Время разрушать и время строить

Проснулся Ньют с больной головой, полной плохих предчувствий. Он неторопливо поднялся, оделся и проследовал на кухню. Лита была уже там. — Утра, — бросила она полусонно, помахав палочкой. На сковородке перед ней скворчала яичница. — Под окно приходила кошка, я поделилась с ней беконом. Кстати, ты похож на взъерошенного авгура. Ньют пялился на неё, всю в цветах, которыми был вышит её шёлковый халат в восточном стиле. Смысл слов дошёл до него не сразу. Он спешно пригладил волосы. — Ещё я не говорила… Мне Тесей вчера написал. Ньют очнулся. — Написал?.. — Да, это наверняка был он, больше некому. В Министерстве добровольцев из магов объявили преступниками, а значит, нам придётся уехать как можно быстрее. — Она неискренне улыбнулась. — Ну вот! Теперь ты сможешь снова жить один. Ньют не выдержал — поднявшись со стула, он обхватил её талию, прижал Литу к себе. Горьковатый запах духов, обычно слабо ощутимый, усилился стократ. — Не уезжай, — попросил Ньют. — Пожалуйста. Она отвела взгляд. Ньют в каком-то помрачении склонился, потянулся поцеловать, но Лита вывернулась и остановила его — пальцами, положенными на его губы. А после сняла с талии ослабевшую ладонь Ньюта и прижала к своим губам. — Если бы я не уезжала, то, может быть… — сказала она, отпуская ладонь. — Но лучше, если я не буду иметь ни перед кем обязательств вернуться. Так легче. — Кому легче? — спросил расстроенный Ньют. — Я ведь всё равно буду тебя ждать. — Не стоит. Она вывернулась из его объятий. — Я уеду через пару дней, — произнесла Лита. Голос её обретал прежнюю твёрдость. — Когда соберём всех наших. Буду рада, если вы с Тесеем меня проводите. — Конечно, — пробормотал Ньют, снова садясь: ноги стали плохо его держать. — Ты ведь знал, что я скажу, Ньют. — Разумеется. Брови её сошлись на переносице, но выглядела Лита скорее обеспокоенной, чем сердитой. — Завтрак готов, — объявила она спустя минут пять неловкого молчания и ушла со своей порцией наверх, в собственную спальню. Ньют же, уныло поковырявшись в беконе, отставил тарелку и начал собираться. В висках всё ещё стучало, так что он решил пройтись, но вместо парка завернул на соседние улочки. Вдруг на перекрёстке он услышал неясный шум множества голосов. Ньют посмотрел на часы: время у него ещё было. На Довхаус-стрит он влился в толпу, которая всё прибывала и прибывала. Поток людей, уплотняясь, нёс его к тупику, где, насколько помнил Ньют, располагалась маленькая кондитерская. Он уже разглядел ярко-жёлтую вывеску над магазинчиком, как вдруг внимание его привлекли дубинки в руках некоторых маглов. Толпа одобрительно взревела, встречая людей с дубинками как желанных гостей. Над головой Ньюта пролетел булыжник, врезался в кирпичную стену у магазина, едва не задев передние ряды собравшихся. — Что здесь происходит?! — воскликнул Ньют, рефлекторно прикрывая голову. Ему никто не ответил. «Ай!» — воскликнули рядом, пролетела палка, и тут же раздалось дребезжание стекла. Люди напирали сзади, наступали на пятки. — Валите из Англии! — Поганые фрицы! Мелкие камни с дробным стуком ударялись о витрину, появились первые трещины. Ньют, не зная, как сбежать отсюда без магии, беспомощно наблюдал за творившимися беспорядками, порождёнными страхом и ненавистью. Словно издёвка, привет из недавнего прошлого, развевалась оторвавшая растяжка с ещё различимой рекламой нюрнбергских пряников, глазурь на которых повторяла цвета британского и немецкого флагов. Но тут подскочил вихрастый мальчишка с большой жестяной банкой — и добрый галлон густой краски взметнулся красивой алой дугой, прежде чем запачкать и витрину, и растяжку пятнами, похожими на кровь. Толпа одобрительно взревела, качнулась, и Ньют ухватился за чей-то пиджак, пытаясь устоять. Он коснулся волшебной палочки, спрятанной под пиджаком, но рядом кто-то неодобрительно зацокал. Чужие пальцы легли на руку Ньюта, и неизвестный волшебник с взъерошенной шевелюрой и следом на лбу, будто от шляпы, мотнул головой. Ньют опустил руку и затравленно огляделся. Это был не тот Лондон, который он знал. Ньют не мог поверить, что люди, которых он видел каждый день, когда решал дойти до Министерства пешком, теперь были тут с искажёнными от гнева лицами. Дребезжание стекла вплелось в шум множества криков, передние ряды переругивались с немцами — владельцами магазина, и всё выше, всё неистовее становились возгласы на немецком. Мужчина в простой куртке рабочего схватил за плечи прижавшуюся к витрине женщину, и она захлебнулась криком, забилась в его руках, как птица. Тут же над толпой пролетел кирпич и врезался в витрину с оглушающим звоном — теперь уже стекло не устояло. Осколки падали и падали. — Бобби пришли! — Бобби! Бежим! Полицейские приближались с соседних улиц, их чёрную, наглухо застёгнутую форму и высокие шлемы нельзя было перепутать ни с чем. Они разгоняли толпу властными криками, а особенно несговорчивых хватали, заламывая руки — но чего они ждали до этого? Где они были? — А вот теперь и нам пора, — тихо сказал волшебник и, не слушая путаных возражений, взял Ньюта под руку. Шум мгновенно стих, а от спешной аппарации заложило уши. Едва Ньют ощутил под ногами твёрдую поверхность, он качнулся в сторону, вырываясь из хватки. — Тихо, парень! Мы уже далеко от маглов, — произнёс волшебник, мгновенно наколдовывая себе новую шляпу — такую же алую, как краска, которая расцветила пятнами магазинчик ни в чём не повинных немецких торговцев. Ньют прислонился к знакомым стенам Министерства магии, перевёл дух. — Спасибо, — сказал он, — но я тоже сдавал экзамен на владение аппарацией. Волшебник не удостоил вниманием его реплику. Хмурясь, он рассматривал свою новую шляпу, и тут лицо его просветлело. Палочка снова появилась из-под пиджака, и по краю полей возник светлый ободок, в тон молочного цвета галстуку. — Мда-а, — протянул волшебник. — Прогулялись перед новым рабочим днём… Ньют заторможено кивнул. — Чёрт-те что творится в мире, — продолжил волшебник. — Вы слышали про Германию? Нет? И хорошо, что не слышали. Как теперь наших оттуда вытаскивать… С этой загадочной фразой он снова аппарировал. Ньют посмотрел на часы — оказалось, что рабочий день уже минут десять как начался. Ньют ворвался в кабинет, перевёл дух. — Привет, Винсент, ты не поверишь, что я видел… — Ну нет, — ответил ему скорбный голос. — Это ты не поверишь. Винсент выглядел как бассет-хаунд — у него были такие же грустные глаза, но вместо поникших ушей по краям лица висели длинные пряди незабранных волос. — Наш Эрл-то, — сказал Винсент. — Вот он всё болел и болел. И мы думали, что отлынивает, гад такой. — А разве нет? — А оказалось вот, что нет. Умер Эрл, да. От обсыпного лишая помер. — Н-но мы… — начал Ньют, пробираясь к своему месту и переступая через разбросанные бумаги — видимо, у Винсента был свой способ выразить горе. — Мы же никогда не видели у него пятен… — Так потому-то он и не появлялся сто лет! Ну что ты глупый такой, парень. — Винсент вздохнул. — Так что я б на твоём месте проверился в Мунго. Ну знаешь, на всякий случай. Ты мне тут не помирай. У меня, — он неторопливо достал новую модельку метлы, пока нераскрашенную, — не так много коллег, чтобы ими разбрасываться. Он поставил на стол свои баночки. В кабинете остро запахло «Лучшими волшебными красками миссис Пиклз». Ньют открыл было книгу, но написанное проходило через голову, не оставляя в памяти следов. Феникс на иллюстрации уже несколько раз успел постареть и снова возродиться из пепла, когда Ньют принял решение. — К чёрту всё, — сказал он вслух, поднимаясь из-за стола. Винсент одобрительно кивнул. — Да-а, понимаю тебя. Иди. Выпей, что ли — никто всё равно не заметит. Ты пьёшь-то вообще? Есть тебе семнадцать? Ньют проигнорировал его вопрос и поспешно вышел в коридор. Он сам не знал, что искал, просто был настолько взбудоражен утренним происшествием, что не мог сидеть на месте. Не зайти ли к Тесею?.. Стоп, они же сейчас в ссоре. Ньют остановился на полпути к лифтам и услышал разговор двух леди. Они шли к выкрашенному в жёлтый коридору подразделения существ. — …и у Энни остался в Австро-Венгрии муж! Его второй день не выпускают домой. Попробуешь взять портал туда — как на умалишённую посмотрят. И вот что ей, бедняжке, делать? — Какой ужас. Правильно тогда «Пророк» говорил про Эвермонда. Теперь это и наша война тоже! Их каблучки быстро стучали по полу, затихая, пока Ньют осознавал сказанное. Так вот на что пожаловался волшебник в цилиндре… Пока он размышлял, сзади раздался знакомый голос, и Ньют отдал бы что угодно, чтобы его не слышать: — На этом этаже работают один или два рыжих худощавых парня. Не видели таких? Гриммсон. Ньют заметался, нырнул в коридор, но успел различить среди шума голосов радостное: — А, вы про Скамандера? Ну да, есть тут такой, в бюро переселения эльфов. Про второго не в курсе, но, кажется, у этого Скамандера был брат. Ньют быстро прошмыгнул между двумя разговаривающими волшебниками, обогнул начальницу, поздоровавшись, и с ужасом понял, что единственный путь из этого коридора вёл в его кабинет, находящийся в тупике за поворотом. Ньют замедлил шаг. Чему быть, того не миновать. — Здравствуйте, — пробормотал Ньют у двери, когда Гриммсон появился из-за угла. — Вам чем-нибудь помочь? — Ничем, малец, — хмыкнул Гриммсон, рассмотрев его с головы до ног. — А хотя… Мы не могли где-нибудь встречаться? В Оттери-Сент-Кэчпоул? — Сомневаюсь. Я там не живу. Входя в кабинет, Ньют чувствовал как никогда тесную связь со своим прозвищем, потому что был он теперь не иначе как пойманным в ловушку кроликом. Гриммсон не любил, когда ему мешали, и ещё меньше он любил проваливать заданную ему работу. — Нагулялся? — спросил Винсент. — Теперь меня пусти. — Нет! — запротестовал Ньют, которому не улыбалось оставаться одному в кабинете, куда мог зайти Гриммсон для более подробных расспросов. — В смысле… может, в плюй-камни? — предложил он поспешно. — Давно не играли. — Ну, коль предложил… Ньют без энтузиазма разглядывал появившийся из ящика стола набор и думал, чем же аукнется ему эта поездка, в которой он перешёл Гриммсону дорогу.

* * *

На вокзале Ватерлоо грохотали отбойные молотки, от которых закладывало уши — перестройка шла полным ходом. Несмотря на это, вокзал продолжал работать, и поезда точно так же прибывали на него, разве что в меньшем количестве. Большие, свешивающиеся с балок лампы освещали красные вывески с названиями платформ, и указатели поездов под часами маслянисто блестели в этом свете. Люди прогуливались вдоль перронов, с любопытством поглядывая в сторону большой толпы новобранцев, которая росла буквально с каждой минутой. Ньют двинулся к ним. Литу он нашёл быстро. Она стояла чуть в стороне рядом с Тесеем и уже была в форме медсестры. Ньют поздоровался кивком. — Так ты медсестрой? — поинтересовался он. — Ни за что, — откликнулась Лита. — Просто не было другой магловской формы — среди них считается, что женщинам не место на фронте. Ах да, вот мои друзья! Ньют обернулся. Из всех ему улыбнулся только седеющий клерк, которого форма неожиданно превратила в щеголеватого офицера средних лет. В дуле его винтовки торчали цветы. — А, вы братья? — лениво поинтересовался юноша, немногим старше Ньюта и смахивающий на слизеринца. Ньюту он не понравился. — Твой братец нас выдал, знаешь. Ньют обратил к Тесею непонимающий взгляд, но Тесей не стал спорить. Это Ньюта смутило, и он решил, что расспросит позже. Военный оркестр, занявший разом две скамьи, заиграл «День святого Патрика». К тому юноше-слизеринцу вдруг подошла девочка, сунула несмело в руки что-то в блестящей обёртке, похожее на пряник. Юноша слегка смутился и вполголоса поблагодарил, погладив девочку по плечу. Вместе с военными на вокзале прибывало и ребятни. Дети приходили поглазеть на полк, на новёхонькую форму и светлые, блестящие приклады винтовок. Скучающие солдаты давали потрогать свои каски и иногда гонялись со смехом за ребятами, которые делали вид, что пытаются эти каски стащить. Некоторые солдаты сами казались немногим старше этих детей. Ньют приметил одного парнишку, который, учись он в Хогвартсе, был бы курсе на пятом. Казалось, ничто этого юного солдата не беспокоило: он так же, как и другие, принимал цветы от женщин и любовно прижимал к себе винтовку, словно боялся, что её умыкнут. Ньюту было неуютно. Всё выглядело как праздник, но праздником он происходящее не воспринимал. — Эдмунд, Тесей, пожмите друг другу руки! — воскликнула Лита, силясь перекричать оркестр. — Ну же! Тесей ведь извинился! — А за что? — спросил Ньют, не выдержав, но ему не ответили. Тесей первым протянул ладонь слизеринцу, которого, похоже, и звали Эдмунд. Тот с неохотой её пожал. А потом Тесей зачем-то отвёл Литу в сторону и стал что-то втолковывать ей. Ньют приблизился, и брат недовольно поджал губы. — Только не говорите мне, что и вы поругались, — произнесла Лита, переводя взгляд с одного лица на другое. — Пустое, помиримся. Ньют, можно побеседовать с Литой? — Пожалуйста, — кивнул Ньют, но не ушёл. С каких пор у брата и Литы появились от него секреты? — Ньютон. — Мне не десять лет, чтобы ты меня полным именем пугал. Я тоже хочу послушать и узнать, почему ты перед тем парнем извинялся. — Мы сейчас о другом, Кролик. Лита прыснула: — Кролик? — Прозвище, — пояснил Ньют с лёгким раздражением. — Не понимаю, почему у вас какие-то тайны, о которых я не знаю. Тесей снисходительно похлопал его по плечу, словно Ньют всё ещё был школьником, лезущим в разговоры взрослых. — Ну, как хочешь, — сказал он и повернулся к Лите: — У меня был разговор с неким мистером Трэверсом из Бирмингемской оружейной компании… Лицо Литы превратилось в маску. — И что же этот мистер Трэверс? — Говорит, ты выполняла его поручения. — Возможно. — Вы похожи на двух шпионов, — брякнул Ньют, закрывая уши, так как оркестр прошёл совсем рядом, бомбардируя органы слуха звуками духовых инструментов. — Ну так как, много оружия получилось заколдовать? — поинтересовался Тесей, доставая сигарету и закуривая. Ньют тихо хмыкнул: он-то знал, что в такие моменты Тесей курит лишь затем, чтобы произвести впечатление. Курение ему шло и делало старше. — Совсем немного. Это ты арестовал мистера Трэверса? — Нет, — ответил Тесей. — Это сделал не я. Он подтолкнул Ньюта к толпе, выходя из-за колонны. — Потом всё объясню, Кролик, но не здесь. Мириться будем? Ньют оглянулся на одинокую Литу. — Будем, — сказал со вздохом. — А то Лита расстроится. Не хочу её расстраивать сегодня. Он улыбнулся Тесею уголком рта, и тот привычно положил пятерню на его волосы, поворошив их. В последний год долго дуться на Тесея стало совершенно невозможно. — Не сердись на наши секреты, — произнёс Тесей мирно, словно услышав мысли. — Дела рабочие. Поезд выпустил густой клуб пара. Товарняк постепенно начал наполняться солдатами. Среди звуков вокзала возник новый — женский плач, он вытеснил бравурные звуки оркестрика, и всё происходящее стало восприниматься совсем в другом ключе. Мужчины в форме, всего минуту назад такие весёлые, теперь тоже утирали невольные слёзы. Даже дети притихли. Казалось, Тесей знал и товарищей Литы: он перекинулся парой слов с высокой худой женщиной, игнорируя нависшего над ними дюжего мужчину. А ведь рост Тесея не позволял кому-либо нависать над ним, разве что отцу… — Скоро отправление, — сказала Лита из-за спины. Она вертела в руках перчатки, всё не надевая. Как будто стоит их надеть — и пора будет по-настоящему прощаться. — Ты хотя бы знаешь куда? — взволнованно спросил Ньют. Лита покачала головой. — Западный фронт. Говорят, во Францию или Бельгию… Ньют потеребил пуговицу пальто и тут же хлопнул себя по лбу. Осторожно засунув пальцы в карман, он вытащил лечурку. — Ленни тоже хочет сказать «пока», — произнёс он с глупой усмешкой, которой мысленно ужаснулся. Но Лита была в восторге. — Ты его принёс! Как замечательно. — Ленни переполз на её ладонь и поспешил спрятаться от холода в рукаве. — Нет, малыш, не устраивайся там. Теперь ты остаёшься с Ньютом навсегда. — Может, ещё встретимся, — сказал Ньют, смотря на плиты перрона, и тут же поправился: — Наверняка встретимся. Вдруг Лита обняла его, склоняя к себе, и неожиданно рядом охнул Тесей. Смеясь, Лита звонко чмокнула в щёки обоих. — Почему-то очень хотелось это сделать, — сказала она, словно оправдываясь, и грустно улыбнулась. Тесей с глупым видом тронул щёку. Ньют подозревал, что выглядит не лучше. Лите уже вовсю махали из товарняка, а на вокзале затянули «Землю надежды и славы» — пели и солдаты, и провожающие. Старый мир стремительно рассыпа́лся и тонул в звуках народного гимна, приветствующего войну как заклятого друга. Впервые Ньюту стало стыдно, что уезжала Лита, а они — оставались.

* * *

Ноябрь 1913 г. Нерей оглянулся и сделал неуверенный шаг. Потом ещё один. А потом ринулся вниз по холму с замирающим от восторга сердцем. Ни мама, ни папа не видели его, а значит, он сможет вволю исследовать старую деревню, а может, даже найдёт там что-нибудь потрясающее — например, волшебную палочку. А вдруг кто-нибудь забыл её в спешке? Мама говорила, из Гринкасла многие уезжали поспешно, когда рядом начали прокладывать большую дорогу. Очень уж привыкли к спокойной тихой жизни, объясняла она. Нерей недоумевал, потому что ему как раз казалось, что в Бларни было очень скучно и тихо. И играть не с кем, в отличие от Лондона. Летом становилось веселее — ведь и Ньют возвращался, и Тесей был рядом. А теперь все снова разъехались, мама с папой ругались день за днём, тётя Октавия приезжала редко, а её дочка Диана задирала нос и говорила по секрету, что у них в Дублине дом в сикстиллион раз лучше, и вообще рядом с ними даже феи живут, очень красиво светятся по вечерам. Нерей слушал и завидовал. Он тоже хотел в Дублин посмотреть на светящихся фей. Найти бы волшебную палочку… Тогда можно будет позаимствовать из библиотеки книгу заклинаний и разучить какое-нибудь тайком, а потом показать маме с папой. Они обрадуются и перестанут ссориться. Или отправят в Хогвартс пораньше. Под конец холм стал таким крутым, что Нерей скатился с него кубарем. Он сумел затормозить, схватившись за ветку куста, и перевёл дух. Изгородь была совсем близко, ещё немного — и он мог врезаться в неё головой. Нерей поднялся, отряхнул грязь с колен. Ничего, на тёмных брюках почти не видно пятен, мама даже не заметит. И к тому же надо спешить. Он приподнялся на цыпочки и заглянул за изгородь — с трудом, потому что кустарник разросся так буйно, что было не подобраться. Нерея встретили два немигающих кошачьих глаза. — Привет, — сказал он. Жёлтые глаза прикрылись, и кошка зевнула, а после шмыгнула вглубь кустарника. Нерей увидел её пёструю шёрстку уже у стены дома — когда-то белой, но дожди вымыли цвет до изначального, грязно-голубого. — А не та ли ты кошка, которую Ньют дома прятал? — спросил Нерей и сам себе ответил: — Наверняка та самая. Её же в деревню отдали. Он подёргал за плетение изгороди, выискивая слабые места. Пролез с трудом, поцарапавшись о кустарник, и наконец смог выпрямиться в полный рост. Нерей поозирался по сторонам, раздвигая ветви яблоневого дерева, но кошки как не бывало. — Кис-кис, — позвал он, снимая мелкий сучок, упавший на макушку. — Вот ты где! Кошка уже сидела на карнизе, но не успел Нерей подойти, как она перемахнула через разбитое окно внутрь. Здорово! Теперь он сможет залезть в дом, и даже по уважительной причине. Нерей подтянулся на руках и ухватился за обрывок шторы, заглянул в окно. Кажется, это была чья-то спальня: в ней стояла кровать с раскисшим покрывалом, на котором уже вовсю рос мох. В дальнем углу был большой комод, покосившийся, но от того не менее интересный. Мама, например, в комоде хранила семейные реликвии, неподвижные фотографии из Америки и разные безделушки, которые Нерей очень любил разглядывать. Он вмиг забыл о кошке. С усилием Нерей забрался на подоконник и спрыгнул, отмахнувшись от странной красноватой завесы, которая паутиной липла к его рукам и лицу. Пол страшно скрипел под ногами, доски прогибались, но он шагал осторожно, пока, наконец, не добрался до комода. Нерей положил руку на полированное дерево. Странно, но оно было тёплым. Кошка сверкнула из коридора жёлтыми огоньками глаз и снова пропала, а Нерей на ощупь повёл рукой по комоду. Большие часы, статуэтка — ну-ка, что это? Поднеся статуэтку к окну, Нерей восторженно присвистнул: дракон! Потрясающе! Рукавом он отёр грязь и опознал украинского сталебрюха. Надо будет показать Ньюту, когда тот вернётся на Рождество. Статуэтка перекочевала в карман, и Нерей с удвоенным усердием зашарил руками по комоду. Наверху больше ничего не обнаружилось, и он подёргал за ручку верхнего ящика. Тот отказался поддаваться. Нерей дёрнул сильнее… Ящик открылся так резко, что Нерей выпустил ручку и упал на пол, отозвавшийся недовольным старческим треском. Внутри что-то ярко вспыхнуло красным, свет разрастался, становясь оранжевым по краям, как пламя. Нерей поднялся и опасливо заглянул в комод. Единственное, что он успел заметить — это большую шкатулку с красным бархатным верхом. А потом волшебное пламя тронуло его руку и дотянулось до длинной царапины, которую оставила ветка. Нерей громко закричал: было очень больно, царапину словно прижгли раскалённой кочергой! Он отшатнулся и, едва не застревая ногами в дырах пола, бросился к окну, вылез наружу и стремглав кинулся домой. Его отсутствие осталось незамеченным, и Нерей, баюкая руку, заглянул в гостиную. Царапина неожиданно потемнела и затянулась, но красноватый след остался на руке, пульсируя. А ещё она болела… Нерей спрятался за дверью и высунул голову. Он увидел маму — она стояла спиной к нему, разговаривая с отцом. — …И ты вознамерился все деньги отдавать в ваше новое Министерство магии, так, что ли? Ты сдурел, Нерей? Нерей вздрогнул и снова спрятался, но быстро понял, что мама обращалась к папе. — Конечно нет! Милая, я отдаю столько, сколько нужно, и это не подлежит обсуждению. Мама воздела руки к небу, сделала несколько стремительных шагов по комнате. — Если бы я знала… Если бы я знала, что ты совсем свихнёшься со своими идеями… — Так оставалась бы в Америке! — Ты же меня увёз! К лучшей жизни, ты говорил! И где мы теперь? Дети не хотят с нами разговаривать, и мы одни — в этой глуши… Гиппогрифов ты продал… — Я оставил твоего любимчика Ястреба, что тебе ещё надо? Нерей тихо сделал шаг назад, и ещё, пока не вышел из гостиной. Он постоял в холле, бездумно гладя царапину. Им сейчас не до него. Мама расстроена, а если узнает, что он ходил в Гринкасл, то ещё больше расстроится и, может, даже будет плакать. Нет, не стоит ничего говорить. Боль потом пройдёт сама, а если намазать настойкой растопырника, как мама делала, то царапина совсем затянется, и всё будет хорошо! Приободрившись, Нерей стал подниматься в ванную. Странно, почему-то шаги давались тяжелее, чем прежде.