Мрачно-солнечные будни

Лбом ко лбу, кожей к коже. Так рядом, так близко, почти вплотную. Прижаться еще теснее, чтобы и ладонь не просунуть между, потому что так надо. Потому что только так из головы можно вытравить ядовитую мысль о помолвке, растворяясь в таком нужном сейчас прикосновении. Юнги хочет, чтобы ему было больно, потому что это доказывает раз за разом разбивающемуся сердцу, что Хосок с ним. Юнги хочет, чтобы до синяков и царапин, потому что знает, что оба творят херню, о которой потом никто не пожалеет. Юнги хочет, чтобы Хосок остался с ним. И Хосок вечер за вечером остается, уходит только после того, как Юнги окончательно срубает. — С этим надо что-то делать, — говорит Хосок, наматывая на палец прядь волос из челки Юнги. А у Юнги внутри все рушится, несмотря на внешнее спокойствие. Он прикрывает глаза, ссылаясь на усталость, и ждет продолжения. — Я не знаю, что мне делать. В темноте комнаты напряжение, кажется, искрится цветными бликами. Юнги с легким раздражением принимает начало такого сложного для обоих разговора. Он старается расслабиться под одеялом, но когда Хосок замолкает, ему кажется, что сердцебиение слышно слишком громко. — А чего ты хочешь? — лениво отзывается Юнги. — Спокойствия, — выдыхает Хосок, закладывая руки за голову. — Это не ко мне, ты же знаешь, — Юнги маскирует тревогу и начинающуюся панику усмешкой, все так же делает вид, что ему легко дается разговор, но он уверен, что Хосок все понимает, а это наигранное равнодушие, скорее, для самого Хосока, а не для Юнги. Потому что тому и так несладко приходится, Юнги в один момент почти рушит весь его жизненный уклад, и винить в том, что тот в одночасье запутался, у него просто нет никакого права. Вина Хосока лишь в том, что не сдержался под наплывом эмоций. Юнги и представить не мог, что его чувства взаимны, с той только разницей, что Юнги любил четыре года. Хосок — почти всю жизнь. В каком-то смысле ему даже легче, он привык держать в себе свои чувства, и Юнги с ужасом может представить, как несладко тому приходилось все это время. Мысли о том, как страдал сам, он в расчет не берет. Когда близкому человеку больно, собственные мучения почему-то отходят на второй план. Юнги готов разорваться от дикого желания исчезнуть из жизни Хосока, чтобы избавить того от переживаний: у Хосока невеста, у Хосока почти семья, и у него любимый и любящий Юнги под боком, который нихрена не делает легче — Юнги кривится, ставя себя на его место и понимая, что в таком случае выбора бы даже не стояло. Хосок всегда номер один. Хосок всегда первый — первый друг, первый краш, первый любовник и первый, кто узнает о его чувствах. Это логично, это правильно. Это Хосок. — Ты не прав, — качает головой Хосок и трет глаза устало. — С тобой спокойно. Мне. Мне хорошо здесь, с тобой, и когда ты рядом — я уверен, что так и должно быть, потому что я фактически дышу тобой, — он переходит на шепот, притягивая к себе Юнги и щекоча его губы своим дыханием. — Громко, Хоби, — морщится Юнги. — Это так, — он настаивает, — я повторю это еще раз, если надо. — Что ты собираешься делать? Хосок мгновенно отстраняется, и Юнги разочарованно проводит пальцами по губам, где еще скользит фантомное дыхание. — Я ненавижу выбор, — Хосок садится на кровати, спустив ноги вниз и опираясь головой на упертые в колени локти. — Какой же я, блять, трус, — он качает головой, и Юнги прижимается к нему со спины. — Мне совсем не нравится перспектива быть чьим-то выбором из нескольких вариантов. — А чего ты хотел, ставя меня в такое положение, Юнги? — Ты любишь ее, Хоби? — Я… Я не знаю, хен. Это слишком для меня. Все это — слишком. Я знаю, что не хочу причинять ей боли, и я… — Хосок трет щеки кулаками, зло кусает губы — Юнги никогда не видел его в таком состоянии. Это. Больно. Хосок поворачивается к нему всем корпусом, обхватывая за плечи и вжимаясь в губы своими. — Будь сверху сейчас, пожалуйста. Внезапно для Юнги, но он его понимает в какой-то степени. Быть сверху, дать отдохнуть от мук выбора и принять на себя доминирующую роль — если это позволит Хосоку выдохнуть в его крепких руках, то Юнги готов взять на себя это и даже больше. — Как пожелаешь, — Юнги ловит его губы, прикусывая легко и слишком мягко, и надавливает между ними языком, заставляя углубить поцелуй. Хосок сейчас — кусок пластилина, лепи что хочешь, и Юнги растягивает медленно, слизывая влагу со щек и вгрызаясь в его шею, несмотря на запрет. К черту. Юнги решительно толкается в него, сжимая пальцами горло, на грани с болью выбивая стоны из наконец-то расслабленного Хосока. Смазывает губами пот с грудной клетки, прикладывается ухом к бешеной пульсации между ребер и дышит-дышит-дышит. И замечает в чужих глазах, что даже от этого простого движения — больно. По закушенным губам считывает желание поцеловать и вкладывает в прикосновение к ним всю свою мягкость. Это так не похоже на них. — Ты ведь уже все решил для себя, да? Хосок в ответ улыбается самыми кончиками губ, словно извиняясь, и Юнги почти рассыпается, когда он касается его коленом будто случайно. Он закрывает за ним дверь и не смотрит в окно, чтобы не сорваться следом, открывает бутылку вина и почти падает на пол кухни. Громкий стук вырывает из бессмысленного разглядывания собственного отражения в зеленоватом стекле почти допитой бутылки, и он, пошатываясь, щелкает замком, когда его окутывает знакомый запах одеколона после бритья, который сам вечером предложил Хосоку. — Это должно быть у тебя, — Хосок вкладывает в ладонь что-то холодное и сжимает его пальцы, накрывая сверху своими, — прости, что заставил тебя в этом усомниться. Юнги носит кольцо, не снимая.