Последнее желание

      — Я знал, — сказал Эскель, и Ним только сдавленно застонала от его уверенного до скрипоты в зубах тона. — Я чувствовал.       Они спешились возле таверны «У пройдохи лиса», что по мнению Ним звучало слишком претенциозно, что бы это ни значило. Первое, что они увидели — мужчину в черном кожаном обмундировании, размахивающего руками перед трактирщиком. За спиной его висели два меча. Трактирщик — немолодой мужчина с совершенно безрадостным лицом и крупными оттопыренными ушами, — говорил тихо и медленно, отступая меленькими шажками под порывистым напором собеседника. Тот, напротив, наступал, бросая распаленные, отрывистые фразы. Между двумя завязался раздраженный спор, грозивший перерасти в драку, а может быть, и в преследование всей деревней с вилами наперевес одного языкастого парня.       — Привет, Ламберт, — хмуро сказал Эскель, выходя из-за спины Ламберта.       Тот оглянулся с ожесточенным выражением лица, оживился и немедля крепко обнял Эскеля, хлопнув того по спине. И только затем уставился на Ним. Счастливый корчмарь немедля ретировался через хлев с облегченной рожей.       — А это кто? — спросил Ламберт, пялясь на Ним со счастливой улыбкой человека, нашедшего новую подушечку для иголок.       — Моя спутница, — не дрогнул Эскель.       — Твоя — кто-о-о? — Ламберт ухмыльнулся, и ухмылка эта росла тем больше, чем дольше Эскель тянул с ответом.       — …спутница, — коротко подытожил Эскель.       Он искоса глянул на Ним, что враждебно скрестила худые руки на груди и в окружении двух массивных ведьмаков выглядела в некотором роде тщедушно.       — А… — преувеличенно понятливо протянул Ламберт. — Странно, что не рогатая.       — И правда, — неожиданно подала голос Ним, певуче растягивая слова и улыбаясь елейно, да так, что Эскель потерял дар речи. — Это очень странно, Эскель.       Ламберт забавлялся. Эскель терпел.       — Честно сказать, Эскель, суккуб был бы…       — Ламберт, закрой рот.       — …кстати, — хмыкнул Ламберт.       — Я могу привести вам одного, — растянула губы Ним. — Из Марибора.       — Ты знаешь суккуба? — удивился Ламберт,       — Не-е-ет, — живо протянула Ним. Эскель прикрыл глаза. — А вот Эскель знает. Буквально с неделю назад он узнал ее еще лучше.       — Я бы тоже предпочел суккуба вместо тебя, — пожал плечами Ламберт, присвистнув.       — Слава Вечному Огню. Лучше распятой сгореть в нем заживо, чем лечь под тебя.       — Нашла коса на камень, — прокомментировал Эскель и, развернувшись, ушел в таверну.       Таверна оказалась славной, добротной, пропитанной запахами хорошего мяса, и выпивку здесь почти не разбавляли, так что вся троица быстро захмелела. Они удачно устроились за дальним столом, подальше от чужих глаз, и пили на вырученные за башку грифона деньги, заказ на которого висел уже добрых два месяца и выцвел до нечитаемости.       «На мои деньги, — подумал Эскель. — За грифона, которого убил я».       — Ты же тощая, — возмущался Ламберт. — Вот взять, к примеру, Йеннифэр. Она тоже тощая, но есть же пределы!       — Я понятия не имею, кто такая эта ваша Йеннифэр, но, если она тебе не нравится, значит, стоящая, должно быть, баба.       Эскель припомнил, что ровно то же самое она как-то сказала и про Ламберта.       Ламберт расхохотался.       — Скажи это ей в лицо!       — Когда ты смеешься, ты похож на рыгающую гиену.       — Я?! Из нас двоих падалью питаешься, скорее, ты.       — Будь я самым тощим гулем, я бы не взялась тебя жрать, даже подыхая с голоду. Ты потому еще жив?       — Эскель, где ты это откопал?       Эскель неопределенно покачал рукой туда-сюда, насмешливо разглядывая посетителей, которые, как водится, не очень-то привыкли видеть больше одного ведьмака за раз. Некоторые опасливо косились на их стол, другие разглядывали украдкой, но с большим интересом, ибо вопли, издаваемые «этими двумя» были колоритными и привлекали все больше внимания.       — Меня-то?! Как тебя взяли в ведьмаки?       — А очень просто, — усмехнулся Ламберт, чуть остывая. — Мой бухой папаша вместо того, чтобы скончаться в гнезде накеров, пообещал меня Весемиру в обмен на спасение своей блядской жизни.       — Выходит, вместо того, чтобы чистить навоз за коровами да тягать плуг в поле, ты стал независимым, долгоживущим и нестареющим ублюдком с чародейкой за пазухой, — Ним поцокала языком. — Вот ведь не повезло!       Эскель усмехнулся, заливая в себя добрую порцию горячего, пряного эля. Он занял позицию наблюдателя, слушал обоих оппонентов с живым интересом и только хмыкал время от времени. Трактирщик опасался приближаться к ним лишний раз, но Ламберт, казалось, за новым развлечением и вовсе позабыл про бедолагу. Эскель кивком показал корчмарю на пустые кружки, и тот, со вздохом, поспешил к их столу.       — Считаешь, что быть ведьмаком — настоящий дар? — заворчал Ламберт. — Знаешь, сколько длится мутация глаз?       — Ох ты ж, сука, мутация глаз! — тут же завелась Ним, будто только того и ждала. — Сколько? Неделю? Две? Так не надо было соглашаться! Сиганул бы с обрыва или на вожжах в конюшне повесился бы! А нет, подожди, — Ним хлопнула по столу рукой и поднялась, опасно покачиваясь, отчего подошедший трактирщик неловко отпрянул, чуть не уронив бутылки. — Ты, верно, хотел бы вести пасторальную крестьянскую жизнь. Переболеть оспой или дизентерией? Стоять за дверью и слушать, как черные насилуют твою жену в сенях?       — За нас решили, понимаешь ты или нет! За нас решили, кем мы будем. Нам не давали выбора! Может, я бы стал знатным купцом со временем? Обосновался бы в Новиграде, завел свое дело и жил бы, не зная бедности!       — А я думаю, ты просто сукин сын и был бы им, хоть будь ты ведьмаком, хоть нет. Только бы жил меньше, потому как тебя бы прибили с таким дерьмовым характером еще в юности! Какой, блять, выбор ты мог сделать в десять лет?       Ламберт опасно заворчал, распаляясь все больше, но в глазах его витало хорошо знакомое Эскелю удовлетворение от жаркого спора.       — Тебя-то саму на большак тоже поди затащило от большого везения? Ты, наверное, счастлива?       — Не жалуюсь, — важно ответила пьяная Ним и села обратно. — Я женщина, а у нас выбор простой. Жена, шлюха или с мечом на тракте.       — С тебя и шлюха неладная выйдет! — за неимением аргументов выдал Ламберт.       — Ламберт, — холодно произнес, как ударил, Эскель.       — Чего? — по привычке оскалился тот. В глазах его плясало злое веселье, пьяное и неопасное, но в любой момент готовое вспыхнуть искрой в сухой соломе.       — Эй, Эскель, — Ним чуть качнулась, по-свойски кладя руку ведьмаку на плечо. — Ты не бойся. Он дурак, конечно, но по зубам я ему дать могу.       — Ты-ы-ы? Мне-е-е?!       — Пойдем выйдем! Ну? Что? Выйдем?!       Эскель не выдержал, отпустил Ламберту небольшую затрещину, перехватил Ним под животом и потащил наверх под счастливое улюлюканье друга.              В прохладной, темной комнате свежо пахло чистыми простынями и лавандой. Пьяный хмель медленно сходил на нет, выдуваемый ночным ветерком из распахнутого окна, на котором покачивались плотные хлопковые шторы. Полная звуков, живая, громкая ночь за окном напомнила Эскелю новиградский кутеж, что не стихал и к рассвету. Он прошел внутрь, опуская Ним на крепко сбитую кровать, как мешок с мукой. Со вздохом стянул куртку и сапоги и опустился на стул о большого дубового комода, что притулился под еще большим квадратным зеркалом.       Эскель не стал зажигать свечей, раз они оба прекрасно видели в темноте. Ним притихла на кровати, но не спала — он слышал по дыханию. И очень быстро трезвела. Он слышал, как быстро и взволнованно бьется у нее сердце, хотя она и приходила в себя с поразительной скоростью.       Эскель аккуратно поставил рядом с кроватью мечи и собирался было спуститься вниз за водой, когда Ним ухватила его за запястье здоровой руки, впервые не дрогнув от прикосновения.       — Слушай, Эскель, — тихим шепотом сказала она, без труда находя в темноте его глаза. — Дело было не в крови. Я бы сделала так же.       — Тогда в чем? — так же тихо спросил Эскель, боясь шевельнуться и не желая, чтобы его руку отпускали.       — Все дело в ваших знаках или эликсирах, — еще тише продолжила она. — Когда вы деретесь, вы эманируете стократно сильно, и эта… эта энергия пугает. Таких, как я.       — Я не бью женщин и детей. Ты относишься к первым и в некотором роде ко вторым.       — Прекрати язвить. Ты знаешь, о чем я, — скривилась она, отпуская руку, и Эскель слегка вздохнул.       — Это правда. Ты можешь меня не бояться.       — Когда ты говоришь так, я думаю, что ты либо дурак, либо слишком добрый.       — Это синонимы.       — Но если ты еще раз так сделаешь…       — Как?       — Не посчитаешься с моим мнением, — ледяным тоном, коего он никогда от нее не слышал, произнесла Ним. — Я сожру тебя самолично.       Эскель просто кивнул, показывая, что услышал ее. Затем медленно подтянул к себе сумку и нащупал склянку с кровью, молча протянув ее Ним. Тусклое стекло бледно сверкнуло в темноте.        — Можешь забрать.       Ним уставилась на протянутую руку, как на воспарившего перед ней в небеса дракона. Неуверенно поежилась, а затем неожиданно упрямо мотнула головой.       — Оставь. Считай, это подарком на память. Поставишь на тумбочку в этом вашем… как его… Каэр Морхене, и будешь вспоминать самое лучшее время в своей жизни.       Эскель не стал спорить, только подержал склянку в вытянутой руке еще немного для верности, но Ним не сделала попыток ее забрать, и он убрал ее обратно в сумки. Он давно уже перестал оценивать ее поступки с точки зрения логики. Ним делала то, что хотела. Беда была только в том, что желания ее менялись хаотично и по щелчку пальцев.       — У нас не было времени это обсудить, — задумчиво сказал он, вытягивая вперед натруженные ноги. — Слова стражника.       — Что ты надумал?       — Чародейка убита. А ее друг-маг посылает парней с серебром по следу убийц. Ничего не напоминает?       — Он думал, что это я ее убила?       — Например. Или он подозревал ведьмака, и я подошел под описание. Или он был в курсе ваших отношений, и решил, что вы в сговоре. Вряд ли эльфскому чародею, учитывая его возможности, связи и деньги, составило бы труда разведать, что вы оба в городе. Трое хороших убийц с серебром, внезапность, приступы Эмиля, когда он почти недееспособен… они могли бы справиться.       — И все же странно, что их было только трое.       — Ничего странного. Целый боевой отряд не проведешь по улицам Новиграда. Тем более, драться в маленькой комнате таверны, уже впятером крайне неудобно.       — Ты прав. Но я думаю, что нападение все же было рассчитано на одну меня. Они могли решить, что ты взял меня за горло и решили помешать, чтобы успеть вытянуть из меня информацию раньше, чем ты меня прикончишь. Если не ожидали, что выступишь против них, то рассчитывали на более теплый прием.       Эскель лишь развел руками в ответ на это. Ним устало села на кровати, вздохнула.       — Я не говорила тебе. Но Эмиль оставлял мне бусины. Особые бусины… Это был след. Я находила их то тут, то там, а в Мариборе та травница… Он просил ее смолчать. Не признаваться мне, куда он направился. Это было довольно странно, учитывая, что до этого он почти не таился.       — Он изменил свое мнение?       — Вероятно, да. Но я не знаю, почему. Если он выследил ту чародейку, то… как он вообще это сделал? Как убил ее и зачем? Если это было его изначальной целью, то куда он направился дальше? Он объявил настоящую войну магам, и он не выйдет из этого целым и невредимым.       — Я бы с радостью спросил об этом какого-нибудь мага, впутанного в это дело, да только сдается мне, что все они мрут, как мухи, последние пару месяцев.       — Он что-то знает, чего не знаем мы? — Ним подняла глаза. — Эмиль никогда не был особо кровожаден. Даже жителей Скеллиге от чудищ он порой защищал почти за даром. Чертов альтруист.       — Значит, он узнал, что маги задумали что-то опасное, что касалось напрямую его или тебя. Или ведьмаков. Или людей. Я не знаю, что в голове у того, кто режет чародеев направо и налево, не особенно заботясь о том, чтобы нормально замести следы.       — Ты прав. К тому же, не настолько уж я и крупная фигура, чтобы маги гонялись за мной по пятам целым кагалом.       — Если бы они начали это делать, ты бы уже знала.       — Что с раной? — сменила тему Ним.       Эскель дернул плечом, мол, все в порядке. Затем обошел по кругу кровать и сел с другой стороны, стаскивая рубашку вместе с повязкой на руке. Подарок, оставленный грифоном, выглядел немногим лучше, чем вчера, но запах от раны был уже не таким острым и резким.       Ним неожиданно сказала, осторожно и тихо:       — Тебя, верно, несколько удивит моя просьба…       Эскель молчал, разматывая ткань, коркой присохшую к плохо заживающей ране. Грифоны тоже были по-своему ядовиты. Раны, нанесенные ими, затягивались мучительно долго, не давали толком заснуть. Если бы удар пришелся на жизненно важную часть тела, исход мог бы быть отнюдь не таким радужным. В следующий раз обязательно задумаешься, а стоит ли оно того.       — …но я бы хотела взять твою кровь. Из раны.       Эскель помолчал, потер лицо рукой, бесстрастно уставился в окно перед собой, за которым вовсю стрекотали кузнечики.       — Эскель?       — Я пытаюсь определиться между «зачем?» и «с какого хера?».       — Послушай, любой человек погиб бы от такого удара и яда, но твой организм его перерабатывает. Мне интересно, что получается в итоге. Тем более… — она аккуратно обошла его по кругу, перекрыв собой лунный свет и вновь погрузив комнату в непроглядную для человеческого глаза темноту. — Яд грифона концентрируется со временем, лучше бы рану почистить. Я знаю, как.       — Не говори мне, что ты и грифона убила бы.       Она рассмеялась очень сухо и нервно.       — Нет, Эскель. Я боюсь их. Боюсь ведьмаков. Видно, я всего боюсь. Если я кого и убивала, то по счастливой, — в некотором роде, — случайности.       Он молча отвел в сторону левую руку. Ним взялась за бинт тонкими легкими пальцами. Она стояла так близко, что он мог видеть тонкие складки льняной рубашки и темнеющую под ней цепочку из толстых звеньев. Он вслушивался, прикрыв глаза, как быстрым перестуком бьется ее сердце.       Черная засохшая кровь пахла соответствующе омерзительно. Ним разжижала ее влажной тканью, смоченной в кисло-горьком прозрачном отваре. Аккуратно, почти нежно, явно делая это не в первый раз.       — Ты разделала грифона?       — Наскребла кой-чего, что после тебя осталось, — фыркнула она.       — Я ни разу не встречал подобного рецепта.       — Скоя’таэли.       — И ты полагаешь, что он поможет?       — Кровь грифона прекрасно сосуществует с ядом грифона, отсюда напрашивается вывод, что…       — Только, пожалуйста, не делай из меня грифона.       Ним усмехнулась, обеими ладонями ощупывая его плечо, наклоняясь так близко, будто собиралась исцелить его поцелуем.       — Можно зажечь свечи, если ты плохо видишь, — не удержался он от подколки.       — Эскель, — укорительно произнесла Ним, обдавая остро-горячим дыханием оголенное мясо его руки.       Он тихо выдохнул и закрыл глаза.       На смену отвару пришла мазь, не та, которой она пыталась сжечь его нервные окончания в прошлые разы, а другая, что пахла полевыми травами и медом, и отдавала на языке тянущей сладостью. Засохшие кусочки мертвой плоти отходили от раны вместе с мазью, растревоженная рука ныла и пульсировала кровью, настойчиво прокладывающей себе дорогу прочь из его тела.       Еще неделя, может быть, две, и яд растворится полностью.       Эскель вздрогнул от влажно-теплого прикосновения, на мгновение обжегшего руку, отдавшегося кратким всплеском боли в затылке. Еще одно вслед за первым пришло на смену пальцам и взорвалось в голове обжигающими всполохами изумления. Онемевшее после ранения плечо покрылось мурашками, его перестало дергать и тянуть, натруженная уставшая мышца с каждым новым касанием расслаблялась все больше. Яд уходил из раны, растворялся.       Кончик языка, чуть шершавого и ласкового, прошелся по его руке в последний раз. Там, где была лишь целая, совершенно здоровая кожа, и исчез.       Эскель томительно медленно пошевелил рукой. Боль ушла полностью, и даже прикосновение холодного воздуха к открытой ране казалось приятным.       — Я наложу повязку.       Он боялся открыть глаза, боялся задать вопрос и разрушить хрупкое наваждение того, во что и сам не очень-то верил. Просто молча ждал, пока Ним его перевяжет, и не двигался.       — Вот и все.       Ним ступала едва слышно, но каждый ее шаг ударом колокола отдавался в разреженной пустоте его головы.       Эскель открыл глаза, посмотрел снизу-вверх ей в глаза. Она стояла все так же близко, справа от него, и взгляда не отвела.       — Спасибо, — хрипло сказал он. Перед глазами плыли круги.       Ним лишь хмыкнула и отвернулась, неясно поведя плечом.       Эскель пожалел, что она не носит платьев с такими бессмысленными тонкими лямками, которые постоянно сваливаются.       — Я хочу спать, — сказала Ним, будто защищаясь.       Не дождавшись возражений, она принялась медленно, неуверенно шуршать одеждой, готовясь ко сну. Эскель не поворачивался до последнего, пока краем глаза не заметил, как единственное на двоих покрывало уползает от него на другую сторону кровати, и только тогда лег рядом, облегченно выдохнув и повернувшись к ней спиной. Ночь обещала быть долгой.              — Рана быстро заживает, — кивнул Ламберт за завтраком в общем зале.       За прошедшую ночь он явно отлично выспался, был до омерзения бодрым и слишком внимательным, теперь разглядывая Ним с холодным интересом пока сытого, но опасного хищника.       — С чего ты взял? — пробурчал Эскель, не выспавшийся и ворчливый более обычного.       — Ты свободно работаешь левой рукой, — удивился вопросу Ламберт. — Ты нашел способ вытянуть яд?       Эскель поперхнулся куском хлеба и закашлялся, как последний дурак.       — Мы просто срезали ему больную часть руки, — с каменным лицом сказала Ним, щуря узкие глаза в бесовской ухмылке.       — Так вот чем ты питаешься, — хмыкнул Ламберт с явным удовольствием. — Моим добрым беззащитным другом.       — Ведьмаки нынче деликатес, — протянула она, милейше улыбаясь ему в ответ. — Но, как я и говорила, ты в полнейшей безопасности.       До встречи с Ламбертом Эскель и не представлял, что Ним способна на подобный тон, эмоции и выражения лица. Она казалась живой квинтэссенцией вежливого ехидства, язвительности и доводящего до зубной боли терпения, обращаясь с Ламбертом, как с надоедливым несмышленным малышом.       — Куда вы направляетесь? — спросил Ламберт, отворачиваясь от Ним с презрительным выражением.       — В Венгерберг.       — О-о-о… — только и протянул Ламберт, закидывая обе руки за голову, и нехорошо кривя губы.       — Мне не нравится твое «о-о-о…».       — Что поделать. Мне тоже не нравится твое «в Венгерберг».       — Только не говори, что вы тоже…       — Я, — поправил его Ламберт. — Кейра уже там. — И прикинув что-то, нехотя добавил: — С Йеннифэр.       — Прекрасно, — разом помрачнел Эскель. — Это как раз то, чего нам не хватало.       — И что две чародейки делают в одном месте? — спросила Ним, становясь подозрительно заинтересованной.       — Расследуют покушение на третьего чародея, — снизошел Ламберт, не повернув к ней головы.       — Какого такого чародея? — встрепенулась Ним.       Ламберт презрительно вздохнул и ответил. Эскелю.       — Какой-то ученый муж. Занимался непонятными генетическими исследованиями.       — Занимался? — поднял брови Эскель.       — Ну да, — Ламберт оскалился. — Его зарубили. Мечом, ясное дело. Вся лаборатория перебита, сожжена и мегаскоп тоже. Это из того, что Кейра мне сказала.       — Вы можете общаться?       — Ксеновокс. Проклятые ведьминские штучки.       Ним нахмурилась.       — Нужно поспешить, — наконец сказала она, откладывая в сторону едва тронутую краюху хлеба. Она ничего не объясняла и уже поднималась из-за стола, поправляя перевязь на куртке и проверяя меч, висевший на боку.       — Интересно… — Ламберт поглядел на Эскеля, пока Ним медленно поднималась по скрипящей лестнице.       — Не лезь в это.       — Мне что, ехать на отдалении от вас и делать вид, что я тебя не знаю?       — Ты можешь хотя бы попытаться быть сдержанней.       — Ну нет! Твоя бешеная такой чести мне не окажет. Так с чего я должен?       «Потому что ты взрослее», — хотелось сказать Эскелю, но он не привык льстить.              Совместное путешествие по жаре, пыльной дороге, под неиссякаемые «компанейские» шуточки Ламберта, которыми он обменивался с Ним, навевало мысль о надвигающейся грозе. Сухой, трескучей и очень страшной. В очередной день, когда летний жар достиг своего пика, превратив всю местность в округе в сковородку, с поджаривающимися на ней двумя потеющими ведьмаками, дурное предчувствие настигло Эскеля с самого утра. И с тех пор не желало отпускать, неуклонно нарастая.       — И давно вы путешествуете вместе? — не унимался Ламберт, когда они уже были в сотне верст от Каррераса.       — С Новиграда, — отрезал Эскель.       Ним преувеличенно радостно разглядывала обочины дороги, глядя в любую сторону помимо той, где оказывалась ехидная морда Ламберта.       — То есть… ты нашел-таки своего призрака?       — Как видишь.       — Ох, Эскель, ты разговорчив как никогда! И что свело вас вместе?       Эскель открыл было рот, но опоздал.       — Ничего особенного, — прохладно сообщила Ним, поворачивая голову с изысканным презрением. В голове Эскеля раздался сухой щелчок, как от взведенного арбалета, но он не успел ничего сделать, как она громко произнесла: — Я убила в Оксенфурте одного ведьмака.       Взвизгнула «тетива», и «болт» тут же достиг своей цели.       Ламберт заткнулся.       — Ну наконец-то ты замолчал, — вздохнула она вслед за тем.       С полсекунды они ехали в полной тишине, пригожей и звонкой.       — Ты, сука, что-о-о?!       — Ну вот, пожалуйста, — проворчал Эскель, подгоняя Скорпиона вслед за Ламбертом, который стремительно нагонял Ним.       Ламберт попытался ухватить ее за предплечье, она естественно вывернулась. Оба спрыгнули с лошадей и через мгновение уже покатились по земле, как дворовые мальчишки, подняв клубы пыли и растревожив кузнечиков. Ним шипела как бродячая кошка, Ламберт, поджарый и быстрый, нападал все равно, что рассерженный пес.       — Бедный Весемир, — вздохнул Эскель. — Тяжело ему, верно, приходилось.       Он вытащил из ножен клинок, с секунду поразмыслив над тем, который из двух ему нужен, и все-таки остановился на стальном. Безо всякого сожаления оприходовал Ламберта по спине тяжелой гардой, затем взял того за шкирку обеими руками, оттащил и бросил с одной стороны дороги. После чего обернулся к Ним, коротко погрозил ей пальцем, и она оскорбленно замерла на своей стороне поля боя.       — Ты совсем сдурел, Эскель?! Она ведьмака убила!       — Из Школы Кота, — мстительно выкрикнула Ним с другой стороны дороги, глядя Ламберту прямо в глаза. Тот взревел, как раненный вепрь.       — ХВАТИТ! — рявкнул Эскель, вцепляясь железной хваткой в плечо Ламберту. Холодно взглянул на Ним, затем на Ламберта. Оба заткнулись, пораженно уставившись на Эскеля, который за все время их знакомства с ним ни единого раза не повышал голоса. — Ты, — сказал он, воздвигаясь над Ламбертом, как следует вывоженным в придорожной пыли. — Заткнешься и перестанешь провоцировать шершня. — Ты, — он обернулся к Ним, повышая голос. — Вобьешь, наконец, в свою голову, что смерть гораздо вероятней, чем тебе кажется!       — Она убила ведьмака, Эскель! Она сама это сказала! Ты сошел с ума?! Так давно не было девки? — орал Ламберт.       — Я знаю, что она сделала. А еще одного мы ищем прямо сейчас, потому что он в беде.       — Или она и его хочет убить!       — Я все еще жив. Ты тоже. А теперь, будь добр, посмотри на нее внимательно, — они оба повернули головы к Ним, на что та только оскорбленно развела руками. — Ты действительно считаешь, что она может убить меня или тебя?       — С-сука! — взорвалась Ним, пытаясь подняться и взвыла от боли в подвернутой ноге.       Эскель устало прикрыл глаза, вновь поворачиваясь к другу, который перестал трепыхаться, зато скалился получше любого гуля.       — Как же она справилась с ним? — вместо согласия с недоверием спросил Ламберт.       — Он был плохим ведьмаком, — коротко сказал Эскель.       — Это, интересно, как это?       — Издевался над теми, кто слабее него, только потому что у них был слишком острый язык, — ледяным тоном произнес Эскель, пронзительно глядя на Ламберта.       Тот стушевался, глядя на Эскеля исподлобья, вздохнул и проворчал:       — Я это так не оставлю, имей в виду.       — Я даже не сомневаюсь.       — Я буду за ней следить и чуть что всажу ей меч в спину.       — Безусловно.       — Меня, как тебя, она не обведет!       — Ради Мелитэле, Ламберт! — зарычал Эскель. — Обведет?! Да она самый честный человек после тебя! Столько гадостей откровенно тебе в лицо сможешь сказать только ты сам!       Эскель раздраженно убрал клинок в ножны и взлетел на Скорпиона, напоминая сейчас грозового элементаля в самом эпицентре бури.       — Ты! Ты его разозлила, — шипел Ламберт, обходя Ним на расстоянии и взбираясь в седло.       — Я?! Ты уже третий день не даешь мне дышать без скрипа этими своими шуточками!       — Садись на свою клячу и езжай передо мной.       — Чтобы ты распотрошил меня, как окуня?!       — Ним едет первой, — громко сказал Эскель, оборачиваясь. — Я вторым. Ламберт в конце колонны. Услышу хоть одно слово от вас двоих в ближайшие пару часов, и пойдете пешком до самого Ард Каррайга. Это я вам обещаю.       «Непослушная, вредная, невыносимая… девчонка! Всякий раз, всякий раз, как я начинаю подозревать ее в зрелости, она выкидывает какую-нибудь невыносимую глупость! Раз за разом! Два сапога пара, — Эскель коротко оглянулся на пыхтящего позади него Ламберта, качая головой. — Истинно, все равно, что смешивать селитру и уголь».              Они встали на привал глубоко под вечер, после заката солнца на круглом пятаке чуть за лугами, почти у самого леса. Эскель отобрал у Ним меч и воткнул его ровно по центру круга.       — По ту сторону гарды будет Ламберт, по эту — ты. Я буду в центре. И если кому-то из вас вздумается проснуться посреди ночи, чтобы кого-нибудь прирезать — я это услышу.       — Почему у меня меч ты отобрал, а у него нет?! — возмутилась Ним.       — Потому что проще одолеть золотого дракона, чем отобрать меч у ведьмака. А с тобой давно уж все ясно.       Ламберт безмолвно лыбился, не давая никакой явной возможности сорваться и поколотить его. Ним пыхтела. Эскель молчал.       — Цена нейтралитета, — пробормотал он, устраиваясь на самодельной лежанке подле холодного серебристого блеска чужого клинка.       Наступила ночь.       — Эй, Эскель!..       — Заткнись, Ламберт, я хочу спать.       — Твоя ведьма ушла в лес.       — Она не ведьма и я знаю.       — А вдруг она приведет с собой бандитов? Или предупредит…       — Ламберт, — Эскель перевернулся на другой бок. — Помнишь, семнадцать лет назад после зимовки ты попросил нас с Геральтом съездить с тобой в Бан Глеан? И ни о чем не спрашивать? Я молчал, когда ты перерезал горло всей таверне, и Геральт молчал. Так вот, сейчас твоя очередь.       Ламберт неохотно заткнулся, сердито засопев.       Эскель повернулся обратно, сквозь темноту уловил неясное движение, но Ним вновь исчезла среди деревьев. Она вернулась лишь на рассвете, едва различимая в молочной дымке, пахнущая травами так, будто она заварила целый котел двоегрота, нострикса и волчьего глаза, а потом прыгнула в него с головой.       Ламберт, кряхтя, завертелся на своем месте. Он не спал всю ночь.       Ним села подле высокой осины, прислонившись к ней спиной, закрыла глаза и вытянула ноги.       — Эй, — забросил осторожный крючок Ламберт, изнывающий от бездействия. — У тебя на шее медальон или что? Больно похожая цепочка.       Эскель вздохнул, садясь на холодной земле, толком не выспавшись и ощущая проклятую до злобы ломоту в костях. Он не высыпался уже которую ночь и искренне раздумывал о том, чтобы вернуться на большак в полном одиночестве, в котором провел последние лет восемьдесят.       — Медальон, — холодно ответила Ним, не открывая глаз.       — Тот самый, а? — второй крючок.       — А если и так, то что? — с вызовом спросила Ним, поднимая веки. Глаза ее в предрассветном сумраке чернели все равно, что демонические. — Имею право снимать со своих трупов все, что захочу!       — С твоего трупа я бы тоже кое-что снял, — заворчал Ламберт, расставляя полноценные сети.       — Убила того и тебя убью! — щелкнула зубами Ним, вскакивая. — Что? — вызверилась она на Эскеля. — Те два часа безмолвия, которые ты нам завещал, прошли!       — И то верно, — Ламберт с ленцой потянулся к клинку. — Прошли.       — Сдохнешь так же, как он, — зашипела Ним. — Руками тебе голову оторву!       — Ему тоже оторвала?       — А вот и нет!       — Вам неймется обоим? Так хочется спустить чью-то шкуру?       — Да брось, Эскель, — не на шутку взъярился Ламберт. — Пусть расскажет в подробностях все, как было, чтоб я знал наверняка, что с ней сделать и чего ждать!       Ним обошла Эскеля по кругу, заходя к Ламберту с левого бока. Эскель тревожно смотрел на меч Ламберта, чуть вытащенный из ножен. В его основании едва виднелся кончик руны.       Раскаленной карминно-алым злым светом.       — Раз хочешь слушать, Ламберт, так убери меч, — коротко и глухо молвил он.       Ламберт с ворчанием послушался.       Ним встала неподалеку от них двоих, широко расставив ноги, глядя на Ламберта с изысканной ехидной ухмылочкой, до того премерзкой, что Эскель взглянул на ее лицо один раз и отвернулся, качнув головой.       — Этот ваш, прости господи, Vatt’ghern, — на чистом эльфьем начала она, растягивая слова, — был убог, что троллье дерьмо. Я дышала ему в спину, а он ни хрена не мог сделать, потому как вампир пытался перегрызть ему горло. Он мучился с ним славных одиннадцать минут, — я посчитала! — а после того повернулся ко мне. Лыбился довольно, размахивал мечом и был совершенно уверен в своей непогрешимости. Самолюбие, — она усмехнулась, — и самовлюбленность — вещи разные, но он все время их путал. Не удивился он, и когда вспорол меня от плеча до бедра. А между тем, с последней нашей встречи прошло всего-то каких-то семь лет, и в это время я не вышиванием занималась. Ему и в голову не пришло, что раненная я или нет, а в этот раз смогу дать сдачи. И веришь, нет, ведьмак, но мой предпоследний удар он пропустил. Даже не заметил его. Я оцарапала ему щеку.       — Яд, — вспыхнул Ламберт. — Подлое, проклятое оружие!       — Ты, конечно, не единого раза не использовал его, когда убивал чудовищ и… людей!       — Я не убивал ведьмаков. А пришлось бы, так не стал бы использовать его!       — Знаю, — вдруг сказала Ним совершенно серьезно. — Знаю, что не стал бы. Также и я. Дала ему выбор.       — Какой такой выбор?       — А такой! — Ним театрально подняла вверх указательный палец. — Я сказала ему встать передо мной на колени и просить, чтобы я дала ему противоядие. Это был его выбор, ведьмак, и он мог выбрать иначе, но он предпочел сдохнуть.       — И я бы поступил так же, — Ламберт отступил назад, сплюнул. — Ровно так же.       — А вот и нет, — Ним склонила голову, улыбнулась бледными, высвеченными восходящим солнцем по-эльфьи тонкими губами. — Потому как он стал передо мной на колени и тогда я дала ему противоядие.       — Не верю… — выдохнул Ламберт. — Настоящий ведьмак никогда бы не…       — Ну так, значит, он был не настоящий! — взорвалась она. — Потому как он стал на колени с этим своим жалким до отвращения лицом, трясущийся, убогий и жрал то противоядие с моей руки! Слышишь, ведьмак?! С моей руки! И вот тогда-то, когда оно подействовало, я взяла меч и вспорола ему горло от уха до уха! Потому что не могла больше на него смотреть, до того омерзительным, гнилым изнутри он был!       — Не верю! — заорал Ламберт, прыгнул вперед, потянул клинок из ножен, по-волчьи скалясь.       Эскель тяжело шагнул вперед, будто выросший из земли элементаль, ломая его удар, мощно и больно оттолкнул в плечо. Один раз, другой, третий. Навис сумрачной скалой.       — Мы нагоним тебя под Венгербергом, — тихо произнес он, глядя на Ламберта сверху-вниз взбешенным пещерным медведем. — Тебе надо поспешить к Кейре, а у нас остались незавершенные дела, Ламберт. Понимаешь, что такое незавершенные дела?       Ламберт, оторопело щуря глаза, кивнул медленно, внимательно. Он никогда еще не видел друга таким взбешенным, и злоба Эскеля, черная и страшная, отпугнула его, привела в чувство.       Он поднялся, зло глянув за плечо Эскелю и, убрав руку с гарды, не оборачиваясь, принялся собирать вещи. После чего ушел, ступая неловко и все еще удивленно, к неоседланной лошади. Скоро раздалось лошадиное фырканье, а после тихое понуканье и хруст ломающихся под копытами веток.       Плечи Эскеля опустились. Он стоял так некоторое время, словно исполинский недвижный обелиск, затем обернулся, посмотрел Ним в глаза и пошел собираться.       — И ты ничего не сделаешь? Ничего не скажешь? — ее голос сдал, ломаясь и падая на пару октав ниже до неестественной хрипоты.       — Ну ты-то мне ничего не сказала, — бросил Эскель через плечо.       Спина у него сейчас была похожа на валун, неровный и недобрый.       — О чем ты…       — Да о том, — он обернулся, глядя как растревоженный медведь и с таким же рычанием в низком голосе, — о том, что мы едем с тобой от самого Новиграда. Я спас тебе жизнь. Опять. А что в ответ? Ты готова выложить все, что угодно Ламберту, которого терпеть не можешь с первой секунды! А я все узнаю случайно. Походя.       Он отвернулся, дернув плечом, когда она открыла было рот.       — Мнение Ламберта меня, знаешь ли, не интересует, — едко сказала она. — И что он обо мне думает — тоже. Так что ему я могу сказать любую правду. Любую.       — А должно быть наоборот, — тихо проговорил Эскель и ушел в лес, к ручью, чтобы набрать воды.