Мрачно-солнечные будни

Это же так легко — просто взять и проигнорировать пульсирующее в животе напряжение, перетекающее одновременно вверх до груди и вниз — до ноющего члена. Перевернуться на другой бок, закрыть глаза и… Глаза лучше не закрывать. Вообще. Совсем. Никогда. И спать Юнги больше не может, потому что каждый раз его слепит осознанием того, что просыпается он с чужим именем на губах и мокрой рукой в трусах. И это, черт возьми, уже порядком надоело! Надоело урывками ловить на себе чужие взгляды, когда он ненароком своим задерживается на чужой макушке. Надоело, что за все это время так и не выходит выкинуть из головы почти случайный поцелуй. Это такие мелочи, и Хосок наверняка не держит это в голове, в отличие от самого Юнги. Ему ничего не стоит помочь Хосоку перенести реквизит из спортзала в кладовку, и тот, обрадовавшись помощи, просто чмокает его в столовой на глазах у большей части универа. Ничего такого. Просто чересчур эмоциональное проявление благодарности. Выходит даже почти в скулу, куда-то ближе к уху. Звонко, громко и почему-то после этого — оглушающе тихо. Ничего такого. Просто Юнги пулей срывается после этого в туалет и долго трет след, опаляющий кожу, до такой степени, что ему даже не нужно в зеркало смотреть — он знает, что на щеке остается красное пятно. Ничего такого. Ничего такого же, верно? В очередной раз просыпаясь среди ночи, Юнги мысленно переворачивает календарь, созданный воображением специально для таких случаев, и зачем-то вслух констатирует: — Это уже второй месяц, как я начал видеть его в своих снах. Словно от того, что он повторяет это в тишину комнаты, что-то поменяется. Словно он спать начнет от этого, обретет покой и наконец-то выдохнет. Комната в ответ продолжает молчать, но Юнги благодарен ей уже за то, что терпит все его стенания, абсолютно не свойственные ни ему, ни парню в его возрасте в принципе. В конце концов, из них двоих это у него репутация холодного одиночки. Тогда почему так жарко спать, оставаясь наедине с мыслями о причине своей бессонницы? Глупо отрицать, что Юнги влюбляется. Влюбляется так, что сам на своей шкуре узнает про глупых бабочек и мурашки по коже. Бабочек хочется вытравить из легких, и он давится сигаретным дымом втихаря, хотя курить бросал уже дважды. Как тут бросить, когда вокруг сплошные нервы, сплошной пиздец, сплошной Хосок, черт его побери. С трепетом в животе Юнги справляется пустым кофе. Представляет, как тонут бабочки в холодном горьком напитке и почти облегченно вздыхает, потому что с воплем хочется пробежаться по универу: работает, ура! Правда работает! А на следующем перерыве из-за угла выворачивает Хосок, и Юнги, цепляя его краем глаза из аудитории, рушится головой на твердый стол перед собой. Уже знакомое треволнение подбирается к горлу, и он со стоном ударяется о деревянную столешницу еще раз, когда понимает, что выйти придется в любом случае. Он накидывает капюшон на голову, цепляя сумку на плечо, шаркает кедами и плетется к двери, когда во время самого долгого потирания слезящихся от усталости глаз вдруг упирается в какую-то преграду и шипит, почти отскакивая на шаг в сторону. Сумка падает вместе с тетрадями в ней — они ожидаемо рассыпаются, но прежде чем он успевает сказать хоть слово — до боли знакомая макушка появляется перед ним, и сидя на корточках Хосок своими ужасно изящными руками собирает все в одну стопку. Отряхивает сумку от невидимой пыли и заботливо вешает ее на плечо Юнги. — Ты в порядке? — а Юнги жмурится, только чтобы снова не видеть его губ, которые и без того покоя не дают, но кивает в ответ едва заметно. Хочет сорваться с места, но от близости блядские бабочки мешают отойти хоть на шаг. Сжимая в кармане пачку сигарет, Юнги распахивает глаза и секундно прижимается губами к щеке Хосока, хлопает дверью о стену и несется в курилку со скоростью марафонского забега. Хосок удивленно смотрит ему в спину, прижимая пальцы к следу от поцелуя, и почему-то улыбается. Со своими бабочками он предпочитает дружить, и глядя в окно на устало шагающего от корпуса Юнги, он достает телефон и с молчаливой улыбкой набирает на недавно взятый у приятеля Юнги номер всего четыре слова: «У тебя мягкие губы.»