Мрачно-солнечные будни

Everything is grey His hair, his smoke, his dreams And now he's so devoid of color He don't know what it means And he's blue And he's blue

Юнги стоит на мосту, опираясь на тонкие перила. Они прочные, на самом деле, но Юнги больше не доверяет ничему, что раньше считал прочным. Сигарета в руке дотлевает почти до самого фильтра, и он стряхивает пепел, одним щелчком отбрасывая его куда-то вниз. «Долго будем стоять?» — Нет, все, идем, — кивает Юнги, засматриваясь на летящий вниз остаток сигареты, пока он не становится слишком мелким и неразличимым на фоне волн реки под мостом. Юнги улыбается, глубоко вздыхает и пихает руки в карманы, разворачиваясь. — Зайдем в цветочный? «Если хочешь.» — Хочу, — Юнги поднимает воротник серого пальто и кутается от порыва ледяного ветра. Серые волосы неприятно лезут в глаза, а изо рта вырывается серый пар. Все серое. В ближайшем цветочном магазине он покупает какие-то синие цветы, которые разбавляет огромным желтым, с улыбкой пихая его в самый центр импровизированного букета. Несколько раз, стоя на кассе, оборачивается в сторону выхода, закусывая губу и помахивая рукой. Ловит удивленные взгляды продавщицы и утыкается носом все в тот же серый воротник. «Это выглядит странно.» — Моя жизнь уже давно стала странной, — Юнги ерошит волосы пятерней, прикрывая глаза и представляя яркую улыбку, сопровождающую слова собеседника. Останавливается, прижимая к себе букет и исподлобья глядя на высокую железную ограду. «Мы почти пришли.» — Я чувствую, — кивает Юнги, перешагивая через входной порожек. «Что?» Юнги останавливается возле очередной ограды, уже поменьше. Распахивает створку и идет вдоль длинного ряда серых памятников, пока не затормаживает у одного конкретного. — Отчаянье, — хмыкает он и садится на голую грязную землю, наплевав на светлое пальто. — Привет. Он протягивает руку, кончиками пальцев касаясь холодного мрамора, и ему кажется, что с той стороны что-то легко кольнуло в ответ. Вытирает нос рукавом и встает на колени, чтобы потянуться и положить под постамент яркий букет.

***

— Какой цвет ты не любишь больше всего? — спрашивает Хосок, не отрывая взгляда от окна. Юнги поджимает губы, задумывается на минуту и выдает, выдыхая горький дым: — Вот этот, наверное, — он тычет пальцем в густое облако, и Хосок с демонстративным кашлем размахивает ладонью, рассеивает, и открывает шире окно. — Серый?

***

Жизнь Юнги становится серой почти полгода назад, и все полгода он ведет разговоры, слабо понимая, сам ли с собой или правда есть собеседник. У собеседника, как ему кажется, синий силуэт. Едва заметный образ, который словно расплывчатая голограмма — подуй — исчезнет. Но Юнги не дует — подпитывает себя тем, что все еще не принимает и продолжает разговаривать. Он привыкает к косым взглядам на улице, когда идет из магазина или на работу, продолжая рассказывать какие-то истории и улыбаясь на фразы, которые выдает голограмма. Все еще продолжает выбирать фильмы на двоих и даже пиццу заказывает большую — по привычке. Голограмма грустно смотрит в ответ и качает головой, а Юнги больше и не надо.

***

«Ты редко приходишь.» — Я думал заглянуть еще на той неделе, — морщится Юнги, — но сам помнишь, свободного времени не так много. «Не помню.» Юнги удивленно качает головой, хмыкает, сетуя на забывчивость, открывает рот — хочет возразить, но останавливается после четких чужих слов в голове. «Юнги, где мы по-твоему?» И он озирается растерянно, словно не понимая, как тут оказался. Вытягивает шею, вчитываясь в имя на памятнике, и открывает рот еще шире — словно задыхаясь, но не понимая, что сказать. Жизнь Юнги стала серой почти полгода назад. Почти полгода он ведет бессмысленные разговоры. Сегодня состоялся последний их диалог.