Мрачно-солнечные будни

You're my tear You're my you're my tear You're my fear You're my you're my fear What more can I say You're my

Приглушенный свет ночника мягко освещал комнату и кресло в углу. Юнги укутался в рубашку, которая была ему велика на пару размеров, нервно побарабанил пальцами по колену, закинутому на другую ногу. Откинулся на подлокотник, повернул голову ко входу в комнату. — Не пройдешь? — А можно? — Тебя уже все равно впустили, — Юнги постучал пальцем по губе, усмехнулся в ладони и отвернулся к окну, — спасибо Намджуну. — Я… Не знаю, что сказать. — И зачем пришел? — Извиниться. Хосок приближался с каждым словом. Опустился у кресла на колени и протянул руку к лицу Юнги. Сжал в кулак в последний момент, когда заметил внимательный прищур, отдернул, словно мог обжечься. — Я совершил самую большую ошибку, — прошептал, почти не шевеля губами. Юнги засмеялся, смахивая несуществующие слезы. Развернулся, садясь ближе, и положил ладонь на взъерошенные волосы Хосока. «Расставание приносит мне слезы Даже не замечаю, как они расцветают вокруг глаз» — Ты — моя самая большая ошибка в принципе, — дернул он губой, и Хосок уткнулся подбородком в его колено, пряча взгляд обивке кресла. Медленно прошелся пальцами по руке, остановился во впадинке локтя, скрытой плотной тканью рубашки. Его рубашки. — Носишь, — хмыкнул он. Юнги пожал плечами. — Больше ничего не осталось, — он оттянул ворот и дернул головой в сторону шкафа. — Только она и какая-то футболка. Зеленая. — Я даже помню, какая. — Я тоже, — беззвучно прошептал Юнги. Тишина, воцарившаяся в комнате, била по ушам громче колокола. Хотелось много чего сказать. Въебать изо всех сил, размазать всю боль по чужим щекам, схватить за шею, сдавить пальцы, чтобы понял, как тяжело дышать ему было в одиночестве. Он не был одинок в буквальном смысле слова, после того, как Хосок уехал. Пара месяцев, но эта внеплановая поездка поставила под угрозу их отношения, и он не может себя винить за то, что они не справились с этим. Последнее, что ему написал Хосок несколько недель назад — что жалеет, что хочет поговорить, что нахуй ему все это без него не нужно, а он… Он просто не ответил, так и не определившись, нужно ли ему это все. «Льются слова, которые я не мог сказать Долгая любовь струится по моему лицу» Как оказалось — нужно. Он понял это, увидев Хосока на пороге своей комнаты, но язык не поворачивался сказать такое нужное сейчас «останься». «Я скучал». «Ты мне, блять, нужен!» Телефон завибрировал, скатываясь с подлокотника прямо на колени, и он подвинулся на кресле, словно зажавшись в угол. Ответил на сообщение от коллеги, зачем-то зашел в контакт Хосока на телефоне, боковым зрением заметив, что Хосок косится на экран. — «Fail», серьезно? — Хосок не смог сдержать нервного смешка, и Юнги фыркнул. — А чего ты ожидал? Я уже сказал, ты — моя самая большая ошибка. Он отбросил телефон на стол с размаха, перегнувшись через Хосока, и не успел вернуться в удобное место — оказался зажатым в крепких руках и не смог вдохнуть — от неожиданности, боли, по новой окутавшей каждую клетку тела, и от предательски забившегося сердца, мешавшего адекватно мыслить сейчас. — Прости, — выдохнул Хосок в шею. — Юнги, прости, прости, блин! Руки помимо воли поднялись на уровень глаз за его спиной. Он неловко притянул к себе Хосока и легонько, решаясь, провел пальцами по его плечам. — А нужно оно тебе, прощение это? Хосок молчал — понимал, что заслужил, на самом деле, и слова в ответ предъявить не мог. Юнги зажмурился и сдался, обнимая и вжимаясь губами в такое чужое-родное плечо. Шее стало щекотно, и он понял, что это слеза, только после того, как капля скользнула за шиворот одновременно с всхлипыванием под ухом. — Да ты серьезно? — с улыбкой шепнул Юнги, боднув его щеку. Хосок энергично закивал, повернул голову, открыл рот, чтобы что-то сказать, и Юнги впечатался в него поцелуем, опережая. Губы у Хосока были привычно теплые, и соленые от слез. Он прижимал его к себе, вытирая щеки большими пальцами, вел губами по влажному следу и шептал какой-то успокаивающий бред — он бы и сам не вспомнил, что нес. Разве важно сейчас, что случилось уже черт знает сколько времени назад? Важна рубашка в черно-красную клетку, которую он нашел уже после где-то за кроватью. «Я не хочу слушать об этом Я был так напуган Потому что мне начинает казаться Что я вообще никогда не любил тебя, ни разу» Важна зеленая футболка, которую так любил Хосок. Любил, но почему-то именно ее оставил в шкафу. Юнги смеялся тогда, вытирая злые слезы и стирая кровь с кулаков, сбитых о дверку этого же шкафа этой же самой футболкой. Застирывал тут же, чтобы не осталось следов, сушил, гладил и неизменно укладывал обратно, опять же хер знает зачем. Его Хосок тоже вроде как любил, но оставил в холодной комнате, как и любимую футболку. Юнги поморщился, отбрасывая бред из головы. Хосок был рядом. Хосок нервно целовал, выбивая все плохое, что он надумал за долгие недели разлуки, и сейчас уверенно возвращался в его жизнь, как лампа освещая и прочно укрепляясь внутри. — Все будет хорошо, ладно? — шептал Юнги, сев за спиной Хосока на кресле и прижимая к себе. Продолжал бездумно водить по груди кончиками пальцев, задерживаясь над сильно бьющимся сердцем. Ощущал каждый его стук и вдыхал знакомый запах от волос. Вытянулся, прижимаясь губами к шее где-то сбоку, и Хосок рвано выдохнул в несколько заходов. — Все будет хорошо, — согласился, едва дыша, и Юнги в очередной раз провел ладонью по его щеке, стирая влажные следы. «Ты моя слеза Что еще я могу сказать?»