Так не доставайся же ты никому...

Москва встретила Ирину не только семейным теплом, но и привычной рабочей круговертью. Уже на следующее утро после возвращения ей позвонил директор — напомнить о концерте через три дня, о записи на радио, о встрече с журналом, который давно ждал интервью. Ирина слушала, механически кивала, хотя собеседник не мог её видеть, и думала о том, как странно всё изменилось. Раньше работа была её спасением, её отдушиной, её единственной любовью. Теперь же где-то на задворках сознания постоянно пульсировало имя: «Гриша». Они созванивались каждый день. Иногда по нескольку раз. Утром — когда она просыпалась, а у него был уже полдень. Вечером — когда она возвращалась после репетиций, а он только заканчивал рабочий день. Ирина ловила себя на том, что считает часы до каждого звонка, как девчонка, и это было невероятно, невозможно, восхитительно. — Ты как там? — спросил Гриша во время очередного разговора. Его голос звучал чуть глуше обычного — плохая связь, Лондон есть Лондон. — Работаю. Концерт через два дня. Представляешь — я стою на сцене, репетирую, а сама думаю о тебе. — Это плохо? — Это прекрасно. Но отвлекает. Я сегодня дважды забыла слова. — Ты? Забыла слова? — он засмеялся. — Не верю. — Честное слово. Хорошо, что это была репетиция, а не выступление. Представляешь — Императрица стоит перед залом и молчит, как рыба? — Зрелище, наверное, было бы эпичное. Народ бы решил, что это такой новый элемент шоу, немая пауза. – Гриша засмеялся в трубку. — Ой, иди ты, — фыркнула Ирина, но губы её сами собой расплывались в улыбке. — Кстати, о народе, — Гриша помедлил. — Ты говорила с Лалой? Она не передумала насчёт моего приезда? — Не передумала. Даже наоборот — Сашка теперь каждый день спрашивает, когда приедет «дядя Глиша». Он, по-моему, ждёт твоего приезда больше, чем я. — Сильно сомневаюсь. Я тут, знаешь ли, тоже считаю дни. Прошла неделя. За это время Ирина успела дать концерт в «Олимпийском» — и, надо признать, это было одно из лучших её выступлений за последние годы. Зал ревел, цветы летели на сцену охапками, поклонники скандировали, а она стояла в свете софитов и чувствовала, как энергия зала наполняет её, как она снова становится той самой Императрицей, которую знает и любит вся страна. И одновременно — где-то глубоко внутри — она оставалась просто Ирой, которая ждёт звонка от любимого мужчины. Алла позвонила на следующий день после концерта. Она всё ещё была в Нью-Йорке, но уже собирала вещи. — Ирка, я возвращаюсь через три дня, — сообщила она без предисловий. — И у меня для тебя новость. — Хорошая или плохая? — Смотря с какой стороны посмотреть, — в голосе Аллы звучала странная смесь усталости и облегчения. — Я подала на развод. Официально. Филя пока не знает — ему должны вручить бумаги, когда я уже буду в Москве. — Ого. И как ты? — Знаешь... странно. Я думала, будет страшно. Или грустно. Или больно. А на самом деле — пустота. И одновременно — свобода. Как будто я сняла тесные туфли, в которых ходила несколько лет. — Я тебя понимаю, — тихо сказала Ирина. — Когда я развелась с Игорем, чувствовала примерно то же самое. — Вот именно. Ты меня понимаешь. Поэтому я и хочу тебя попросить об одной вещи. — О чём? — Встреть меня в аэропорту. Только ты. Без прессы, без всех этих церемоний. Просто подруга встречает подругу. — Конечно, Алл. Конечно, встречу. В аэропорт Ирина приехала одна. Оставила машину на парковке, надела тёмные очки и постаралась смешаться с толпой — к счастью, в Шереметьево в послеполуденные часы было достаточно многолюдно, чтобы остаться незамеченной. Она стояла у выхода из зоны прилёта, нервно теребя ремешок сумочки, и вспоминала, как сама выходила из такого же выхода неделю назад. Тогда всё было иначе. Тогда она возвращалась из сказки в реальность. А теперь сказка продолжалась — в телефонных звонках, в сообщениях, в ожидании. Алла появилась неожиданно — маленькая, в тёмных очках, в простом чёрном платье, без косметики. Она катила за собой небольшой чемодан и выглядела уставшей, но удивительно умиротворённой. Без своей обычной брони из пафоса и величия она казалась моложе и беззащитнее. Ирина вдруг остро осознала, насколько подруге сейчас нужна поддержка, насколько важен этот момент в её жизни. — Алла! — она шагнула вперёд, и подруги обнялись, застыв в долгом, молчаливом объятии. — Привет, Ирка, — голос Аллы чуть дрогнул. — Вот я и вернулась. Свободная женщина. Почти. — Почти? — Ирина отстранилась и заглянула ей в лицо. — Бумаги ещё не подписаны. Но это формальность. Главное — решение принято. — Пойдём, — Ирина взяла у неё чемодан. — Я отвезу тебя домой. Или хочешь — ко мне? У меня есть травяной чай, тёплый плед и совершенно некому выговориться. — К тебе, — не раздумывая, ответила Алла. — Домой не хочу. Везде его вещи. Я распорядилась их вывезти, но пока... В отель тоже не поеду, там пусто… Не хочу сейчас одна оставаться. — Понимаю. Ко мне так ко мне. В машине Алла закурила, опустив стекло, и долго молча смотрела на пролетающие за окном подмосковные пейзажи. Ирина не торопила её с разговором — она знала, что подруга заговорит сама, когда будет готова. — Знаешь, что самое странное? — наконец произнесла Алла. — Я ведь правда его любила. Когда-то. В самом начале. А потом... потом что-то сломалось. Нет, не сломалось — растворилось. Как сахар в чае. Был — и нет. И я долго не могла признаться себе в этом. Потому что Пугачёва не ошибается. Пугачёва всегда знает, что делает. Пугачёва не выходит замуж за тех, кого потом бросит. А я — вышла. И бросила. И знаешь, что? Я не жалею. Ни о чём. — Ты и не должна жалеть, — Ирина на мгновение оторвала взгляд от дороги, чтобы посмотреть на подругу. — Ты имеешь право на ошибку. Как и все мы. — Имею, — кивнула Алла. — Просто я забыла об этом праве. Забыла, что я — живой человек, а не памятник. Спасибо тебе. — За что? — За то, что напомнила. Своим примером. Своим Гришей. Своим счастьем. Я смотрела на вас там, в Майами, и думала — вот оно. Вот так должно быть. Когда двое смотрят друг на друга и ничего больше не нужно. Ни сцены, ни славы, ни денег. Только быть рядом. — Алл... — Нет, дай договорить, — Алла затушила сигарету и повернулась к подруге. — Я решила: возьму паузу. На год. Может, на два. Поживу для себя. Займусь домом, садом — ты знаешь, я всегда мечтала разбить розарий. Может, альбом запишу — тихий, камерный, не для стадионов, а для души. И никаких мужчин. Вообще. — Совсем никаких? — Совсем. Мне нужно время, чтобы понять, кто я без них. Без Фили, без всех предыдущих. Просто Алла. Не Пугачёва. Просто женщина, которой скоро пятьдесят, и которая хочет тишины. — Я тебя поддержу в любом решении, — Ирина накрыла ладонь подруги своей. — Ты же знаешь. — Знаю. Именно поэтому я тебя и люблю. Дома Ирина заварила обещанный травяной чай, достала из шкафа плед и устроила Аллу на диване в гостиной. За окнами сгущались сумерки, в камине потрескивали дрова, и две женщины — две легенды, сидели, поджав ноги, и говорили, говорили, говорили. Обо всём. О жизни, о любви, о детях, о сцене, о возрасте, о страхах и надеждах. Так, как могут говорить только те, кто прошёл вместе огонь, воду и медные трубы. — А ты что? — спросила Алла, когда её собственная история была рассказана. — Как у вас с Гришей? Когда он прилетает? — Через десять дней. У него там последние дела в Лондоне — передаёт управление партнёру, закрывает контракты. Он сказал, что хочет приехать надолго. Может быть, насовсем. — Насовсем? — Алла присвистнула. — Серьёзный шаг. А ты готова? — Я? — Ирина задумалась. — Знаешь, я думала об этом. Много думала. Мне кажется, я так давно сама по себе. Да, Игорь жил со мной, но это давно был не брак, мы были соседями предоставленными сами себе. А теперь я так привыкла к тишине. К тому, что никто не указывает, как жить. К тому, что можно лечь спать в три ночи и не отчитываться. А теперь... теперь я хочу, чтобы кто-то был рядом. Чтобы спрашивал, как прошёл день. Чтобы ждал меня после концерта. Чтобы обнимал по утрам. — Ого, да ты влюблена по уши, — Алла улыбнулась, но в её глазах не было ни капли насмешки — только искренняя радость за подругу. — По самые уши, — подтвердила Ирина и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает лёгкая тошнота. Она поморщилась и отставила чашку с чаем. — Ты чего? — Алла заметила её гримасу. — Не знаю. Наверное, чай слишком крепкий. Или съела что-то не то. Уже третий день мутит по утрам. — По утрам? — Алла прищурилась. — Ирка, ты меня, конечно, извини, но... когда у тебя последний раз были... ну, эти дни? Ирина замерла с чашкой в руке. Она открыла рот, чтобы ответить, и вдруг поняла, что не помнит. Совершенно не помнит. В Майами всё было как-то не до того — океан, Гриша, Алла, сумасшедший ритм курортной жизни. А после возвращения в Москву она так закрутилась с концертами и делами, что даже не заметила... — Алл, — медленно произнесла она, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле, — ты думаешь?.. — Я ничего не думаю, — Алла выставила перед собой ладони. — Но советую сходить к врачу. Просто чтобы исключить. Или подтвердить. — Боже мой, — Ирина поставила чашку на стол и прижала ладони к щекам. — Алл, мне сорок семь. Сорок семь! Какой... какая может быть... — Моя прабабушка родила пятого ребёнка в сорок девять, — спокойно сообщила Алла. — И ничего — здоровый парень был. Так что не зарекайся. — Но я... я даже не думала... Мы не предохранялись, — вдруг осознала Ирина и покраснела. — Ни разу. Мне казалось — ну какой смысл, в моём-то возрасте... — Вот тебе и смысл, — Алла усмехнулась. — Ладно, не паникуй раньше времени. Может, просто усталость. Но к врачу сходи. Обязательно. — Схожу, — Ирина всё ещё не могла прийти в себя. — Завтра же схожу. Ночью она долго не могла уснуть. Лежала в темноте, прислушиваясь к своему телу, пытаясь уловить хоть какие-то сигналы, хоть что-то необычное. Грудь вроде бы стала чувствительнее — но это могло быть связано с чем угодно. Тошнота по утрам — тоже. Усталость — так она всегда уставала после концертов. Никаких явных признаков не было. Но внутренний голос, тот самый, который никогда её не обманывал, нашёптывал: «А вдруг?» Она представила, как скажет Грише. Как он отреагирует? Испугается? Обрадуется? Они никогда не говорили о детях — точнее, он однажды упомянул, что всегда хотел иметь детей, но тогда речь шла о Сашке, и тема не получила продолжения. Ирина не знала, готов ли он стать отцом. Не знала, готова ли она сама стать матерью. Снова. В сорок семь. После того, как вырастила дочь и уже воспитывает внука. Это было безумием. Абсолютным безумием. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и неуверенности, теплилась крошечная, робкая искра надежды. И, как ни странно, радости. Утром она проснулась от того, что Алла гремела посудой на кухне. Запах кофе — крепкого, свежесваренного — проникал в спальню, и Ирина вдруг поняла, что не может его выносить. Её замутило с такой силой, что она едва успела добежать до ванной. — Ирка? — Алла появилась в дверях ванной с кружкой кофе в руке. Увидев подругу, склонившуюся над раковиной, она всё поняла без слов. — Тааак. Собирайся. Я везу тебя к врачу. — Мне надо на репетицию, — слабо запротестовала Ирина. — Никаких репетиций. Сначала врач. Я сама позвоню твоему директору и всё объясню. — Алл... — Ирка, не спорь со мной. Я, конечно, больше не Примадонна, но орать я не разучилась. Так что вставай, умывайся и поехали. Я знаю хорошую клинику, где умеют держать язык за зубами. Через час они уже сидели в кабинете гинеколога — милой женщины лет пятидесяти, которая совершенно не удивилась, увидев перед собой двух легендарных певиц. — Ирина Александровна, — врач просматривала результаты анализов, — я вас поздравляю. Вы беременны. Срок — примерно три-четыре недели. Ирина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она сидела на кушетке, сжимая в руках край больничного халата, и не могла произнести ни слова. Три-четыре недели. Это значило, что зачатие произошло в Майами. В одну из их безумных ночей. В одну из тех ночей, которые она будет помнить до конца жизни. — Ирина Александровна? — врач заметила её состояние. — Вам плохо? — Нет-нет, — она мотнула головой. — Я в порядке. Просто... это неожиданно. — В вашем возрасте это действительно редкость, но не аномалия, — врач говорила спокойно и доброжелательно. — Беременность протекает нормально, анализы хорошие. Но вам нужно будет особенно внимательно следить за здоровьем — больше отдыхать, правильно питаться, избегать стрессов. Я понимаю, что с вашей профессией это сложно, но... — Я понимаю, — Ирина наконец взяла себя в руки. — Спасибо вам. — И ещё. Я рекомендую вам в ближайшее время решить, готовы ли вы... продолжать. Потому что срок ещё позволяет... — Нет, — резко сказала Ирина, и в её голосе зазвенел металл. — Об этом не может быть и речи. Я буду рожать. Врач внимательно посмотрела на неё, потом перевела взгляд на Аллу, которая всё это время молча сидела в углу кабинета, и кивнула: — Хорошо. Тогда я назначаю вам следующую консультацию через две недели. И выпишу витамины. В машине Ирина долго молчала, глядя прямо перед собой. Алла, сидевшая за рулём, не торопила её. Только когда они выехали на Садовое кольцо, она спросила: — Ну? Что ты собираешься делать? — Рожать, — коротко ответила Ирина. — Я не об этом. Что ты собираешься сказать Грише? Ирина закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Я не знаю, Алл. Я правда не знаю. Он прилетает через девять дней. Сказать по телефону — неправильно. А с другой стороны — как я буду с ним разговаривать все эти дни, зная, что скрываю такое? — А ты не скрывай. Расскажи. Он имеет право знать. — А вдруг он испугается? Вдруг решит, что это слишком? Мы знакомы всего месяц, а тут — ребёнок. Такого даже в мыльных операх не придумают. — Ир, — Алла припарковала машину у обочины и повернулась к подруге. — Послушай меня. Я видела, как Гриша на тебя смотрит. Я видела, как он готов ради тебя бросить свой бизнес в Лондоне и переехать в Москву. Я слышала, как он говорил о детях — о том, что всегда хотел большую семью. Этот человек тебя любит. По-настоящему любит. И он будет счастлив. Может, не сразу — сначала, наверное, будет шок. Но потом — обязательно будет счастлив. Потому что такие, как он, не бросают. Они остаются. Ирина посмотрела на подругу и вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Она не плакала уже очень давно — Императрица не имела права на слабость. Но сейчас, в этой машине, под этот успокаивающий голос Аллы, она разрешила себе эту маленькую слабость. — Спасибо тебе, — прошептала она, вытирая слёзы. — Я не знаю, что бы я без тебя делала. — Пропала бы, — Алла улыбнулась и протянула ей платок. — Как и я без тебя. На то мы и подруги. Вечером, Алла уехала к себе на дачу. Ирина набрала номер Гриши. Она слушала длинные гудки и уговаривала себя, что скажет ему всё прямо сейчас. Что не будет ждать. Что он имеет право знать. — Привет, звёздочка, — раздался в трубке его голос, и Ирина почувствовала, как сердце забилось быстрее. — Как ты? Я как раз думал о тебе. — Привет, — она помолчала. — Гриш, у меня новость. — Хорошая или плохая? — Это с какой стороны посмотреть. Хотя... наверное, хорошая. Очень хорошая. Я... — она глубоко вздохнула. — Я сегодня была у врача. И знаешь... Помнишь, ты говорил, что всегда хотел детей? В трубке повисла пауза — такая длинная, что Ирина уже начала бояться, что связь прервалась. — Ирина, — наконец произнёс Гриша, и его голос звучал как-то странно, — ты хочешь сказать, что... ты... — Да, — тихо подтвердила она. — Я беременна, Гриш. Три-четыре недели. Это случилось в Майами. Снова пауза. Ирина зажмурилась, готовясь к чему угодно — к шоку, к недоверию, к долгой неловкой паузе и вежливым словам о том, что «нам нужно всё обдумать». Но то, что она услышала, заставило её открыть глаза. — Господи, — выдохнул Гриша, и в его голосе явственно слышались слёзы. — Господи, Ира. У нас будет ребёнок? У нас? — У нас, — подтвердила она, и от звука его голоса, от этой радости, прорывающейся сквозь тысячи километров телефонных проводов, ей вдруг стало легко и спокойно. — У нас будет ребёнок. — Я... я не знаю, что сказать. Я сейчас... я сейчас прилечу. Прямо сейчас. К чёрту все дела, к чёрту контракты. Я беру билет на ближайший рейс. — Гриш, подожди, не надо прямо сейчас. У тебя там дела, партнёры... — Какие, к чёрту, дела! — он засмеялся громко, счастливо, почти истерично. — Ира, ты понимаешь, что ты мне сейчас сказала? Ты подарила мне... я даже не мечтал... Мне тридцать шесть, я думал, что уже никогда... — Я тоже думала, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Но вот. — Всё. Я прилетаю. Завтра. Нет — послезавтра. Мне нужно закончить здесь кое-что, но это максимум два дня. А потом я буду с тобой. Навсегда. Ты слышишь? Навсегда. — Слышу, — прошептала она. — Я жду тебя. — Я люблю тебя, звёздочка. Больше жизни люблю. — И я тебя. Она положила трубку и долго сидела в темноте, прижимая телефон к груди. В камине догорали дрова, а внутри неё — крошечная, едва заметная — теплилась новая жизнь. Жизнь, которую они создали вместе. Жизнь, которая изменит всё. И это было прекрасно.