Мрачно-солнечные будни

Это сперва даже не похоже на стон. Громкое дыхание, которое оглушает хуже колокола, бьет по ушам, возбуждая все нервные окончания. Хосок ведет языком вдоль линии челюсти и едва ощутимо прикусывает кожу на подбородке, и Юнги почти задыхается от нахлынувших эмоций. Язык Хосока — шершавый, влажный, он совершенно точно знает, где и как провести. Его губы, кажется, созданы только для того, чтобы так идеально укладываться в ямочку под ухом, чтобы потом бесшумно на выдохе спуститься ниже и зацепить адамово яблоко. Хосок почти не разжимает губ, когда надавливает языком на местечко, где у Юнги отзывается бешеной пульсацией. Дразнит, зажимая зубами, и дует холодным воздухом. Слизывает широким движением мурашки и толкается тут же еще сильнее. Юнги любит все, что делает с ним Хосок, потому что он считывает каждую ответную реакцию. Совершенно и так правильно оглаживает его плечи, пока Юнги короткими ногтями цепляется за его волосы. Не говорит ни слова, когда он тянет сильнее нужного — точно знает, что так надо обоим. Хосок в нем это тоже любит — то, какой он открытый, когда они остаются наедине. Только вдвоем. Только с ним. Когда Юнги пятками упирается в его поясницу, растягивается на смятой простыни и прикрывает глаза, подавляя рвущийся стон, Хосок едва сдерживается, чтобы не отстраниться и не насладиться этим дольше. Он иногда задается вопросом, так ли это правильно, быть настолько эгоистом — он видит в глазах Юнги если не зависть, то желание сделать так же хорошо и ему, Хосоку. И тут же одергивает себя и произносит вслух, что он уже, уже делает. Юнги жаден до его прикосновений. После знакомства с ним Хосок долгое время думает, что Юнги — гаптофоб. Даже пытаясь привлечь к себе внимание, он тут же отстраняется, не давая поймать себя в объятья. И Хосок принимает его эту сторону долгое время, наблюдая за его поведением с другими людьми. Только спустя несколько безмерно долгих для обоих недель, Юнги признается — он невероятно хочет его прижать к себе, ловит удивленный вздох и смущенную улыбку, когда Хосок в приглашающем жесте раскрывает руки. — Все хорошо? — шепчет Хосок в доверчиво подставленную шею, и Юнги кивает, с прищуром сообщая, что гаптофобом никогда не был. — Но я думал… — Я просто не люблю, когда меня трогают, — Юнги бодает его нос в ответ, прижимаясь сильнее. Тактильный голод утоляют долго оба. Будучи рядом, скучают по прикосновениям, и даже сидя бок о бок за столом касаются оголенных участков тела. Потому что могут, потому что так надо. Первый, совсем не робкий поцелуй, инициатором которого становится Юнги, позволяет наконец с шумом и облегчением выдохнуть обоим. Немного злой, кусачий, с прикушенной губой и тонкой ниточкой слюны между, когда от заходящегося в стуке сердца сводит дыхание и ведет голову с такой силой, что стоять невозможно. Хосок, притягивая его к себе, обхватывает его голову и жадно вдыхает запах шампуня и едва уловимый — сигарет, и Юнги старается не прокусить губу до крови, улыбаясь и прижимая к груди раскрытую ладонь. Соседи ненавидят, когда Хосок кусается, потому что это обожает Юнги. Все потому что зубами он может сделать так же хорошо, начиная от поглаживаний и заканчивая укусами в ключицу, шею, спускаясь до живота и цепляя резинку белья. Когда Хосок впервые стягивает с него трусы без помощи рук, Юнги не может отвести от него взгляда, а Хосок только оставляет звучный поцелуй на щиколотке и языком ведет тонкую линию вдоль ноги до поджавшейся мошонки. Юнги не может винить своих соседей в нелюбви к ним. Он бы и сам, наверное, не рад был, если бы по соседству с ними появилась похожая пара. Каждый вечер клятвенно обещает себе, что восстанет после сна чуть раньше и замажет укусы на плечах и шее, чтобы избежать осуждающих взглядов, но каждое утро вплетает пятерню в отросшие волосы, рассматривая себя ближе перед зеркалом, выгибает шею, натягивает кожу и со смехом смотрит на багровые следы. Констатируя, что они опаздывают, Хосок пару раз пытается призвать его к разуму, предлагая свою помощь, но Юнги только сильнее натягивает кепку на глаза, демонстративно глядя на время. Хосок однажды долго молчит, бросая украдкой быстрые взгляды, но Юнги не был бы внимательным хеном, если бы не понял, что с тем что-то не так. После долгих отпираний, Хосок садится напротив него на диване, скрещивает ноги и локтями упирается в свои же колени. — Ты никогда не думал, — пожевав губу, начинает он, — что будет, когда это пройдет? — Юнги вместо ответа приподнимает бровь, глядя куда-то ниже его груди. — Голод, скажи, что ты тоже это чувствуешь. — Чувствую, — Юнги соглашается, всем видом показывая, что это самый глупый вопрос, который он когда-либо слышал. — Это же очевидно, нет? — Да, — Хосок выдыхает, но продолжает хмуриться, и Юнги, который после неожиданного вопроса решает проявить чуть больше выдержки, сдается: разворачивается к нему спиной и усаживается между ног, деловито раздвигая его ступни и заваливаясь на него. Хосок тут же льнет ближе, поддерживая плечом его грудь и пальцами впиваясь в кожу на боках. — Синяки останутся, — урчит Юнги. — Ты против? — Хосок тыкается носом в его шею и беззвучно чмокает туда же. — Я — нет. А ты дурак, раз думаешь о подобной фигне. — Возможно, — тянет Хосок, тут же ухмыляясь. — Но я твой дурак. — Мой дурак, — исправляется Юнги. Сползает ниже в его объятьях и заглядывает в лицо снизу вверх. Тянет руки, наклоняя к себе за шею, и ворчит: — Иди сюда. Соседи ненавидят, когда Хосок кусается, потому что это обожает Юнги. Но еще больше они не любят, когда кусается Юнги, потому что Хосок до его прикосновений еще более жаден.