Мрачно-солнечные будни

Мир так легко воспринимать, когда тебе восемь. Ребенок, который все делит на черное и белое, как правило совершенно чист и искренен в своем восприятии. Любит от всей души, злится — тоже. Дружит с чистым сердцем и привязывается так же. С этим можно поспорить, но Юнги именно такой. Воспринимая всю картину мира через поступки окружающих, не имея никакого злого умысла, он совершенно случайно встречает заплаканного мальчишку на качелях и не может пройти мимо. — Ты плачешь, — удивленно констатирует он. Мальчик натягивает на кулачки тонкую водолазку и поспешно стирает грязные разводы с щек. — Не плачу, — буркает он в ответ, хмурясь и отворачиваясь. Юнги упирается кулаками в бока. Дует губы и осторожно шагает к нему, останавливая медленно качающееся сиденье качели. — Плачешь. Тебя обидели? Мальчик со всхлипом переводит дыхание и упирается в землю ногами. Цепляет пальцы рук и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Юнги. — Я потерял ключи от дома, — снова всхлипывает он. — Нуна будет ругаться, она расстроится, а я не хочу, чтобы она огорчалась. Юнги улыбается и засовывает руку в карман. — Эти? — он звякает ключами, хватается за брелок в виде странной голубой лошади. — Ты их нашел! — мальчик прыгает с качелей и робко тянется за ними. Тут же останавливается и недоверчиво скрещивает руки. — Где? — За углом вот этого дома, — Юнги машет рукой на небольшое здание. — Ну же, держи, не огорчай нуну. Маленькая ручка тянется за брелком, пока Юнги нетерпеливо хмурится и потряхивает в воздухе находкой. Лицо мальчишки блестит от слез, но на губах играет такая яркая широкая улыбка, что Юнги сам улыбается в ответ, мелко щурясь и отходя на шаг назад. — Меня Хосок зовут, — он трет щеки кулаком, а потом вытирает ладонь о штаны, критично рассматривает ее и совсем по-взрослому тянет для рукопожатия. — Мне шесть. — Юнги. Мне восемь лет. — Спасибо, Юнги-хен, — Хосок пятится от него, и Юнги на секунду решает, что чем-то обижает его — так быстро тот отстраняется. — Мне пора бежать. Приходи сюда завтра, поиграем? Он убегает, и немного удивленный Юнги думает, что это всяко лучше, чем болтаться одному. В своем районе у него друзей нет, и Хосок, тем более, почти его ровесник, не кажется ему скучным. Мир воспринимать ужасно сложно, когда тебе четырнадцать и у тебя появляются проблемы. Все пропускается через призму юношеского максимализма, раздражающие сверстники подначивают на споры, и неконфликтному Юнги все тяжелее найти общий язык с одноклассниками. Излюбленное место — все те же качели. В компании с Хосоком они делят тишину на двоих и оба уставшие лениво обсуждают события дня. Хосок в свои двенадцать не по годам понимающий. Юнги иногда зависает, глядя на вымученную улыбку, думает, что вот сейчас бы им и нечего делить, но и связывать их мало что должно. Думает так, но сразу отгоняет мысли прочь, потому что за эти годы Юнги к нему привязывается, как не привязывался ни к кому. Терпеливо объясняет непонятные ему темы, вместе по полочкам раскладывают спорные моменты и сближаются еще сильнее, когда переходят в одну школу. Им нечего делить. Но они разделяют на двоих одну дорогу, обед в столовой и дворик между домами. — Отлично выглядишь, хен, — Хосок полусидит на кровати Юнги, пока тот критично рассматривает себя в новой форме старшей школы. Он переходит в нее немного раньше Хосока. Последний, выпускной год, в то время пока сам Хосок только обвыкается в ней. — Заткнись, она ужасна, — почти стонет Юнги. Хосок смеется. Заливисто, чисто и так искренне, что Юнги в очередной раз сдается под его улыбкой. — Не придумывай, — отмахивается от него Хосок. Он встает с кровати и налетает на него со спины, вжимается в него и перехватывает руками под грудью. У Юнги сводит дыхание от жарких объятий. Руки Хосока кажутся ему слишком уютными, а прикосновения — слишком успокаивающими. Может, и правда все не так плохо? — Ты так говоришь только потому что мы дружим. — Айщ, — хмурится Хосок. — Неправда, — он разворачивает Юнги к себе и коротко стучит по носу пальцем. Юнги морщится, отворачивает с шипением лицо и получает в ответ новую волну тихого смеха. — Ты очень милый, хен. Тебе правда идет. Так в почти девятнадцать Юнги узнает, что смех Хосока вызывает у него мурашки. А еще — что ему очень идет родинка на верхней губе. Юнги окутывает уютным осознанием того, что ему слишком нравится проводить время вместе. Это не пугает — наоборот, приятной тяжестью ложится на сердце и пульсирует в висках теплом. Хосок весь из себя слишком комфортный, и Юнги решительно не понимает: играет ли то детская привязанность или ему просто раз за разом не везет со школьными коллективами. Близко к себе не подпускает больше никого, один лишь школьный товарищ, Сокджин, и тот выпускается через месяц. Когда Юнги понимает, что думает о Хосоке чаще нужного, он пытается решить, как относиться к этому осознанию. Возможно — но только возможно — это немного напрягает. Сердце пропускает удар с недавних пор каждый раз, когда Хосок подмигивает. Даже если не ему. Особенно если не ему. Наверное, даже к лучшему, что крашем Юнги оказывается его лучший друг. Соулмейт практически. Ему можно рассказать все и чуть больше, и, зная Хосока, Юнги никогда не окажется с разбитым сердцем. Потому что Юнги не единожды видит, как Хосок с извинениями отклоняет слова о симпатии, и это совершенно не выглядит как отказ, скорее, грамотный перевод темы в нужное ему, Хосоку, русло. Да, Хосок, в отличие от Юнги, слишком общительный. Юнги часто задается вопросом, как они умудрились пронести дружбу больше десяти лет, и даже спрашивает вслух. Хосок над ним смеется, тычет пальцем в надутую щеку и с довольным стоном откидывается на спину на их новом любимом месте. Огромное одуванчиковое поле в паре кварталов от их домов. — Мне здесь так нравится, хен! — мычит Хосок сквозь губы. Его заметно срубает, утомленного душным днем и усталостью после школы. Юнги в ответ только хмыкает. Кусает зубами скрученную в тонкий жгутик травинку и переводит взгляд с одуванчика на одуванчик. То самое время, когда волна ярко-желтого цвета, обрамленная зеленью, разбавляется точечно пушистыми белыми соцветиями, и это слишком красиво, чтобы не захватывать дух. Рука Хосока скользит по его предплечью, Юнги чувствует прикосновение на клеточном уровне, а затем медленно поворачивается к Хосоку. Тот улыбается и тянет: — Тебе нужно отдохнуть, выглядишь уставшим. — Я в порядке, — сопротивляется Юнги, и Хосок шипит недовольно. — Ладно, я… — Юнги поднимает руки, в очередной раз сдаваясь Хосоку с потрохами. Лежать на теплой от солнечного света траве, цветах, слепящих даже через прикрытые глаза, смеяться над очередной шуткой близкого человека и снова делить-делить все приятное на двоих — Юнги и подумать до этого не мог, что может быть таким улыбчивым. Оказывается, может. Он распахивает глаза, не в силах справиться с желанием увидеть Хосока прямо сейчас. Мир намного легче воспринимать, когда тебе почти двадцать. Когда ты сам отвечаешь за свои поступки, а следовательно, думаешь, прежде чем что-то сделать. Если мозг работает правильно. Юнги не уверен, что его — работает, потому что все, о чем он думает — «как же тебе идет эта родинка» «твои губы такие красивые» «ты такой красивый» Он не улавливает тот момент, когда приближается к нему, замечает только, что глаза Хосока начинают панически бегать от его губ до глаз и обратно, а в следующую секунду оба жмурятся, и Юнги ощущает щекотку на лице. Он тихо чихает и распахивает глаза. В руках Хосока наполовину сдутый одуванчик, а в глазах — вина за сорванный поцелуй. — Я запаниковал, — честно признается Хосок после минутного молчания. Юнги не может его винить даже после того, как глаза зажгло от попавших в них пушинок. Хосок вытягивает руки на манер киношной хлопушки и смешным голосом выдает: — Сцена первая, дубль второй. Юнги ловит его руки, и тот понятливо хохочет в его рот, разжимая ладони и перехватывая его пальцы своими — никаких больше одуванчиков.