Так не доставайся же ты никому...

Три дня до прилёта Гриши тянулись невыносимо медленно. Ирина всегда считала себя терпеливой женщиной — годы на сцене научили её ждать: выхода, реакции зала, нужного момента. Но это ожидание было другим. Оно было наполнено тревогой пополам с радостью, страхом пополам с надеждой. Она ловила себя на том, что постоянно смотрит на часы, считает минуты, представляет, как он выйдет из зоны прилёта — кудрявый, улыбающийся, родной. Игорь больше не появлялся. После того телефонного разговора он исчез так же внезапно, как и возник. Ключи, правда, не вернул, и Ирина распорядилась сменить замки — на всякий случай. Она не боялась его, но знала, на что способны отчаявшиеся мужчины, особенно те, что привыкли получать желаемое любой ценой. Работа отвлекала. Концерты шли один за другим, и каждый требовал полной отдачи. Ирина научилась справляться с токсикозом — перед выходом на сцену она съедала несколько солёных крекеров и делала маленький глоток имбирного чая, который заваривала Лала (дочери она сказала, что это для связок). Костюмы стали чуть свободнее в талии, но это пока никто не замечал. Она по-прежнему двигалась по сцене легко и уверенно, пела в полную силу, и никто — ни зрители, ни коллеги, ни даже директор — не догадывались о том, что скрывает Императрица. Только однажды, на концерте в Петербурге, случился момент, который заставил её сердце замереть. Она исполняла «Угонщицу» — свою визитную карточку, песню, которую знала наизусть до последней ноты, — и вдруг, в середине второго куплета, почувствовала резкую слабость. Перед глазами поплыли круги, микрофон в руке показался свинцовым. Она пропустила долю такта, но тут же взяла себя в руки, улыбнулась, сделала шаг вперёд — и продолжила, словно ничего не случилось. Зал ничего не заметил. А вот Алла, которая была на концерте в качестве гостьи, заметила. — Ты чуть не упала, — сказала она после выступления, когда они сидели в гримёрке. — Я видела. — Ничего подобного, — Ирина снимала макияж, стараясь не встречаться с подругой глазами. — Просто каблук подвернулся. — Ирка, не ври мне. Я знаю, что такое беременность. У меня у самой Кристина. — У тебя Кристина была сто лет назад, — отмахнулась Ирина, но Алла уже пересела ближе и взяла её за руку. — Ты перерабатываешь. Это опасно. Что говорит врач? — Врач говорит, что всё в порядке. Просто нужно больше отдыхать. — А ты отдыхаешь? Ирина промолчала. Она знала, что Алла права. Она действительно перерабатывала. Но что ей оставалось? Отменить концерты? Подвести людей, которые рассчитывали на неё? Объявить всей стране, что Императрица уходит в декрет? Это было немыслимо. По крайней мере, пока. — Ещё немного, — сказала она наконец. — Через месяц тур заканчивается. Потом я возьму паузу. Обещаю. — Смотри у меня, — Алла погрозила пальцем. — Если что-то случится — я тебя сама в больницу отвезу. И Грише позвоню. — Не надо Грише. Он и так волнуется. — Правильно волнуется. Потому что ты, Ирка, совершенно не умеешь себя беречь. День прилёта Гриши наступил раньше, чем она ожидала. Ирина проснулась в шесть утра — тошнота была особенно сильной, пришлось полчаса провести в ванной, прежде чем она смогла нормально дышать. Потом надела своё любимое платье — свободное, струящееся, изумрудного цвета, — и долго стояла перед зеркалом, разглядывая себя. Живот ещё не был заметен, но она знала, что это ненадолго. Ещё пара недель — и скрывать беременность станет невозможно. В аэропорт она приехала за час до приземления рейса. Нервничала, как девчонка перед первым свиданием. Ходила взад-вперёд по залу прилёта, теребила ремешок сумочки, поправляла волосы. Она не видела его почти месяц — долгий, бесконечный месяц, наполненный телефонными разговорами и пустотой его отсутствия. И вот наконец на табло загорелась надпись о прибытии рейса из Лондона. Он появился в толпе пассажиров — высокий, кудрявый, в лёгком светлом костюме, с небольшим чемоданом в руке. Ирина заметила его первой и на мгновение замерла, не в силах сделать шаг. А потом он тоже её увидел — и улыбнулся. Так, как умел только он — широко, открыто, счастливо. И она побежала. Забыв про каблуки (она всё-таки надела небольшие, вопреки его просьбам), забыв про приличия, забыв про всё на свете. — Гриша! — она влетела в его объятия, и он подхватил её, закружил, прижал к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. — Звёздочка моя, — прошептал он, зарываясь лицом в её волосы. — Наконец-то. Наконец-то я с тобой. Они стояли посреди зала прилёта, обнявшись, и люди обтекали их со всех сторон, кто-то улыбался, кто-то хмурился, но им было всё равно. Ирине казалось, что она снова может дышать полной грудью — впервые за этот долгий месяц. — Ты на каблуках, — заметил Гриша, отстраняясь и оглядывая её с ног до головы. — Мы же договаривались. — Я на маленьких каблуках, — возразила она. — Это совсем другое дело. — Маленькие каблуки — это всё равно каблуки. Я тебя дома запру и всю обувь на шпильках выброшу. — Только попробуй, — она засмеялась и притянула его к себе для нового поцелуя. В машине, по дороге в город, Гриша держал её за руку и не отпускал ни на секунду. Он задавал тысячу вопросов — как она себя чувствует, что сказал врач, не устаёт ли, не мучает ли токсикоз, — и Ирина отвечала, смеясь и чувствуя, как напряжение последних недель постепенно отпускает. — А как Лала? — спросил он. — Ты ей сказала? — Ещё нет, — Ирина вздохнула. — Я решила, что скажу ей, когда ты приедешь. Вместе. Так будет правильнее. — Правильнее, — согласился он. — Когда? — Через пару дней. У них с Артёмом как раз выходной. Я пригласила их на ужин. — Значит, уже скоро знакомство с семьёй, — Гриша улыбнулся, но Ирина заметила, как он чуть крепче сжал её руку. — Волнительно. — Ты справишься. Сашка уже готов тебе экзамен устроить, помнишь? — Помню. Машинки, прятки, сказка на ночь. Я подготовился — скачал три новых сказки. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Хочу произвести впечатление. Начиная с младшего поколения — это верная стратегия. Ирина засмеялась, представив, как Гриша сидит в Лондоне и читает детские сказки, чтобы впечатлить трёхлетнего мальчика. От этой картины веяло такой нежностью и теплом, что у неё на глаза навернулись слёзы. — Эй, ты чего? — он заметил её состояние. — Ничего. Просто... я так рада, что ты здесь. Так рада. Он поднёс её руку к губам и поцеловал — нежно, бережно, словно она была самой большой драгоценностью в его жизни. Дома их встретила тишина. Она провела Гришу по дому — показала гостиную с камином, кухню, где она любила готовить по утрам, спальню с огромной кроватью и видом на сад, кабинет с роялем. Он ходил по комнатам, разглядывал фотографии на стенах, награды за стеклом серванта, и всё время держал её за руку, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему отвернуться. — Здесь очень... по-домашнему, — сказал он, когда они вернулись в гостиную. — Уютно. Не так, как в моей лондонской квартире. Там всё холодное, стерильное. — Теперь это и твой дом тоже, — тихо сказала Ирина. — Если ты этого хочешь. Гриша повернулся к ней и долго смотрел молча. А потом встал на одно колено — прямо там, посреди гостиной, перед камином, в котором ещё не горел огонь. — Ирина Александровна Аллегрова, — произнёс он торжественно, и в его голосе не было ни капли шутки, только серьёзность и любовь, — я знаю, что мы знакомы всего месяц. Знаю, что это безумно быстро. Знаю, что у тебя за плечами четыре брака, и ты, наверное, больше не веришь в сказки. Но я прошу тебя — стань моей женой. Не сейчас. Не завтра. Когда будешь готова. Хоть через год, хоть через пять. Но стань. Потому что я хочу прожить с тобой всю оставшуюся жизнь. Хочу растить нашего ребёнка. Хочу быть с тобой в горе и в радости, на сцене и за кулисами, в Москве, в Лондоне, где угодно. Я люблю тебя. Ты — всё, что у меня есть. Ирина стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не могла произнести ни слова. Она просто смотрела на него — на этого удивительного мужчину, который появился в её жизни так неожиданно и перевернул всё с ног на голову, — и понимала, что ответ у неё уже давно готов. — Да, — прошептала она. — Да, Гриша. Я согласна. Он поднялся с колена и заключил её в объятия — осторожно, помня о её положении, но так крепко, словно хотел защитить от всего мира. А потом поцеловал — долго, нежно, словно скрепляя печатью это обещание. — Я люблю тебя, — сказал он, отрываясь от её губ. — Больше жизни люблю. — И я тебя, — ответила она. — И я. Они сидели на диване перед камином, завернувшись в один плед на двоих, и говорили, говорили, говорили — о том, какой будет их свадьба (тихой, только для самых близких), о том, где они будут жить (пока в Москве, а там видно будет), о том, кого она родит — мальчика или девочку (Гриша мечтал о дочке, но говорил, что будет рад любому). Ирина чувствовала, как внутри разливается давно забытое спокойствие — то самое, которое бывает только тогда, когда ты на своём месте, со своим человеком. — Кстати, — вдруг сказал Гриша, — ты ведь так и не сказала Лале? Про беременность? — Нет. Я же говорю — хотела, чтобы ты был рядом. — Я рядом. —Вот познакомитесь и всё расскажем, — Ирина поцеловала его в щёку.— И ещё кое-что. В понедельник у меня последний концерт в Москве перед большим туром. Я хочу, чтобы ты пришёл. Увидел меня на сцене. Впервые. — С удовольствием. Мне кажется, это будет грандиозно. — Постараюсь, — она улыбнулась. — Для тебя — особенно. Ночью, лёжа в постели в его объятиях, Ирина думала о том, как странно и удивительно повернулась её жизнь. Она приехала в Майами уставшей, разочарованной, уверенной в том, что её личное счастье осталось где-то в прошлом. А вернулась — другой. Любимой. Любящей. Беременной. Почти замужней. Это было похоже на чудо. На настоящее, самое подлинное чудо, которое только может случиться с человеком. Гриша уже спал, тихо посапывая ей в макушку. Его рука лежала на её животе — защищая, оберегая, словно он уже сейчас обещал их ребёнку, что всегда будет рядом. Ирина улыбнулась в темноту и закрыла глаза. Завтра будет трудный день — знакомство с Лалой, разговор, который изменит всё. Но сегодня, в эту минуту, она была счастлива. Абсолютно, безоговорочно счастлива.