам никогда, ни ради кого не изменится. И пока он будет гордо стоять здесь, на недосягаемой вершине железной власти Цитадели, Мерида будет оставаться там, далеко внизу, на холодной площади под пустым каонским небом, глядя на его циклопический силуэт не как на родного Альфу и создателя, а как на самого опасного, безжалостного врага, которого ей когда-либо приходилось встречать на своем жизненном пути.

***

Баррикейд никогда не отличался тонким чутьем в вопросах психологии, но даже его грубые, заточенные под уличные стычки сенсоры улавливали, что атмосфера в Даркмаунте промерзла до самого основания. Она была пропитана чем-то настолько тяжелым, что, казалось, энергон в магистралях начинал циркулировать медленнее. Проходя мимо массивной камеры наблюдения в коридоре, разведчик небрежно махнул огромным манипулятором — это было молчаливое, теплое «привет» Саундвейву. Тот наверняка фиксировал каждый его шаг из своего центрального узла связи, но Баррикейд знал: Связист видит абсолютно всё, однако вряд ли станет мешать. Официального, скрепленного печатью Лорда запрета на посещение Мериды не существовало. Хотя, справедливости ради, «медицинская элита» в лице Нокаута и Шоквейва явно не горела желанием видеть колесного десептикона в секторе лазарета. Главврач, как обычно, раздраженно ворчал про «излишнюю гиперактивность» гостя и недопустимую нагрузку на едва восстановившийся процессор фемки. Одноглазый ученый и вовсе окинул интерцептора таким высокомерным, логически-пренебрежительным взглядом, будто Баррикейд был куском столетней ржавчины под его идеально полированной стопой. Но разведчику было плевать на их мнение. Его подстегивало простое, почти первобытно-тупое любопытство, замешанное на старом солдатском интересе. Мегатрон и Мерида. Творец и творение. Отец и дочь. Они вели себя так, словно между ними после возвращения на «Немезиду» пролегла мертвая зона отчуждения шириной в несколько световых лет. Баррикейд за циклы службы привык к жесткой десептиконской субординации, привык к слепому подчинению силе, но эта тишина, установившаяся между лидером и его созданием… она была какой-то пугающе пустой. Сухой. Остекленевшей. Лорд на общих брифингах ни разу не упомянул её имени. Не запрашивал официальные сводки о состоянии её актива на собраниях офицеров. Мегатрон вел себя так, будто Мериды никогда не существовало, или будто она была досадной, требующей удаления ошибкой кода, которую проще полностью игнорировать, чем попытаться исправить. А сама Мерида? Она тоже не рвалась в тронный зал. Не искала его одобрения, не пыталась поймать взгляд алой оптики. Она просто затихла в четырех стенах медицинского блока. Баррикейд с тихим лязгом отодвинул тяжелую бронированную дверь палаты и, не заботясь о манерах, шагнул внутрь. — Есть кто живой и не заржавевший в этом отсеке? — басовито выклюнул он вместо приветствия. Фемка ощутимо вздрогнула на своей ремонтной платформе — видимо, слишком глубоко ушла в изучение каких-то данных на мерцающем датападе, полностью отключив внешние локаторы. Но стоило ей перевести взгляд на незваного гостя, как её светлая лицевая пластина буквально озарилась изнутри, стирая серую блеклость лазаретных стен. Мерида улыбнулась — искренне, тепло и по-настоящему. Так, как в этих проклятых стенах не улыбался больше никто. — Баррикейд! — радостно, с явным облегчением воскликнула она, откладывая планшет в сторону. — Где ты пропадал столько времени? Я думала, тебя отправили в затяжную разведку! Баррикейд тем временем по-хозяйски, бесцеремонно осмотрелся, и его внутренние сканеры тут же выдали неутешительный вердикт. Он недовольно поморщился, оценивая стерильную, холодную и давящую обстановку, в которой держали фемку. Вокруг не было ни одной личной вещи — только белые панели, гудящие трубки мониторов и давящее ощущение изоляции, от которого даже у видавшего виды солдата зачесались бы бамперы. — То тут, то там… На связи. Шлак меня дери… — проворчал он, качнув массивными плечами. — Слушай, тебя будто в карцер заперли. Не в обиду твоему одноглазому другу, но уют он наводит так же «эффективно», как и всё остальное. То есть — никак. Мерида тихо рассмеялась. Напряженный процессор фемки впервые за долгое время расслабился — этой грубоватой, живой солдатской болтовни ей не хватало больше всего на свете. Мех подошел ближе к платформе, со скрежетом повернув тяжелые шарниры, и бесцеремонно приземлился на край технического ящика. Металл жалобно хрустнул под его внушительным весом. — Вижу, ты тут не просто так в потолок масло льешь? — Баррикейд кивнул на зажатый в её руках планшет. — Только не говори, что Шоквейв подсовывает тебе отчеты по ионизации атмосферы на досуге. Тебе нужны новости поинтереснее, чем эти сухие, безжизненные цифры. Его визит был своего рода демаршем против той ледяной стены отчуждения, которой окружил её Мегатрон. Баррикейд стал тем самым живым звеном, которое связывало её с реальным миром — миром, где боты еще умели ругаться, искренне смеяться и не вести себя так, будто у них в процессоре намертво застрял ржавый болт. — Как спина? — уже серьезнее спросил разведчик, требовательно оглядев её истонченный, покрытый свежими сварочными швами каркас. — Нокаут говорит, ты идешь на поправку, но раз ты всё еще прикована к этой полке… полет откладывается на неопределенный срок? Он внимательно наблюдал за её реакцией, улавливая малейшие изменения в спектре линзы. Для Мериды этот грубый полискар стал воплощением долгожданного «шума», который был ей жизненно необходим, чтобы окончательно не сойти с ума от звенящей тишины собственного одиночества. — Давай сбежим! — вдруг, повинуясь резкому внутреннему импульсу, выпалила Мерида. — Че?.. — Ты наверняка знаешь какие-нибудь веселые места. Шумные! — её оптика лихорадочно блеснула. — Я очень хочу развеяться, Баррикейд. Просто уйти отсюда. — Стой-стой-стой! — интерцептор резко выставил вперед массивные манипуляторы, пытаясь затормозить этот безумный порыв. — Может, я и псих, но точно не сумасшедший. За тобой тут в четыре пары линз следят, круглосуточно. Ты реально думаешь, что я смогу вот так просто взять и выкрасть тебя из Даркмаунта? — Да! Тишина, воцарившаяся в отсеке после её твердого ответа, стала почти осязаемой. Баррикейд замолчал. Он пристально смотрел на Мериду — на эту отчаянную, дикую решимость в её уцелевшей оптике — и чувствовал, как его собственный, привыкший к жестким приказам процессор начинает выдавать ошибку за ошибкой. — Да! — повторила она, и в этом коротком слове было столько слепой, отчаянной веры в него, что Баррикейд невольно выпрямил спину, расправив массивные плечевые сегменты. — Ты хоть понимаешь, на что меня подписываешь? — наконец выдавил он, понизив голос до вибрирующего, утробного баса. — Если нас засекут, командующий Старскрим сделает из меня — из ходячего полицейского, в лежачий, а Шоквейв разберет на атомы ради своей дурацкой науки. Про Мегатрона я вообще молчу — он из меня колеса наружу вывернет! А как же великое око нашего секси-связиста? Саундвейв ведь каждый твой клик мониторит! Спасибо, что не внутри еще отсека. — Ну же! — подливала масла в огонь Мерида, подавшись вперед всем корпусом, невзирая на тянущую боль в детопластинах. — Давай, Баррикейд! Рискнем! — У тебя спина на честном слове держится, сварочные швы еще свежие, а регенерация не закончена, — проворчал он, но в его оптике уже вовсю полыхал тот самый азартный, шальной огонек, который когда-то делал его лучшим преследователем сектора. — Ты же понимаешь, что «веселые и шумные места» в Каоне — это тебе не элитные залы богачей. Это либо подпольные гладиаторские ямы, либо сомнительные заправки для тех, кто не боится подхватить системную заразу или ржавчину. — Да! — её энтузиазм был почти осязаемым, стирая всю лазаретную серость. — Да ты сумасшедшая… — Ну давай же! — вымаливала почти что фемка. — Допустим, я окончательно решил, что мне надоело жить в этом мире, и моя Искра застоялась без хорошей взбучки. Допустим, я вспомню пару дыр в системе безопасности Даркмаунта, которые сам же и оставил, когда патрулировал нижние ярусы… — Он наклонился еще ближе, так что его огромная угловатая фигура полностью закрыла голову Мериду. — Но ты! Ты на ноги-то самостоятельно встать можешь, «беглянка»? Если мне придется тащить тебя — десятиметровую махину, на манипуляторах сквозь посты, это будет не побег, а торжественный вынос мусора. Нас повяжут в первом же коридоре технические дроны. — Я вся во внимании! И бегать я могу! — вскинулась она сразу, стараясь выглядеть максимально бодрой и готовой к бою. — Да и летать тоже, честно… но пока на короткие расстояния. Турбины выдержат! — Но если мы это сделаем, ты будешь слушаться меня беспрекословно, — жестко отчеканил полискар, наставив на неё тяжелый палец. — Никаких «ой, я хочу посмотреть на тот красивый фонтан» или «давай спасем еще немного побудем». Мы заходим, вдыхаем запах свободы, выпиваем по кубу сверхзаряженного и выходим раньше, чем Шоквейв на своих мониторах заметит, что твой пульс участился от его вселенской красоты. Договорились? — Да-а-а! — фемка расплылась в широкой, торжествующей улыбке, и её уцелевшая оптика сияла так ярко. Мех шумно провентилировал системы и протянул ей свой огромный, покрытый боевыми царапинами манипулятор, раскрыв тяжелую ладонь. — Ну что, «создание большого М»? Рискнем искрой ради пары часов нормальной, шумной жизни, или ты всё-таки решишь остаться послушной фемкой на этой научной полке? Баррикейд прекрасно знал, что это чистое, идиотское безумие, за которое Мегатрон деактивировал бы и за меньшее. Но глядя на то, каким сухим, мертвым и удушающе холодным стал Даркмаунт после битвы, он понимал: если она не выберется отсюда сейчас, хотя бы ненадолго, её Искра просто погаснет от этой звенящей тишины отчуждения. А Баррикейд всегда, при любых раскладах, предпочитал яркий, оглушительный взрыв тихой и трусливой смерти. — Да-а-а! — довольно протянула она и крепко, с неожиданной для раненой фемки силой, сжала его огромную ладонь своей рукой. — Взамен поможешь закадрить секси-боя, — вдруг выдал Баррикейд, даже не изменив серьезного, сурового выражения лицевой пластины. — Кого?.. — Мерида на секунду глухо зависла, судорожно перебирая в процессоре списки высшего командования десептиконов и пытаясь сообразить, кто именно удостоился такого звания в извращенном понимании офицера патруля. Ответа на этот системный запрос у неё не нашлось. — Через сорок семь минут будет пересменка патрулей снаружи и плановая калибровка сенсоров в этом крыле, — коротко бросил он, резко разрывая рукопожатие и переходя на сухой, деловой тон. — Саундвейв в это время обычно уводит фокус внимания и мониторит дальние внешние сектора. У тебя будет ровно три минуты, чтобы незамеченной добраться до технического лифта. Я буду ждать там. Жди сигнала на свой датапад. — Да, — уверенно кивнула Мерида, чувствуя, как внутри неё искра начинает биться в разы быстрее. — Поехали! Он поднялся во весь свой немалый рост. Его черная броня тяжело лязгнула, мгновенно возвращая его к привычному образу жесткого, безжалостного офицера каонской полиции. Теперь Баррикейду предстояло самое сложное и рискованное: переиграть продвинутые системы тотального наблюдения, обмануть абсолютную, просчитанную до микрона логику Шоквейва и, самое главное, не попасться на глаза самому Мегатрону, который в последнее время из-за внутренних демонов был мрачнее самой жуткой грозовой тучи. Баррикейд вышел из стерильного отсека лазарета. По его магистралям и цепям питания приятным током побежал чистый, концентрированный азарт. Он только что добровольно подписал контракт на самую опасную и глупую «прогулку» в своей долгой жизни. И, судя по всему, платой за это безумие будет либо его собственная голова на плахе, либо самая эпичная и безумная история в тайных архивах Каона. Когда ровно через сорок семь минут по лазарету пронесся характерный низкочастотный гул — верный знак начала калибровки и кратковременной перезагрузки сенсоров, — Мерида уже была на ногах. Её истонченный корпус протестующе заскрипел всеми несмазанными шарнирами, а спина отозвалась резкой, ослепляющей вспышкой фантомной боли и в районе Т-шестерни. Но фемка лишь крепче стиснула денты, перетерпливая спазм. В этот же миг на её планшет пришло короткое текстовое сообщение, умело замаскированное алгоритмом под стандартную системную ошибку лазаретной сети: «Вентиляция. Сектор 4-Б. Сейчас». Она бесшумно скользнула с платформы и нырнула в технический лаз, который Баррикейд предусмотрительно оставил слегка приоткрытым. Внутри вентиляционной шахты было темно, удушливо и пахло старым, перегоревшим машинным маслом, но для Мериды этот технический запах свободы сейчас казался слаще и желаннее любого высокоочищенного медицинского энергона из запасов Нокаута. Погоня за глотком свежего воздуха началась. Баррикейд ждал её в густой тени массивного грузового лифта, предназначенного для транспортировки тяжелого промышленного оборудования. Долгое время он казался абсолютно неподвижной, монолитной глыбой темного металла, пока его оптика внезапно не мигнула предупреждающим багровым светом. — Двигайся тише, искра ты моя неугомонная, — пророкотал он на грани слышимости, едва шевеля вокалайзером. — Мы сейчас проходим прямо под чувствительным задом Саундвейва. Если хоть немного зашумишь или зацепишь обшивку — нас упакуют на тот свет. Они слаженно нырнули в заброшенные, давно выведенные из эксплуатации технические тоннели, которые вели прочь от темных залов Даркмаунта. С каждым новым уровнем, преодоленным вниз, свет становился всё более тусклым, прерывистым и грязным. Безупречный серый цвет панелей сменился грубым, ржаво-коричневым неокрашенным металлом, а вместо мерного, убаюкивающего гула серверов и компьютеров послышался тяжелый, утробный и первобытный гул глубин самой планеты. — Мы входим в старые каонские шахты, — вполголоса пояснил Баррикейд, уверенно ведя её по узкому, крошащемуся карнизу над бездонным, уходящим во тьму провалом. — Здесь добывали тяжелую руду еще до того, как Мегатрон выбил первую искру на гладиаторской арене. Сюда не заглядывают даже всевидящие дроны Связиста — в этих секторах слишком много природных магнитных помех для стабильной связи. Ты-то сама там помещаешься? Корпус не заклинит? — Да…нормально, — едва слышно шепнула она в ответ и с опаской посмотрела вверх, чуть ли не задевая макушкой шлема нависший потолок из прессованного шлака. — Потерпи, сейчас станет шире. Они продолжали спускаться всё глубже и глубже, пробираясь в самые закрытые, законсервированные отделы нижнего Каона. Это был величественный и пугающий мир давно забытого, мертвого металла. Здесь, в вечной темноте, навсегда замерли огромные шестерни древних планетарных механизмов, покрытые плотным, вековым слоем жирной копоти и пыли. Воздух в этих катакомбах был густым, тяжелым, до предела пропитанным металлической взвесью и едким озоном. Монолитные стены шахт ощутимо вибрировали от далекого, хаотичного шума мегаполиса где-то далеко сверху, превращая яростную жизнь городов десептиконов в невнятный, глухой гул. Повсюду под сервоприводами валялись обломки старых, выщербленных буров, куски арматуры и пустые, покрытые вмятинами энергоновые канистры. Местами прямо из стыков стен сочился густой технический конденсат, оставляя на полу темные, липкие лужи, которые приходилось осторожно обходить. Баррикейд щелкнул тумблером и включил тусклые прожекторы на своих массивных плечах. Их желтоватые лучи выхватывали из вековой темноты бесконечные, уходящие в бесконечность ряды ржавых опорных колонн и переплетенные узлы толстых кабелей. Они свисали с потолка, словно вены какого-то огромного, похороненного под землей механического монстра. — Ну, как тебе наши хоромы? — Баррикейд обернулся через плечо. Его мощная, угловатая фигура уличного бойца в этом мрачном промышленном антураже смотрелась как влитая. Мерида замерла на месте, глубоко вдыхая этот тяжелый, «грязный» воздух и с непривычным удовольствием пропуская его через свои изголодавшиеся воздушные фильтры. Перед ней раскинулся колоссальный пустой зал древней распределительной шахты, из которого в разные стороны, подобно щупальцам, уходили десятки темных тоннелей. И один из этих проходов отчетливо отзывался далеким, едва уловимым, но до боли живым ритмом — тяжелым, бьющим по аудиосенсорам басом и яростным ревом форсированных двигателей. — Слышишь? — Баррикейд хищно усмехнулся, и его острые денты на миг блеснули в полумраке. — Это «Яма-8». Там как раз сейчас начинается самое интересное и грязное шоу. Нам именно туда… А! Стой, чуть не забыл про маскировку! Баррикейд резко остановил её движением манипулятора и аккуратно, но плотно закрепил на верхней части её лицевой пластины специальную черную зеркальную полумаску. Она наглухо скрыла её приметную оптику, оставив на виду лишь губы. После этого разведчик ловким движением надел точно такую же пластину на себя. Мерида осторожно коснулась пальцами гладкого, прохладного стекла и удовлетворенно кивнула. Про конспирацию и анонимность в таких местах забывать точно не стоило — если их узнают, прогулка закончится деактивацией. Они целенаправленно двинулись на нарастающий звук, окончательно оставляя позади жесткий армейский порядок, дисциплину и логику верхнего мира Цитадели. Мерида отчетливо чувствовала, как с каждым новым шагом по гулкому ржавому металлу шахтных настилов из её перегруженного процессора уходит давящая, удушающая тяжесть последних циклов. Она наконец-то оживала. Свернув за последний угол, Баррикейд уверенным движением нажал на ржавый рычаг, со скрежетом и тяжелым металлическим лязгом открывая скрытые гермодвери технического шлюза. Из проема на них мгновенно обрушился сноп багрового света, запах перегретого каонского топлива и оглушительный рев толпы. Разведчик заговорщически обернулся, позвал фемку за собой коротким кивком и сам первым лихо скользнул по наклонной трубе вниз — прямо в кипящее нутро подпольного Каона. Атмосфера «Ямы-8» накрыла Мериду с головой в тот же миг, стоило ей переступить порог. После звенящей, удушающей тишины медицинского лазарета и давящего, парализующего величия Мегатрона, этот безумный подземный хаос казался ей самым прекрасным и живым зрелищем, что она видела в своей жизни. Музыка здесь была не просто звуком — она ощущалась как мощная низкочастотная вибрация, которая заставляла дрожать сами металлические перекрытия стен, а Искру внутри её груди — исступленно биться в такт тяжелым, рваным битам. Она жадно, через стекло черной полумаски, рассматривала бурлящую толпу. Здесь смешались мехи и фемки всех мыслимых форм и размеров: приземистые, грузные строители и шахтеры с огромными плазменными манипуляторами, гибкие, дерзкие летуны, чьи острые крылья поблескивали в рваном свете неоновых ламп, и юркие колесные боты, с ног до головы разрисованные яркими, флуоресцентными граффити. В этом подпольном секторе не было фракционных знаков десептиконов, не было жесткой военной иерархии и приказов — только чистая, концентрированная энергия свободы, молодости и дикого протеста. Сделав неосторожный шаг назад, чтобы охватить взглядом всю эту ошеломляющую панораму, Мерида почувствовала, как её израненная спина коснулась чьего-то твердого, широкого честплейта. Она резко обернулась на сервоприводах, собираясь привычно извиниться, но слова намертво застряли в её вокалайзере. Неизвестный мех, чье лицо полностью скрывал глухой зеркальный визор, не дал ей опомниться и отступить. Его движения были молниеносными, сквозящими абсолютной уверенностью: он перехватил её ладонь, вторая рука властно, но аккуратно легла ей на талию, и в следующее же мгновение Мерида оказалась безжалостно втянута в сумасшедший, пьянящий вихрь танца. Это не был чопорный, размеренный баритон официальных приемов довоенного Кибертрона — это был синкопированный ритм каонских подвальных переулков. Незнакомец в маске вел её на удивление легко и технично, интуитивно подстраиваясь под её еще не до конца восстановившиеся шарниры и бережно обходя поврежденные зоны каркаса. Он буквально заставлял её измученный корпус двигаться в таком сумасшедшем, красивом такте, о существовании которого в своих алгоритмах она даже не подозревала. На несколько кликов она полностью забыла о боли. Баррикейд, как раз вернувшийся к точке сбора с двумя тяжелыми, светящимися кубами сверхзаряженного энергона, так и замер на самом краю танцевальной площадки. Его оптика сердито мигнула и намертво зафиксировала, как серебристое создание Мегатрона восторженно мелькает среди беснующейся толпы в паре с этим наглым незнакомцем. Полицейский опасно прищурился, а его двигатель внутри корпуса выдал предупреждающий, тяжелый рык. — Ну надо же, — приглушенно пробасил он, прислонившись широкой спиной к ржавой опорной колонне. — Не успела выйти за порог лазарета, как уже нашла приключения на свой бампер. Он неторопливо отхлебнул из одного куба, краем глаза наблюдая за тем, как серебристая фемка плавно растворяется в неоновой глубине зала. На мгновение внутри него сработал профессиональный инстинкт ищейки — рвануть следом сквозь толпу, жестко вырвать её из чужих манипуляторов и вернуть под свою личную охрану, как того требовали все армейские уставы. Но потом он внимательно всмотрелся в её лицо сквозь зеркальный визор. Она смеялась. Впервые за всё время их долгого, тяжелого знакомства она выглядела по-настоящему живой, а не просто функциональной деталью в чьем-то великом плане, доверху заваленной чужой ответственностью и чужими ожиданиями. — А, ладно, — Баррикейд махнул манипулятором, поудобнее перехватывая второй куб со светящимся розовым топливом. — Пусть развлечется. В этой глубокой подземной дыре даже самый отбитый, дефектный головорез прекрасно знал неписаное правило: если начнешь драку на общей площадке — веселье тут же отменят для всех, а за это местная публика дезактивирует на месте куда быстрее, чем Мегатрон за государственную измену. Разведчик осознанно решил дать ей немного желанной свободы. В конце концов, Мерида была дочерью Гладиатора, её искра несла в себе сильный код. Если этот случайный мех в зеркальном визоре решит позволить себе лишнее или распустит манипуляторы, он очень быстро узнает, что «мягкий нрав» этой фемки остался где-то в далеких архивах её детства. Защищаться она умела. Баррикейд наконец полностью расслабил натужные плечевые сегменты и слегка прикрыл оптику, наслаждаясь тяжелым, бьющим по ушам гулом толпы. Он был абсолютно уверен в своих силах: если что-то пойдет не так, он услышит её крик или характерный скрежет разрываемого металла за версту. А пока… пока пусть этот безумный, свободный Каон принадлежит ей одной. Она заслужила эти несколько часов полной анонимности. Мерида вернулась к его колонне спустя десяток минут — разгоряченная, запыхавшаяся от непривычно быстрого движения и абсолютно счастливая. Она встала вплотную к нему, смахивая с лицевой пластины капли конденсата, и тихо, заливисто рассмеялась. Баррикейд, крайне довольный собой и своей уступчивостью, одобрительно кивнул и слабо, чисто по-дружески пихнул её массивным локтем в бок. Будучи ей всего по локтевые сгибы из-за разницы в росте, этот жест со стороны приземистого колесного копа выглядел забавно и очень тепло. Фемка посмотрела на него с безграничной, искренней благодарностью. Устало прижавшись спиной к прохладной металлической стене, она расслабленно запрокинула шлем назад. Это движение открыло её длинную, изящную и беззащитную шею с видимыми переплетениями темной протоформы и оголенных шейных магистралей, которые еще не успели наглухо закрыть защитными пластинами в лазарете. — Жизнь здесь всё-таки есть, — едва слышно, словно боясь спугнуть момент, шепнула она, глядя на беснующуюся толпу. — Ага, — согласился Баррикейд, делая очередной глоток и хищно прищуривая оптику под маской. — Ну что, программу-минимум выполнили. Как насчет того, чтобы погонять на мини-гонке? — Мини-гонке? — Мерида удивленно округлила уцелевшую линзу, переводя взгляд вниз, на довольное лицо интерцептора. — «Мини»? — Ну да, — ухмыльнулся мех, качнув колесными арками. — Тут на нижнем ярусе «Ямы» есть техническая круговая трасса для мелкокалиберных и колесных. Дроны туда не суются, ставки бешеные, а адреналин такой, что Т-шестерня сама импульсы выдает. Покажем этим местным самоделкам, как летают настоящие сорвиголовы четырех колесах? — Ну, давай, за твой первый официальный побег, — ухмыльнулся Баррикейд, протягивая ей куб густого среднезаряженного энергона. Когда Мерида взяла его в свою ладонь, мех с глухим, сочным стуком чокнулся краем своего напитка о её куб. Фемка со слегка неловкой, но счастливой улыбкой пригубила топливо. Энергон оказался каонского разлива — резкий, неразбавленный, с высокой концентрацией присадок и весьма крепкий для её отвыкших в лазарете систем. Сделав несколько глотков, она шумно выдохнула, чувствуя, как по магистралям мгновенно разливается приятное, обжигающее тепло. Полискар, не размениваясь на церемонии, одним махом осушил свой куб до самого дна. Они переглянулись сквозь зеркальные пластины масок. — Хорошо, а? — довольно спросил Баррикейд, утирая манипулятором вокалайзер. — Да, — согласно кивнула Мерида, и на её губах появилась непривычно хитрая, задорная улыбка. — Но… как будто маловато? — Ну, может, самую малость, — Баррикейд сначала удивленно вскинул надбровные дуги, а затем басовито, во весь голос рассмеялся. — Чисто для разогрева! Чтобы Т-шестерня не ржавела. — Именно. Самую малость, для калибровки фильтров. В итоге «самая малость» плавно переросла в тяжелую артиллерию. Куб шел за кубом, каонский сверхзаряженный лился рекой, начисто смывая из процессоров остатки страха перед Шоквейвом и Мегатроном. Спустя несколько кликов датчики Мериды уже выдавали веселое системное помутнение, а Баррикейд вовсю травил старые байки из времен своей службы в каонской полиции, активно жестикулируя огромными руками. Они вусмерть спились, начисто забив топливные баки кустарным энергоном, и про обещанную мини-гонку на нижнем ярусе, разумеется, напрочь забыли. Какая трасса, когда мир вокруг и так кружился в идеальном, пьянящем и веселом ритме подпольного Каона?

***

Что-то шло не так. Шоквейв ощутил это логическое несоответствие еще в самом начале цикла. Он не был подвержен органической паранойе, но общая обстановка в Даркмаунте казалась подозрительно, противоестественно спокойной — всё функционировало абсолютно без приключений, системных сбоев и внешних возмущений. Подавив секундное отвлечение, ученый хладнокровно продолжил работать над своими глобальными проектами: он настойчиво искал научно обоснованные возможности вернуть мертвой планете её былое величие и эффективные алгоритмы, способные полностью устранить токсичные органические микроорганизмы с её истерзанной поверхности. Однако спустя пару часов внутренний хронометр выдал критическую отметку, и Шоквейв окончательно пришел к выводу: аномалия в периметре действительно существует. И вот, стоило ему войти в медотсек, где в режиме строгой регенерации обычно отдыхала его подопечная, Шоквейв её там — о, как интересно, — не обнаружил. Пустая ремонтная платформа и сиротливо отключенные датчики мониторов его даже не удивили. В его процессоре не возникло ни единой логической цепочки о возможном похищении фемки автоботами или дефектами — системы безопасности Цитадели были непреодолимы снаружи. А вот мысли о её преднамеренном, тщательно спланированном побеге — очень даже да. Мерида сама вырвала кабели питания. Одинокий оптический сенсор Шоквейва тускло мигнул, сканируя пустой отсек и зафиксировав едва заметные следы вскрытия вентиляционного люка. «Ох, что же ты творишь, Мерида?» — с редким для него чувством обреченности и тяжелым внутренним вздохом подумал ученый. Он прекрасно понимал, что если её отсутствие в ближайшие клики зафиксирует Саундвейв или, что еще хуже, сам Мегатрон, то логическим исходом этой маленькой самовольной прогулки станет тотальный демонтаж всех причастных. Шоквейв начал активировать закрытый канал связи, чтобы вычислить, чей именно колесный след вел прямиком из технического лаза.

***

Надолго беглецы в этой дыре не задержались. Краем затуманенного сверхзаряженным здравого смысла оба прекрасно понимали: больше пары часов гулять точно не стоит. Ладно еще Баррикейд — рядовой офицер патруля, в данный клик он никому особо не нужен, и его никто целенаправленно не ищет. А вот находящаяся рядом с ним фемка несла в себе колоссальную военную, политическую и, черт возьми, искровую значимость, которую просто опасно было игнорировать. В конце концов, не дай Праймус, Баррикейд её как-то потеряет или её банально похитит какая-нибудь местная шваль — обычным выговором от командования тут отделаться не получилось бы точно. Лорд бы просто пустил его на металлолом. Поэтому первым же делом, как только внутренний процессор полискара отфильтровал неразумное отсутствие страха и трезво взвесил все риски, он предпринял волевую попытку потащить Мериду обратно в её стерильный сектор. Правда, переоценил свои силы после каонского топлива и попросту не смог её поднять. К счастью, защитные фильтры систем искусственно сконструированных ботов работали вдвое мощнее, чем у обычных прирожденных кибертронцев. Именно поэтому Мерида пришла в себя достаточно быстро и вернула контроль над нейросетями. Правда, очнулась она уже совсем не там, где они начинали всё это распитие крайне не полезных для проводки напитков — их как-то незаметно отнесло к более тихому техническому тупику Ямы. Вроде бы корпус был цел, сварочные швы на спине не разошлись, и вроде бы никто никого в пьяном угаре не убил. Только голова гудела и вибрировала так немилосердно, что Мериде впервые в жизни искренне захотелось добровольно вернуться в лазарет и не выходить оттуда еще пару циклов. — Пойдем, — фемка несильно толкнула сервоприводом лежащего рядом меха. — Баррикейд? Слышишь меня? — Иду… — почти на автомате глухо и утробно выдавил тот, даже не шевельнувшись. И колесный коп продолжил мирно лежать пластом где-то на заплеванном полу шахты, тихонько подвывая забитой системой охлаждения. Мерида тихо, пряча улыбку, посмеялась над этой картиной и аккуратно потерла ладонью свою единственную здоровую оптику. Она кое-как встала на подкашивающиеся сервоприводы, превозмогая гул в аудиосенсорах, и огляделась вокруг. Пространство заметно опустело: большая часть буйных посетителей «Ямы-8» тоже успели благополучно покинуть это гостеприимное место. Ну что ж, это было как минимум очень интересно и весело. Но лимит удачи явно подходил к концу — пора возвращаться в Цитадель, пока Шоквейв не перерыл весь Каон. Мерида трезво — ну, насколько это вообще было возможно в её нынешнем состоянии — оценила свои физические возможности и без лишних слов подняла относительно своего, колоссального роста, небольшой корпус полискара, закинув его на плечо. Вспыхнувшая в спине боль немного затормозила её движения, заставив систему охлаждения выдать тихий свист, но оставлять офицера патруля валяться на заплеванном полу «Ямы» казалось как минимум некрасиво, а как максимум — очень рискованно. Хотя фемка прекрасно понимала, что Баррикейд бы на неё даже не обиделся. В каких только жутких и сомнительных местах этот колесный коп не приходил в себя за ворны своей службы! Спасибо, как говорится, что вообще живой. Кое-как выбравшись через дренажные уровни наружу, фемка вывела на зеркальную маску карту каонских переулков и с облегчением поняла, что они находятся всего в двух кварталах от Даркмаунта. Нормально, пешком доберется, сервоприводы пока держат. И она неторопливо пошла по темным, пустующим улицам Каона с намертво вырубленным полискаром на плече, который периодически глухо хрипел забитыми фильтрами. Вокруг царила предрассветная тишина, и под этот мерный шаг Мерида невольно вспомнила Землю. Свой первый — ну и, как оказалость, последний — совместный полет со своим создателем. Мегатрон тогда летел рядом, рассекая чужую атмосферу, и его громоподобный вокалайзер, заглушая гул ветра, ровно чеканил наставления: «Курение едких паров. Внешние стимуляторы. Наркотические присадки. Сверхзаряженный энергон. Я не буду тебе запрещать пробовать этот мир на вкус, Мерида, но всё должно быть в меру. Если ты потеряешь контроль над собой, ты потеряешь контроль над всем другим. Вдыхать чуждый дым — всё равно что добровольно засовывать грязь в собственный топливный фильтр. Это портит сенсоры, сбивает внутренние ритмы и затупляет реакцию. Никогда не ищи забвения». Мера… Меру Мерида, в общем-то, знала. Просто сегодня ночью её израненной Искре жизненно необходимо было перешагнуть этот барьер, чтобы не сойти с ума. Она покрепче перехватила Баррикейда, чья тяжелая голова уныло покачивалась в такт её шагам, и ускорила ход. Впереди, вырезанная из черного монолита на фоне серого неба, уже отчетливо виднелась Цитадель десептиконов. И Мерида прекрасно понимала, что самое сложное в этом побеге — это не вынести копа из бара, а незаметно вернуть его и себя на место под бдительным взором Шоквейва. Порой Мерида действительно считала себя умнее других. Временами. Шоквейва это искренне забавляло — тоже временами. Учитывая, что одноглазый ученый по праву являлся одним из умнейших представителей своего вида, а может, и других цивилизаций во вселенной, поразительная самоуверенность подопечной просто вынуждала его смириться с её эксцентричной натурой. Просчитать Мериду с помощью чистой логики порой было так же трудно, как упорядочить квантовый хаос. Фемка воровато оглядывалась в густой каонской темноте. Активировав ночное зрение, она уже почти добралась до нужного шлюза технического здания, как вдруг прямо за углом, словно соткавшись из самого мрака, выросла массивная, монолитная фиолетовая фигура Шоквейва. Единственный оптический сенсор ученого горел ровным, безэмоциональным светом. — Иык! — от неожиданности испуганно завибрировала Мерида, едва не выронив со своего плеча многострадального полицейского. Её внутренние системы от резкого испуга выдали целую серию протестующих сигналов. — … — Шоквейв ответил ей абсолютным молчанием. Он просто стоял, скрестив манипуляторы на груди, и созерцал эту живописную картину: израненная фемка-беглянка в зеркальной маске, пахнущая кустарным каонским топливом, тащит на себе пьяного в оффлайн офицера патруля. — Ты… ты что тут делаешь?! — первой пошла в атаку Мерида, отчаянно пытаясь вернуть себе самообладание. Шоквейв даже не шелохнулся. Он не был удивлен. Лучшая защита — это нападение? Ну, ладно. Допустим, её процессор сейчас работал по этой примитивной схеме. — Ищу саботажника, — наконец ровно пробасил ученый, и его вокалайзер прозвучал пугающе спокойно в тишине переулка. — Степень твоего неразумия превысила мои самые пессимистичные расчеты. — … Шоквейв медленно перевел взгляд своего единственного окуляра на бездыханный, тихо похрипывающий корпус Баррикейда, свисающий с её плеча. — Использование офицера патруля в качестве соучастника… Нелогично. Нерационально. Опасно. Объясни свои действия, пока Саундвейв не завершил калибровку внешнего периметра, и этот разговор не стал достоянием этой ночи, а моя голова не оказалась на трофейной стене твоего создателя. — Я просто… погуляла, — буркнула Мерида, сильнее перехватывая обмякшие сервоприводы Баррикейда. В её вокалайзере сквозила та самая детская, упрямая интонация, против которой у Шоквейва порой не находилось подходящих логических контрдеструкторов. Учёный мысленно зафиксировал, что от его подопечной действительно… исходит колоссальный терабайт утомления. Её абсолютно нелогичные, хаотичные действия с завидной регулярностью рушили его выверенные графики. Но, если быть до конца честным перед собственным процессором, именно этот непредсказуемый фактор и раскрашивал его беспросветно серые, монотонные будни. Да, её выходки раз за разом держали Шоквейва на мушке у Мегатрона, заставляя его собственную жизнь балансировать на грани полной деактивации, но… в этом был свой, особый исследовательский интерес. Впрочем, спорить сейчас, стоя в сырой темноте переулка, где в любой клик могли активироваться скрытые датчики слежения или пролететь микродроны, было рискованно вдвойне. Устраивать разнос прямо здесь не имело никакого практического смысла. Ругань эффективна лишь тогда, когда она несёт осязаемый результат в финале. Мерида же, к глубокому сожалению Шоквейва, не воспринимала его как реальную, смертельную угрозу, что с её стороны являлось колоссальной, системной ошибкой. Но всё же… она была жива. И её Т-шестерня не сгорела от перегрузки в каонском притоне. Пожалуй, логика требовала порадоваться хотя бы этому тривиальному факту. Развернувшись на гидравлике, Шоквейв коротким, властным жестом приказал ей следовать за ним и повёл беглянку обратно, к скрытым техническим шлюзам Цитадели. Стоило им поравняться с первой же попавшейся на пути ремонтной скамьей у заброшенного КПП, учёный сухо скомандовал: — Сбрось его. Мерида послушно, хоть и с тихим вздохом, сгрузила хрипящего Баррикейда на металлическую поверхность. Полискар лишь что-то невнятно пробормотал про «недолитый куб» и окончательно затих, уткнувшись шлемом в подлокотник. Спасибо, что живой. Оставив копа приходить в себя, они вдвоём пошли дальше по ночным, пустынным улицам Каона. Несмотря на позднее время, город-государство десептиконов не спал до конца: то здесь, то там в вышине мерцали сварочные огни, и тяжело гудели строительные дроны, методично восстанавливающие разрушенные войной ярусы и укрепляющие монолитные стены Даркмаунта. Шоквейв шагал размеренно, его тяжелый шаг эхом отдавался от темного металла мостовой. Мерида шла чуть позади, но то и дело задерживала взгляд на массивных опорных конструкциях, старых, покрытых копотью арках и величественных высотных зданиях. Она завороженно смотрела на эту суровую, угловатую архитектуру древнего Каона, находя в ней грубую, первобытную красоту. Учёный замечал эти заминки, но не торопил её. Он молча притормаживал, давая фемке время как следует насмотреться. В конце концов, спешить уже не имело смысла. Да и ядреный, едкий запах дешевого сверхзаряженного энергона должен был хоть немного выветриться из её вентиляционных фильтров до того, как они пересекут периметр лазарета. Эта ночь медленно возвращалась в свое законное, контролируемое русло. Шоквейв остановился. Его массивная, угловатая фигура замерла на фоне колоссальной полуразрушенной арки, чьи металлические кружева уходили высоко в серое каонское небо. Строительные дроны где-то в отдалении продолжали свой монотонный, мерный стук, но здесь, внизу, воцарилась абсолютная, почти сакральная тишина. Мерида притормозила рядом, удивленно переводя на него взгляд своей единственной здоровой оптики. Едкий запах сверхзаряженного энергона почти полностью выветрился, уступив место привычной ночной прохладе Каона. Ученый медленно повернул к ней шлем. Его единственный оптический сенсор, обычно горевший холодным светом, сейчас мерцал как-то иначе — глубже, интенсивнее. «Я помню момент первичного контакта — фиксацию твоих визуальных данных. Ты возникла в моем поле зрения как статистическая погрешность, как яркая вспышка среди бесконечной пустоты. Образ чистого совершенства, чей код был изначально несовместим с серостью окружающего нас мира. Моя мнимая трусость, моя эмоциональная холодность — это был лишь алгоритм защиты, но ты… ты раз за разом вынуждаешь меня быть кем-то большим. Быть мной. Шоквейвом — не просто функцией Мегатрона, а коном, личностью со своими собственными предпочтениями и скрытыми желаниями. Затем последовали долгие дни изоляции. Настоящая тьма и удушающая тишина заброшенных архивов Кибертрона. Мои системы тогда работали в режиме строгой экономии ресурсов, и твой облик постепенно стирался из оперативной памяти, превращаясь в поврежденный, недоступный сектор, но я все цеплялся за них. Я искренне убедил себя, что ты — лишь фантом, мираж, порожденный критическим перегревом моего процессора. Без тебя мои циклы тянулись в безжизненной, серой пустоте: у меня не оставалось ни божества, ни вдохновения, ни высшего смысла в бесконечном, автоматическом сборе данных. Логика диктовала мне полное забвение. Я не надеялся на повторную синхронизацию с твоим эм-полем. Но системы внезапно зафиксировали твой возврат. Протокол пробуждения. И вот — мой моноокуляр снова, вопреки всему, фокусируется на твоих линзах. Ты здесь. Радом со мной. Наши взаимодействия с каждым новым кликом всё сильнее выходят за рамки любых допустимых погрешностей. Чем теснее наш контакт, тем сильнее дестабилизируется мой внутренний, годами заточенный график. Я отчетливо ощущаю, как в моих нейросетях вновь генерируются импульсы, которые я считал окончательно удаленными, стертыми во время операции — эмпураты. Но это не банальная жажда обладания и не примитивные, базовые алгоритмы механоидной нужды. Страсти без похоти. Нечто… стоящее на много уровней выше. Необъяснимое и не поддающееся моим формулам. Это резонанс, который невозможно измерить существующими приборами, но который нельзя игнорировать. Вся моя хваленая логика терпит сокрушительный крах перед одним лишь твоим присутствием. И в этом поражении — высшая, абсолютная точка моего возрождения.» Мерида снова делает остановку у подножия старых, монументальных кристаллических фигур, которые под первыми лучами звездного света начинают испускать невероятный, ослепительный спектр ярких, переливающихся цветов. Она замирает, завороженно любуясь этим природным чудом Кибертрона. Еще не до конца протрезвевшая, развеселившаяся фемка медленно, едва заметно начинает покачиваться, мысленно прокручивая в процессоре ломаные звуки музыки из своего недавнего вечернего воспоминания в «Яме-8». Разноцветный свет дробится на стыках её брони, а она медленно кружится в этих лучах, отраженных от вековых кристаллов, искренне наслаждаясь моментом уединения среди угасающей каонской ночи. Она оборачивается и смотрит прямо на него. Говорит — с тем самым задорным, чистым смехом, на который способна фемка даже в её нынешнем состоянии, и с обезоруживающе яркой, живой улыбкой. В её уцелевшем взгляде сейчас столько искреннего, неразбавленного тепла, что внутренние сенсоры Шоквейва мгновенно фиксируют аномальный, критический перегрев в районе центрального узла искры. Мерида мягко, нежно зовет его к себе, увлекая в это сияние. «Я могу остановиться». Мерида, слегка покачиваясь, ковыляет обратно к нему на своих поврежденных сервоприводах, пока ученый продолжает стоять неподвижным, фиолетовым столбом, буквально утопая в вязком, тяжелом болоте собственных мыслей. Она подходит уже так близко, что его линза способна различить идеальное, пульсирующее кольцо света внутри её глубокой алой оптики. Можно отчетливо увидеть тончайшие технические полосы и царапины на её лицевой пластине. И почувствовать… Почувствовать её мощное, уникальное магнитное поле. Оно беззвучно прошивает его массивный корпус насквозь. Пронизывая каждую микросхему. «Я должен остановиться». Она берет его за манипулятор, ведет за собой, настойчиво тянет вперед, всем своим существом желая разделить с ним то, что сама искренне считает прекрасным в этом мире. «Я обязан остановиться». Но для него всё истинно прекрасное уже стоит прямо перед ним. Разве может во всей изученной Вселенной существовать формула или объект более совершенный, чем эта нелогичная фемка? «Я должен…» Мерида мягко, доверчиво обнимает его, прильнув израненным корпусом к его широкому плечу, и аккуратным жестом указывает на их совместное отражение в застывшей, зеркальной лавовой породе древней площади. Она полностью опирается на него, наваливаясь своим весом. Доверяет без оглядки, без страха перед его репутацией. Видит в этом одноглазом монстре кого-то гораздо большего, чем он сам способен увидеть в себе в самые светлые циклы. Даже сейчас, глядя на его пугающее, подчеркнуто функциональное уродство в этом черном отражении, Мерида упрямо находит в нем что-то иное. Кого-то, кем он, возможно, для самого себя никогда не являлся и уже не надеялся стать. «… остановиться». Шоквейв отчетливо слышит её тихий, пронзительный смех у самой своей лицевой. Датчики на затылке мгновенно активируются, штатно фиксируя критическую близость постороннего объекта, но те протоколы, что обязаны предупреждать о грубом нарушении личного пространства и потенциальной угрозе, почему-то продолжают послушно молчать. Почему? Потому что она уже давно стала его неотъемлемой частью? Потому что перегруженный процессор теперь классифицирует её присутствие как обязательный, базовый параметр всей жизнедеятельности системы? Как что-то абсолютно неотделимое и… собственное? «Собственное»? «Моя Мерида…» Шоквейв медленно переводит на неё единственный окуляр, и Мерида встречает этот тяжелый взгляд — прямо, открыто, без тени привычного для других страха. Она кокетливо склоняет шлем, теснясь еще ближе, широким округлым бедром качнув в сторону и слегка, шутливо толкнув его бочком в массивный сервопривод. Затем собственническим жестом касается его сильного плеча, заостренными когтями мягко скребя по прочному металлу его темной нагрудной брони. Фемка тихо смеется, видимо, наивно полагая, что её тонкие когти способны вызвать в этом бронированном колоссе хотя бы подобие щекотки. А Шоквейв просто не может — и больше не хочет — совершать над собой это ментальное насилие. Ей позволено всё. «Моя Мерида…» И она снова делает этот шаг — наперекор всем расчетам, всегда на шаг впереди. Мерида уверенно берет его широкую, тяжелую ладонь, мягко, но настойчиво сплетая их пальцы в прочный замок. Это простое прикосновение удерживает его в физической реальности надежнее, чем любые якорные протоколы Цитадели. Фемка снова переводит взгляд на их совместное отражение в застывшей породе. Шоквейв послушно следует за её движением, устремляя единственный багровый окуляр вперед, в глубь черного глянцевого камня. «Ты — юная, ослепительная, достойная всех мыслимых благ этого мира. И я — массивный, изломанный ученый, стоящий сейчас рядом и не заслуживающий ни одного квинта из того чистого тепла, что ты так щедро мне даешь». — Хочу запомнить нас именно такими, — тихо, но отчетливо улыбается Мерида, прижимаясь к его темно-фиолетовому плечу еще теснее, словно пытаясь полностью слиться с его магнитным полем. — Красивыми. Счастливыми. У него нет подходящих слов для ответа. Его вокалайзер, привыкший к сухим научным терминам и военным докладам, сейчас бессилен. Но ей они и не нужны — Мерида всегда обладала удивительной способностью читать его между строк программного кода, видеть сквозь наслоения тяжелого времени и понимать его истинную суть гораздо лучше, чем он сам понимал себя порой. — Да, — шепчет Мерида, словно улавливая его внутренний немой вопрос. Прикрыв уставшие, подернутые пьяной дымкой линзы, она уютно кладет шлем на его нагрудную броню. — И я тебя люблю. Тяжелые пальцы ученого заметно дрогнули в её хватке. Системы выдали резкий каскад предупреждений о нестабильности пульса Искры. Превозмогая системный ступор, Шоквейв неуверенно, но крепко сжал её широкую, но изящную ладонь, найдя в глубине своего процессора пугающую смелость и глупую, абсолютно нелогичную с точки зрения науки тупость на это ответное действие. Смотря на их хрупкое, призрачное отражение в черном зеркальном камне, среди разноцветных отсверков каонских кристаллов… Шоквейв ловит себя на мысли, что он тоже отчаянно хочет навсегда запомнить это мимолетное мгновение. Запереть его в самый защищенный, недоступный для внешнего мира сектор своей памяти. Подальше от войны, от Мегатрона и от ледяной неизбежности грядущих циклов. Но этот клик мимолетной слабости не мог длиться вечно — безжалостная жизнь брала свое. Шоквейв отчетливо понимал, что он должен вернуть её в медотсек и дать системам необходимое время на полноценное восстановление. Риск обнаружения рос с каждой секундой. Ученый мягко, но настойчиво повел её обратно к скрытым коридорам Цитадели. Мерида послушно шагала рядом, её сервоприводы слегка заплетались, но она продолжала тихо, почти шепотом напевать мотив той ломаной подземной музыки. Иногда она забавно подтанцовывала прямо на ходу и негромко смеялась своим мыслям, но его широкую ладонь так и не отпустила до самых дверей лаборатории. Вернувшись в знакомые стены медотсека, Шоквейв не стал задавать лишних вопросов и устраивать допросы. Мерида с тяжелым, усталым вздохом опустилась на ремонтную платформу, с наслаждением вытянув затекшие и гудящие от долгой ходьбы сервоприводы. За её спиной тут же послышалась мерная техническая возня: Шоквейв, не теряя времени, принялся устанавливать дополнительные фиксирующие опоры в области её поясничного крепления, стремясь максимально снизить нагрузку на поврежденный каркас фемки. После того как действие каонского энергона пошло на спад, физическая боль вернулась. Она никуда не ушла — оставалась терпимой, но изматывающей, заставляя датчики Мериды мигать предупреждающим желтым светом. Процесс регенерации поврежденной протоформы отзывался чудовищным, сводящим с ума внутренним зудом и спонтанными внешними микро-разрядами статического электричества на броне, а внутри корпуса всё словно прошивали тонкие, раскаленные иглы. Шоквейв с тихим, сухим щелчком вскрыл герметичную упаковку новой тонкой защитной пластины. Чисто механическим, отработанным до автоматизма медицинским жестом он аккуратно взял Мериду за подбородок и плавно повернул её лицевую пластину к себе. Она слегка вздрогнула от неожиданности, но послушно наклонилась ближе, позволяя ему заменить временный серебряный щиток, закрывавший мертвую, выжженную правую оптику. Его длинные, заостренные фиолетовые пальцы на мгновение задержались на её подбородке, проверяя плотность прилегания обновленного сегмента к пазам, и только в эту самую секунду Шоквейв внезапно осознал пугающую, оглушительную интимность своих действий. Так близко он не видел её уже очень давно. Расстояние между их лицами сократилось настолько, что чувствительные сенсоры ученого без труда улавливали мерный гул её внутренних систем, циркуляцию энергона и едва заметную вибрацию работающих топливных насосов. Это было слишком… чуждо, слишком иррационально для его холодного, математического процессора. Слишком правильно и, одновременно, пугающе неправильно с точки зрения десептиконского устава. Мерида нарушила его ментальное оцепенение первой. Наперекор его замершим алгоритмам, она доверчиво потянулась к нему всем корпусом, тесно обнимая за мощную шею и мягко прижимаясь шлемом — виском, к его широкому честплейту. Прикрыв свою единственную уцелевшую оптику, фемка замерла, полностью растворяясь в этом моменте и чутко вслушиваясь в его скрытый внутренний ритм. Даже тяжелая, глубокая пульсация его Искры за бронированной грудью казалась ей сейчас воплощением абсолютного, незыблемого спокойствия. В этом ритме для Мериды было всё, чего ей так не хватало в последнее время: непреклонная сила, абсолютная надежность и… дом. Место, где её наконец-то никто не пытался сломать. — Я боялась, что мы больше никогда не увидимся… — тихо, едва слышно призналась она, и её вокалайзер предательски дрогнул на последнем слове, сорвавшись на тихий свист. — Я не могу без тебя. Кто угодно… только не ты. Шоквейв, почти боязливо, словно страшась грубым движением разрушить хрупкость и святость этого момента, так трусливо и неуверенно, не смотря на многомиллиардный опыт жизни, абсолютно неумело и медленно обнял её в ответ. Это было его негласное, самое честное признание — он разделял и чувствовал каждым своим байтом процессора её слова. Его объятия стали чуть крепче, увереннее, чем он когда-либо позволял себе прежде за все циклы их знакомства. Он бережно склонил тяжелый шлем, краем своего багрового моноокуляра касаясь её макушки. Не так ужасно оказывается… Шоквейв бы задумался о ранее когда-то сказанном, что «трансформеры — не социальные существа». Вероятно, он ошибался. Потому что быть вдвоем кажется ему куда лучше, чем быть одному. Через её израненный корпус к нему непрерывно передавалась мелкая, частая дрожь. Она плакала — не только тихими, ломающимися звуками, но и всем своим существом, выпуская весь накопленный, удушающий спектр ужаса и страха через свои электромагнитные поля. Эти невидимые, живые волны буквально обволакивали его собственные системы, заставляя всю его фиолетовую броню резонировать в такт её пережитомугорю. Она содрогалась в его руках, всхлипывая вполголоса, и для него — ученого, привыкшего препарировать чужую боль на операционных столах, — это зрелище сейчас было… абсолютно невыносимым. — Я — здесь, — ровно, но с непривычной, глубокой мягкостью отозвался он, глуша внутренние сигналы тревоги. Чуть согнув массивные пальцы и тщательно, до миллиметра контролируя движения, чтобы спрятать смертоносную остроту своих когтей, Шоквейв осторожно коснулся её лицевой пластины, бережно стирая излишки влаги. Его широкая ладонь плавно скользнула по гладкому металлу её затылка ниже, к спине, на мгновение замирая между сложенными, подрагивающими крыльями альт-формы в успокаивающем, мерном поглаживании. Он убаюкивал её, прижимая к своей груди так, словно пытался защитить от всей остальной Вселенной. «Здесь. Просто здесь.» Эта ошеломляющая близость, это чистое тепло и абсолютное, безусловное взаимопонимание казались чем-то запредельно редким, почти невозможным для таких суровых созданий войны, какими были десептиконы. А для него — безэмоционального палача и каонского ученого — в особенности. Словно из десятков тысяч живых ботов по всему Кибертрону Вселенная милостиво указала ему на ту единственную, что продолжала искренне ценить его вопреки всему. Вопреки его мрачному прошлому, его функциональному уродству и тому, какие ужасные вещи он мог совершить ради дела фракции в будущем. Но чем он, порождение холодной, безжалостной логики, вообще мог заслужить подобное счастье? У него не было ответа на этот вопрос. «Я должен остановиться. Я не должен поддаваться импульсам искры. Я не могу проиграть своей же программе, но…» Единственный окуляр Шоквейва тускло мигнул в полумраке медотсека, отражаясь в её серебристой броне. «Но быть побежденным тобой кажется мне победой». И в этом сокрушительном, окончательном поражении перед лицом её любви он впервые за миллионы лет чувствовал себя абсолютно свободным. Почти счастливым. Живым.