Мрачно-солнечные будни

Включить камеру — это же так просто. Просто нажать на одну-единственную кнопку, по которой уже елозит курсор мыши, подождать три секунды, пока идет обратный отсчет до начала записи, и все. Камера — не бумага. Выдержит все и чуть больше. Видеозапись потом, конечно же, отправится в закрытую и запароленную папку с уже тремя такими же файлами — не совсем такими по содержанию, но с общей сутью — и, естественно, останется там запыленная виртуальным мусором. Никто и никогда не узнает об этой его слабости. Никто и никогда. Юнги думает так, пока в общий чат Хосок не скидывает пару сообщений о том, что… Юнги проговаривает это на камеру и яростно трет щеки, потому что выбивает настолько, что телефон с размаху летит в стену. Юнги, в общем-то, тоже, за телефоном, потому что гаджет-то точно не виноват, его жалко. И Юнги себя жалеет вместе с телефоном. Произносит это же на камеру и тут же порывается все к черту удалить, потому что вообще какого хера? Жалеть себя, в принципе испытывать жалость — да ну в задницу. Нет. Нет. Никогда. Да кого он обманывает? Нет, он искренне рад за человека, которого… Нет, не так. Он рад за лучшего друга. Кивает на камеру, улыбается и желает прекрасного будущего с молодой женой. Кто порадуется больше, чем самый близкий человек? У Юнги это Хосок, и он верит, что сам таковым для него является. Если ему нужна поддержка — он ее даст. В той мере, в которой нужно. — Ты прости, что я так вот… Прерывисто это все, несобранно как-то, просто это все так… Неожиданно? — он прячет лицо в ладонях с широко расставленными пальцами. Молчит долго, поднимает голову и смотрит в камеру, выглядывая из-за руки. — Я просто хочу, чтобы ты знал, — снова вздыхает, уже сотый раз за вечер, и в тысячный, наверное, смахивает с лица высохшие слезы. Он впервые за долгие годы чувствует такой эмоциональный накал. Любить кого-то, кто рядом с тобой, пусть и молча, незримо и словно бы тайно — это одно. Любить — любить так сильно — когда этот кто-то по факту свободен. Любить кого-то, кто через пару недель будет носить кольцо на пальце — сейчас это кажется намного больнее, и он даже не может привести никакого сравнения, чтобы описать эту боль. Возможно, он просто перестает чувствовать что-то кроме. Кажется, что даже волосы болят просто от того, что он на данный момент делает. Он весь — сплошная боль. Сколько раз надо повторить это слово, чтобы стало легче? — Я хочу, чтобы ты знал, что я рядом буду. Всегда. С тобой. Я люблю тебя, Хосок. Очередной щелчок мышки останавливает запись. Юнги чувствует, как горят натертые щеки, чувствует, как тяжело дышать заложенным носом — он очевидно опух, но разве сейчас есть дело до того, как он выглядит? П-ф-ф, бред такой. Мысли о предстоящей свадьбе Хосока тоже кажутся бредом. До этого известия никто и не думает, что у него может быть что-то серьезное. Ошибаются, очевидно, все. Юнги сворачивает все активные окна на рабочем столе, заворачивается в плед на диване и утыкается носом в подушку. Телефон мигает индикатором, показывая входящие сообщения, но пошевелиться сейчас — что-то из ряда вон выходящее. У него должно быть хоть что-то комфортное, и пусть это не теплые объятия, а всего-лишь холодный плед — его нет сегодня ни для кого. С этой мыслью он засыпает, проваливаясь в спасительное забвение на хрен знает сколько. Окон в этой комнате нет, и он даже не может понять, сколько прошло времени, во сколько он в принципе отрубается и… «… что я так вот…» — он слышит свой собственный голос, искаженный колонками. Леденеют все внутренности, сердце пропускает удар, и руки, кажется, отнимаются от сильнейшего испуга. Он не выключил запись? Что вообще происходит? Одновременно с этим он слышит легкое поскрипывание стула, когда кто-то сидящий на нем откидывается на спинку. Громкий прерывистый выдох и оглушающий удар кулаком по столу. — Пиздец, — голосом Хосока. «Пиздец», — проносится в голове Юнги, и он боязливо поджимает к себе ладони с зажатым пледом. — Я знаю, что ты проснулся, — Юнги поднимает на него глаза, а Хосок даже не смотрит в его сторону. Пялится в монитор, на котором на весь экран развернуто то самое видео. — Я… Хен. Хен, блять, это… Размытый силуэт Хосока подносит к волосам ладони, выпрямляется на стуле и ерошит аккуратно уложенные пряди. Не отнимая пальцев от головы, облокачивается на стол и шумно выдыхает, прикрывая ладонями глаза. Юнги все еще молчит — просто не знает, что сказать — когда тот поворачивается к нему и молчаливо, одним взглядом просит отреагировать хоть как-то. Юнги знает этот взгляд, знает Хосока, считывает каждое его движение мышц на лице и безошибочно угадывает невысказанное слово и невыданную эмоцию. Он молчит, просто прикрываясь пледом как щитом, пожимает робко плечами и садится, спуская на пол ноги. — Я не буду извиняться за это, — обрубает он, отводя лицо в сторону. Чуть резче, чем надо, он чувствует это по тому, как ударила шею сережка, свисающая с уха. Трет след на коже, шмыгает носом и все же решается посмотреть перед собой — прямо в глаза Хосока, который придвигается к нему на стуле, болезненно закусывая губу. — Четыре года, — шепчет Хосок, с каждым словом повышая голос. — Четыре долбаных года, Юнги! Ты кретин, ты полный кретин, ты знаешь? — Что ты хочешь от меня сейчас? Тебе мало того, что ты услышал? — Юнги почти срывается на крик. — Я не собираюсь отказываться от своих слов, если по какой-то тупой причине ты узнал об этом. Я не собираюсь вставлять тебе палки в колеса, если ты боишься этого. Ты что вообще тут делаешь, что тебе нужно от меня? — Ты!.. — Хосок подскакивает с насиженного места. Измеряет комнату шагами, почти доходит до дивана и словно упирается руками в прозрачную стену, останавливаясь в полушаге. Садится на корточки и заглядывает в глаза снизу вверх. — Ты обо мне вообще подумал? Что мне с этим делать, мне как жить теперь спокойно? — Полагаю, счастливо и в браке, — зло и обреченно хмыкает Юнги. — Ты слышал достаточно, — напоминает он. — И я правда не буду ничему препятствовать. — Дурак, — беззвучно шепчет Хосок, обнимая себя за плечи. — Я думал, мне кажется. Думал, насколько это неправильно, смирился, понимаешь? Юнги не понимает, что он хочет сказать. Не понимает или боится принять желаемое за действительность, а Хосок раскачивается перед ним, глядя на его колени, смотрит полными слез глазами и затыкаться, по-видимому, не собирается. — Я когда с ней познакомился, постоянно с тобой сравнивал, — улыбается в свой локоть и пытается посмотреть на Юнги, но взгляд как будто отсутствующий. — Какой кофе пьет, как улыбается, как злится. И все не то. Нормально, правильно, охрененно, но не то, понимаешь? Я… Иди ты к черту, Юнги, просто… — Замолчи, — шепчет Юнги. — Дай мне… — Замолчи! — он кричит, закрывая уши, а в голове набатом бьется «иди к черту». Он с силой жмурится и резко встает, отбрасывая плед в сторону, рывком поднимает Хосока к себе. — Я не попрошу это забыть. И отреагировать на это — тоже. Но я сейчас тебя поцелую, — он вышептывает в сжатые губы Хосока, — и единственное, о чем почти молю — не отталкивай. — Никогда, — Хосок прижимается к нему губами и надолго задерживается, пока вытянутая шея Юнги не устает от не слишком удобного положения. — Где ты раньше был? — Здесь, очевидно, — он обводит комнату руками. — Это должен быть ты, — Хосок утыкается лбом в его лоб, и Юнги почему-то кажется, что рубашка мокрая от его слез. — Это всегда должен был быть ты. — Еще не поздно… — Никогда не поздно.